Глава 4

0.00
 
Глава 4

Я проснулась от знакомого голоса, звенящего над ухом:

— …Идут Шон и убер-Юстас. Латимер, раз уж вы проснулись, идете со мной.

Под моей головой зашевелилось что-то твердое. Я продрала глаза и поняла, что спала на коленках Вайде. Наверно, во сне сползла в лежачее положение.

— Нужно было меня разбудить.

— Латимер, побыстрее! — Вудгерти ждал у выхода из вагона.

До меня, наконец-то, дошло, что я должна идти с ним в паре в караул.

— Вайде, присмотри за убер-Клайдом, — попросил оберст.

Свет ударил по глазам, как только я вышла на переходную площадку. Вдохнуть свежего воздуха оказалось неожиданно приятно. Я сняла берет, чтобы ветер потрепал волосы. Поезд шел среди широких желтых полей.

— Сможете перебраться по сцепке?

Вудгерти в два прыжка перемахнул на соседнюю платформу с бруствером из мешков с песком и протянул мне руку. В этот раз получилось без хруста костей.

Оберст отправил Ортмана и убер-Оскара в вагон, поставил винтовку к стенке из мешков и уселся на пол. Я подставила лицо встречному ветру. Теплый, напористый, он приносил такой сладкий аромат с полей, что было трудно дышать.

— Не простудитесь, — сказал Вудгерти.

— Вы можете не придираться хотя бы какое-то время?

— Мне с вами трудно.

Я опустила глаза на оберста. Он сидел, не глядя на меня, и щурился от солнца. Его аккуратную макушку растрепал ветер, сделав похожим на живого человека, а не на каменного истукана.

— Да, трудно. Вы не мой солдат и не мой друг. Я не могу ни отдавать вам приказы, ни просить о чем-либо. Что мне с вами делать?

— Я и сама до конца не понимаю своей роли.

— Ладно, я не об этом хотел поговорить. Вот, возьмите.

Он вынул из кармана свернутый листок и протянул мне. Я развернула замызганный клочок бумаги. Знакомый почерк. Мамин почерк! Быть того не может. Письмо от родителей!

Мама писала быстро, маленькие буквы прыгали из стороны в сторону: "Фельдмаршал не принял папу. Мы попытаемся снова. Думаем о тебе каждую секунду". Еще несколько строк о том, чтобы я не боялась, и что все будет хорошо. В конце было приписано угловатым папиным почерком: "Не знаю, можно ли верить оберсту В., но он обещал присмотреть за тобой".

— Как же это понимать? — спросила я. — В вас проснулась жалость?

— А вас и это не устраивает?

— Простите. Я благодарна за письмо. Даже не представляете, как благодарна.

— Ну, так может продемонстрируете свою благодарность? Хоть каким-либо малым доверием.

— Доверием? Шутите что ли?

Я хотела спрятать бумажку в карман, но Вудгерти сказал:

— Порвите и выбросите. Для нашего с вами спокойствия.

Я прочла письмо еще раз. Мне совсем не хотелось расставаться с ним. В кармане оно грело бы душу. Вудгерти смотрел на меня испытующим взглядом.

— Вы не очень-то жалуете военных, да? Не пойму, почему. Ваш отец — генерал-майор.

— Когда он служил, все было немного иначе.

— Да, Гроссер еще не был фельдмаршалом.

— Только не примите меня за противника режима.

— Нет, что вы. В сущности, вы правы. Тогда все было иначе. Западные торговые пути контролировала Танедания. Нойхоф потихоньку загибался. И тут в Лиме нашли алмазы. Вы ведь застали это знаменательное событие?

— Я только родилась.

— Ну, да. Ваш отец, видимо...

— Он был в Лиме во время объединения. На самой церемонии подписания договора, конечно, не присутствовал. Но он был в авангарде вместе с Гроссером. И после, когда началась война с Танеданией, они часто пересекались. А теперь вот Гроссер не желает принять отца.

— Наверно, есть причина.

— О, да, причина есть. Власть меняет людей. Вы не находите, что политика Гроссера становится все агрессивнее?

— Насколько мне известно, политик у нас — кронпринц. А Гроссер лишь командующий армией.

— Ой, да не стройте из себя...

Я осеклась.

— Не строить кого?

Я хотела сказать "наивного юнца", но, взглянув на Вудгерти, не сдержала улыбку. Его глаза на ярком свету стали прозрачно-голубыми, а растрепанная челка небрежно спускалась на лоб. Он сейчас и впрямь похож на наивного юнца. Так смотрят на меня мои ученики, когда клянутся в том, что вчера вечером выучили стихотворение, но утром подверглись приступу амнезии.

— Новую войну развязал Гроссер? — спросила я. — Ну, скажите. Вы наверняка знаете. Конфликт кронпринца с королем Танедании не при чем. А может, он был специально подстроен? Что вы молчите?

— Интересно послушать, какую еще чушь вы сочините.

— Не могу больше сочинить. Не понимаю, — я покачала головой. — Зачем Гроссеру новая война? Двадцать лет назад понятно: конкуренция за алмазную Лиму. Но теперь?

Я снова посмотрела на Вудгерти. Нет, наивным юнцом являюсь я, полагая, что оберст ответит на мои вопросы. Он откинул челку назад и пригладил ладонью.

— Гроссер хороший военачальник, — сказал Вудгерти после паузы. — Если бы не он, Нойхоф так и остался бы пресмыкающимся. Маленькой стране нужны великие люди.

— Согласна. Но должны же быть границы. Границы, отделяющие политику во имя процветания государства от разбрасывания человеческими жизнями. Разве нет?

— А вы видите эту границу?

— Сложно сказать. Это же не линия, а очень широкая полоса. Взять, к примеру, детей с бритыми затылками.

— Юношеская организация "Зоркость"?

— Да, они самые. В школе, где я работаю, их полно. Вступить в "Зоркость" теперь престижно.

Будто выбритый на затылке герб Нойхофа придает им уверенности. Три треугольника, соприкасающиеся вершинами. "Мощь. Единство. Стремление." Три составляющие государства. Словно магический знак.

— Они тренируются на стадионе и заседают в актовом зале, — продолжала я. — Как особая каста.

— В "Зоркость" принимают всех. Никакие "особенности" не учитываются.

— Да, но вступительный билет стоит чуть ли не свободы. Их собирают, будто винтики для огромной машины, работающие четко и беспрекословно. А главное, они этому рады. Винтик думает, что от него зависит работа всей машины, старается и получает порцию машинного масла — ощущение превосходства и вседозволенности. Они думают, что им позволено больше других. Один из последних случаев был такой, — я внимательно посмотрела на Вудгерти, чтобы убедиться, что он слушает. — Мальчишка не дал списать троим отстающим ученикам, и они избили его до полусмерти.

— Разве "Зоркость" не должна была провести воспитательную работу с этими тремя?

— О, нет. Вы не дослушали. Избитый мальчишка взял из кабинета химии кислотный раствор и вылил на головы обидчикам, одному и второму. Третий убежал. Герб на затылке был выбрит у избитого, вы поняли? Он считал, что поступает правильно.

— А вы как считаете?

— Я считаю, что дети не должны оказываться в ситуации, когда им позволено унижать друг друга или мстить.

Вудгерти усмехнулся, посчитав мое высказывание уходом от ответа.

— Письмо, — напомнил он.

Я снова развернула лист. Тянуть дальше не было смысла. Слабыми пальцами я разорвала бумагу, сложила, еще раз разорвала. Я вытянула руку, и ветер выхватил кусочки. За секунду моя весточка из дома растворилась в воздухе.

— А что было дальше с тем мальчиком? — спросил Вудгерти.

— "Зоркость" провела с ним воспитательную работу. Спокойно продолжает учиться.

Я повернулась лицом к полю.

 

Когда мы вернулись в вагон-штаб, там буйствовал Шон. Он метался из стороны в сторону с банкой тушенки в руке и сыпал ругательствами. Поначалу я подумала, что он пьян, но поймала его взгляд — это был взгляд настоящего безумца.

Вудгерти отправил Ортмана и убер-Оскара на передний бруствер и попытался заполучить внимание Шона:

— Лейтенант Шон! Вы самовольно покинули пост?

— Всего лишь. Открыть. Чертову. Банку, — Шон долбил косервой об стол.

И вдруг он затянул песню "Великий король великой страны", которую раньше разучивали дети. Этакий детский гимн Нойхофа. Ее перестали петь после смерти короля. Если бы кронпринц стал новым королем, возможно, песню вернули бы в школьную программу.

— Великий. Король. Великой. Страны, — на каждое слово Шон ударял банкой. — Правит. Страной. Из большого. Дворца.

Подошел Вайде и попытался как-то усмирить Шона, но тот вырвался и заехал ему банкой в скулу. Я ахнула. Мне приходилось наблюдать драки мальчишек, в школе это дело нередкое. Как-то раз я получила боевое ранение после того, как разняла двоих драчунов: один из них оставил на моей руке внушительный синяк. Но если начнут драться взрослые люди… Выглядит, вроде бы, смешно. Но сердце у меня замерло, когда Вайде достал перочинный нож.

— Гляньте, Ханнес и зубочистка! — расхохотался Шон. — Решил отрезать себе второе ухо? Для симметрии!

— Будете сидеть в карауле вне очереди, — сказал Вудгерти.

— Да пошел ты! — Шон продолжил петь и долбить консерву. — Великий. Король. Великой. Страны.

Оберст схватил Шона сзади за воротник и со всей силы ударил лицом об стол.

Я вздрогнула. Шон сел на полу, его плечи дрожали. С ним происходило что-то ненормальное. Кровь из носа капала прямо на колени, но он смеялся. Сплевывал то, что попадало в рот, и смеялся, выдавливая слова песни:

— Позвал. К себе. Во дворец. Мудреца.

— Вы хорошо слышите, лейтенант Шон? Возвращайтесь на пост и не показывайтесь мне на глаза до конечной остановки! — прорычал Вудгерти.

Вайде опустился рядом с Шоном и ножом открыл помятую банку:

— Держи.

Шон хлюпнул носом и вдруг на словах "Насколько страна моя велика?" разрыдался. Его, вместе с тушенкой, выставили за дверь.

— Что это было? — спросила я, усаживаясь рядом с Вайде.

— Издержки службы.

— Вам не показалось, что он вел себя странно?

Я посмотрела в большие темные глаза Вайде, он не выглядел озадаченным.

— Так или иначе, Шон подал хорошую идею. Надо поесть.

Я отыскала свой рюкзак и достала банку, такую же, как пытался расплющить Шон.

В нашем доме иногда водились такие. Папа приносил. Банки без бумажных наклеек, отличающиеся только цветными полосками-маркерами по ободку крышки. По цвету можно узнать, что именно находится в банке.

Моя тушенка была с желтым ободком. Кажется, это свинина. Я попросила у Вайде нож и принялась ковырять крышку.

— Может, с ним что-то случилось?

— М?

— С Шоном. Может, у него какая-то проблема.

— У кого их нет, — вздохнул Вайде.

— Но вы даже не спросили у него, — я посмотрела на Вудгерти, сидящего у противоположной стены.

Нож никак не хотел пробивать крышку. Я стиснула рукоять так, что ногти впились в ладонь.

— Вам все-таки наплевать на людей, которые вас окружают, — подытожила я.

— Если вам хочется повесить на меня такой ярлык, вешайте, — ухмыльнулся Вудгерти.

Вайде отобрал у меня нож и банку и аккуратно вскрыл ее.

— Спасибо.

Я уставилась на содержимое консервы. От него потянуло мясным запахом. Бурые кусочки были плотно уложены и покрыты пленкой белого жира.

— Можно развязать руки убер-Клайду? — спросила я.

Впервые на лице Вудгерти появилась растерянность. Он сдвинул брови, видимо, пытаясь понять, какая блажь взбрела мне в голову. Убер-Ханнес и убер-Ханна, сидевшие до сих пор, как выключенные машины, вскинули головы. Кажется, и убер-Клайд повернулся в нашу сторону, заинтересованный.

— Можно?

— Это ваш убер, делайте, что хотите, — сказал Вудгерти.

Я подошла к убер-Клайду. Он уставился на меня, выпятив нижнюю губу. Совсем как мой брат. "Клаудиа, ты должна перелезть через забор, как я", — говорил мой Клайд с таким лицом. Или же: "Клаудиа, почему ты не хочешь взять лягушку?".

Я наклонилась и принялась за ремни. От убер-Клайда веяло жаром. Лишь бы не воспламенился, думала я, стараясь унять дрожь в руках. Его шумное дыхание достигало моего уха и шевелило прядь волос у виска. Покончив с последней пряжкой, я резко отстранилась. Что ж, он не набросился на меня сразу. Значит, все в порядке.

Я взяла тушенку и протянула убер-Клайду:

— Подогрей, пожалуйста.

— Чего?

— Подогрей банку. Не могу есть застывший жир.

За спиной раздался смешок. Я стояла с банкой в вытянутой руке. Убер-Клайд прожигал меня взглядом.

— Неужели Клайд никогда не просил подогреть тушенку? — легкая улыбка невольно коснулась моих губ. Я не могла вспоминать брата без улыбки. — Он терпеть не мог застывший жир. Разве ты не знал?

Убер-Клайд выхватил у меня банку и сжал в ладонях. Его пальцы покраснели так, будто бы он ошпарил их кипятком. Через несколько секунд он протянул мне банку обратно.

Обжигаясь и перебрасывая ее из руки в руку, я вернулась на свое место. Жир расплавился, и от мяса теперь поднимался приятный парок. Я достала из рюкзака ложку и принялась за горячий ужин.

— Хотите? — глянула я на Вайде и Вудгерти. — Нет? Зря, очень вкусно.

Вудгерти фыркнул:

— Идите, предложите Шону, раз вы о нем так беспокоитесь.

— Может и пойду.

— Идите-идите. Проявите добродушие. В полевых условиях.

— Ну, кто-то же должен проявить.

— Латимер! — взорвался Вудгерти. — Почему вы всегда пререкаетесь?!

— Если мне не по душе то, что происходит, почему я должна молчать?

— Ничего особенного не происходит!

— Шон на ваших глазах сходит с ума, и все, что вы можете — разбить ему нос, — я вскочила с места, борясь с желанием запустить в Вудгерти банкой.

— А что мне нужно было делать? По головке его погла...

Поезд внезапно затормозил. Раздался жуткий скрежет металла, будто вся эта махина сжалась в гармошку. Пол ушел из-под ног, и я полетела прямо на Вудгерти. Вайде снесло со скамьи. У уберов с реакцией оказалось получше, они удержались на местах.

— Что это? Что случилось?

Вудгерти сбросил меня с себя и помчался из вагона. Остальные последовали его примеру. Я, как обычно, оказалась в хвосте.

Мы бежали вдоль остановившегося поезда. Навстречу нам несся машинист:

— Оберст Вудгерти! Там! Такое! Сказать страшно, — запыхавшийся мужчина вцепился в рукав Вудгерти и потянул. — Скорее! Сказать страшно!

Все рванули к паровозу. Когда я их догнала, поначалу не поняла, что передо мной. От отвратительного запаха перехватило дыхание, а на глаза навернулись слезы.

Перед паровозом, на рельсах возвышалась гора метра три высотой, похожая на холм мусора на городской свалке. Вокруг кружило облако насекомых. На вершине холма копошились птицы.

Я пригляделась. Это была гора из человеческих тел. Все — в солдатской форме. Посиневшие, многие с высунутыми языками и черными глазницами.

Я почувствовала поднимающуюся тошноту и даже не успела отбежать — согнулась прямо на месте. Только что съеденная тушенка оказалась на желтой земле.

— Страсть-то какая, — подал голос машинист.

Все стояли в оцепенении. В гробовой тишине жужжание насекомых казалось зловещим гулом.

— Это гарнизон генерала Зука? — спросил, наконец, Ортман.

Вудгерти сделал знак, чтобы все молчали, вскинул винтовку и обошел вокруг горы из тел.

— Ашхи. Больше никто не мог такое сделать.

— Ублюдки, — прошипел Вайде.

— Делать-то что? — спросил машинист. — Поезд через них не пустишь.

— А им теперь этот поезд и не нужен, — сказал Шон. — Интересно, Зук тоже где-то здесь?

Я обернулась на Шона. Он стоял рядом, совершенно нормальный. Недавнее помутнение как рукой сняло, только следы крови на одежде напоминали о случившемся.

Вудгерти вернул винтовку на плечо:

— Нужно немедленно связаться с командованием. Вайде, идем.

Я заглядывала через плечо сержанта Ортмана. Все сгрудились вокруг радиостанции, установленной в углу вагона. За столиком сидел Вайде и щелкал переключателями. Вудгерти, опираясь локтями о стол, барабанил пальцами.

Короткое потрескивание сменялось шипением. Вайде передавал сообщение. Я не разбиралась в криптографии, но поняла, что он шифрует. Перед ним лежал лист с несколькими трехзначными числами. Вайде мельком поглядывал на числа и передавал свои.

— Прошу дать указания, — тихо диктовал Вудгерти.

Слова превращались в цифры и улетали. Вайде сделал паузу. Наступило затишье.

— Сколько потребуется времени, чтобы сообщение дошло? — спросил Вудгерти.

— От нас до главного штаба четыре пункта связи. Примерно полчаса на то, чтобы сообщение передали адъютанту фельдмаршала. Если фельдмаршал ответит сразу, еще полчаса на передачу ответа. А если он решит посоветоваться с Эркки...

— Короче говоря, надолго мы застряли! — Шон хлопнул Вайде по плечу и отошел к скамье.

— Делать нечего, будем ждать, — распрямился Вудгерти.

Следом за ним и остальные рассредоточились по вагону. Только Вайде продолжал сидеть у радиостанции, опустив худые плечи.

Этот час длился целую вечность. Казалось, каждый из нас превратился в сгусток настороженности, прислушивался к малейшему шороху. Звуки стали острее, воздух тяжелее.

Не знаю, о чем думали другие. Я рассматривала носки своих ботинок, от которых начала отходить подошва, и пыталась избавиться от привкуса рвоты во рту, делая маленькие глотки из фляжки с водой.

Раздался треск, и все подскочили с мест. Вайде прижал к уху телефонную трубку в виде круглой накладки и застрочил на листке числа.

— Ну, что? — подгонял Вудгерти.

— Сейчас, сейчас, — рядом с числами Вайде начал писать слова.

"Разыскать генерала Зука. Доложить обстановку с места расположения гарнизона".

— Это все, — Вайде растерянно посмотрел на Вудгерти.

Тот размышлял, закусив большой палец. Мы все уставились на оберста в ожидании. Наконец, он сказал:

— Действуем согласно приказу. Отправляемся на место расположения гарнизона. Машинист с подручными остаются в поезде. С ними сержант Вайде.

Вайде хотел возразить.

— Ты нужен здесь, — опередил его Вудгерти. — Вдруг поступят новые распоряжения. К тому же, мы сами не знаем, с чем столкнемся. Установим срок — одни сутки. Если не вернемся завтра, доложи об этом командованию.

Вайде кивнул.

— Остальным — десять минут на сборы.

Наши сборы заключались в том, чтобы взять рюкзаки. Убер-Клайд рывком снял свою огнеупорную рубаху с ремнями, под которой была посеревшая майка. Мой взгляд невольно задержался на нем. Язвочек на коже почти не осталось. Теперь он совсем как человек. Мой молодой угловатый брат с острыми плечами. Только одно «но»: этот Клайд помечен номером восемь над выступающей ключицей.

Убер-Клайд парой движений взлохматил волосы на затылке. У меня по коже мурашки побежали — это привычка моего брата. Клайд всегда взлохмачивал волосы, когда готовился к чему-нибудь: к ответу у школьной доски, к старту на соревнованиях по бегу, перед дверью в папин кабинет, когда нужно было рассказать, что мы разбили отцовский автомобиль. От воспоминаний у меня засвербело в носу. Мы с Клайдом, еще школьники, поспорили, кто проедет на папиной машине до поворота. В итоге — помятое крыло. Клайду тогда здорово досталось, ведь он сказал, что он был за рулем, хотя это было не так.

Все, кроме Вайде, выбрались из поезда. Вудгерти на минуту развернул карту.

— Пройдем к тем холмам, срежем угол.

Уберы пошли вперед.

Не успели мы отойти от поезда, как я запнулась о торчащий сухой корень, послышался треск. Я подпрыгнула на одной ноге, а подошва ботинка осталась лежать на земле. Видимо, долгая сырость сделала свое дело. Я растерянно перевела взгляд с подошвы на Вудгерти. Тот вздохнул.

— Латимер, подберите себе ботинки одного из солдат, — он мотнул головой в сторону горы из тел.

— Что? — не поняла я. — Снять ботинки с мертвого?

— Ну, вряд ли вам удастся снять их с живого. Делайте, что велено, и побыстрее.

Я не двинулась с места. Вудгерти, не моргая, смотрел мне в глаза. Я смотрела на него. Он уж было открыл рот, но его остановил Шон:

— Идемте, барышня, покажу, как это делается, — он легонько зацепил меня под локоть и потянул за собой. — Я вот что скажу: на войне мертвые должны помогать живым. Что такого-то?

Я шла за Шоном, оборачиваясь на Вудгерти. И ведь не скажешь, что он не прав. Вот что меня злит больше всего. Этот человек всецело полагается на разум и оказывается прав, даже в тех ситуациях, когда мне хочется кричать.

Мы приблизились к телам. Живот снова подвело. Я прижала ладонь к носу и рту. Шон присел на корточки и смерил взглядом мои ноги:

— Поменьше, значит, надо. Ну, видите что-нибудь подходящее? — он отодвинул в сторону руку одного из покойников.

Меня чуть не вывернуло наизнанку. Шон ворочал тела, словно они были мешками, набитыми соломой. От него в разные стороны разлетались тучи насекомых.

— Черные или коричневые? Шнурки тоже важны. Гнилые — никуда не годятся.

— Хватит, пожалуйста, прекратите! — взмолилась я. — Давайте любые.

Шон остановился возле пары ног. Я присела рядом, чтобы посмотреть на этого мертвого солдата. У него остались глаза, правда, залитые кровью.

— Кажется, он был молодым.

— Хотите поблагодарить его? — спросил Шон.

Я наклонилась ниже. Это неправильно. Я знаю, что неправильно. В последнее время я постоянно делаю то, чего не хочу. Но делаю это по своей воле. Или же у меня не осталось ни капли этой воли? Прости, мертвый солдат, я даже имени твоего никогда не узнаю.

Рука покойника резко взметнулась вверх и ударила меня по груди.

— Ав!

Я вскрикнула и упала на зад. Шон расхохотался. Это он незаметно подбросил руку, чтобы напугать.

— Какая же вы скотина! — заорала я.

Шон смеялся, как ребенок.

— Сволочь! Бездушный ублюдок! — я заколотила кулаками по его спине. — Ненавижу вас всех!

— Простите, но у вас было такое лицо! Хахах!

Он повалился на бок, сотрясаясь от смеха. Отплевываясь от насекомых, я взялась за ботинки покойника. Наверно, мой рассудок помутился, потому что в здравом уме я никогда бы такого не сделала. Стянула один, потом второй. Это было отвратительно, подло, дико. Я стиснула зубы. Руки почти не дрожали. Ботинки, конечно, оказались мне велики. Я зверски затянула шнурки на щиколотках.

— Спасибо, — я склонилась над лицом мертвого и прикрыла его глаза.

  • Блаженное одиночество / Считалка
  • На фотке они смотрятся красиво / Уже не хочется тебя вернуть... (2012-2014 гг.) / Сухова Екатерина
  • Чёрт / Плоды размышлений / Юханан Магрибский
  • Танец принцессы Укок / Мир Фэнтези / Фэнтези Лара
  • Провинциалка / Многоэтажка / Птицелов Фрагорийский
  • Отлетел мой ангел... / Повседневности / Мэй Мио
  • 5 / Рука герцога и другие истории / Останин Виталий
  • Героев больше нет / Лисовская Виктория
  • Фобосианские Врата / Мышкин Алексей
  • Не грусти... / Солнышко
  • Кошачий конец света / На    что похож    май? / Олива Ильяна

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль