Глава 11.

0.00
 
Глава 11.
часть 2.

Часть 2.

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ.

 

 

 

 

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

 

О. Мандельштам

(доисторический автор)

 

Глава 11.

ЧЕТЫРЕ БЕЛЫХ СТЕНЫ.

 

Серый, неживой предрассветный полумрак сменился красноватыми лучами светила, которое выглянуло из-за горизонта, быстро, деловито, влетело над лесами, садами и парками, разгоняя остатки ночи. Поднявшись над окутанной испарениями поверхностью, звезда засверкала в полную силу, заливая теплом и светом пространство под ней. Купол неба приобрел привычный зелено-голубой оттенок, в нем наметились легкие облачка.

Федор не спал, сидя у окна. Он не обращал внимания на окружающее великолепие, глядя внутрь себя.

Память снова в мельчайших деталях воспроизводила сон, из-за которого он второй час не мог уснуть.

В этом сне Конечников видел себя парящим над Амальгамой, вернее над залитой полуденным солнцем середины лета Окружной долиной. Где-то сбоку, словно клык, выступала огромная туша горы Хованка, покрытая лесом и украшенная залихватски нахлобученной снежной шапкой.

Внизу мелькнули крыши поселковых выселок. Федор приземлился у дома.

— Есть кто живой? — крикнул он, входя.

— Проходи, внучек, — отозвался голос изнутри.

«Дед», — пронеслось в голове Конечникова. Сразу нахлынули воспоминания: радость, боль, стыд и сожаление.

— Ну, проходи, чего стоишь? — нетерпеливо крикнул старик.

Конечников собрался с духом и распахнул дверь.

В дому почти ничего не изменилось. Лишь выгорели занавески на окнах и вышоркался деревянный пол. Федор прошел в горницу. Дед, как обычно, сидел за столом у окна, и что-то записывал в книгу летописи, макая перо в глиняную чернильницу.

— Здорово, Федечка, — сказал он поднимаясь.

Лицо старика озарила улыбка.

— Здравствуй, деда.

Они обнялись. Конечников отметил, как высох его дед, которого он запомнил пожилым, но еще крепким мужчиной.

— А что ты хотел, 20 лет прошло, — сказал дед, отвечая на его мысли.

Внезапно Федор вспомнил, каким ловким и молодым был старик, во времена, когда ему было лет 12-13.

Память вернула пронзительную синеву неба с редкими белыми облачками, яркий солнечный свет, плотный, словно проходящий насквозь, согревающий, дающий силу.

Они поднялись на Хованку, к самой границе вечных снегов, чтобы зачерпнуть из Гремячки, пока не реки, а всего лишь ручейка молодильной воды. Конечников снова увидел деда веселым и крепким.

Дед стоял на коротких лыжах-снегоступах, воткнув опорные палки в наст и улыбаясь жадными глотками пил из стеклянной бутыли студеную воду Гремячки. Временами он прерывался, чтобы посмотреть, как играет солнце в живительной, молодильной влаге. Потом дед снова зачерпнул из ручья, заткнул бутыль и сунул ее в рюкзак.

— Бабе Дуне, — сказал он. — А не будет пить, я себе молодую найду.

Дед поднялся на палках и ринулся по склону вниз с криком — «Догоняй, Федя».

— Ты меня таким помнишь? Спасибо, — сказал старик.

Его плечи вдруг расширились, под рубашкой заиграли крепкие мускулы, а на лице разгладились морщины.

— Как ты это сделал? — ошеломленно спросил Конечников.

— Как, как… — дед махнул рукой. — Ты как хочешь меня, так и видишь. Ведь это твоя сонная греза.

— Сонная греза? Я сплю?

— Спишь. Только ты ведь и наяву между небом и землей болтаешься. И жить не можешь, и помереть не хочешь. Совсем как я недавно. Чуть меня не прибили ироды.

— Кто?

— Да какие-то, вроде тебя, космонауты. Прилетели на большой овальной штуке. Занятной такой. У нее были башенки, прозрачные сверху. Из них большие ружья торчали. По три в ряд в каждой.

— Эланская десантная лодья?

— Наверное, Федечка. Это ты у нас образованный. Мы неученые.

— А говорили они как? Во что одеты были?

— Одеты не по-людски. Во все черное, лица закрыты, одни глазища сквозь прорези сверкали. И говорили как-то странно, все слова на «а» и на «о» заканчивались.

— Эланцы?

— А пес их разберет. Командир, правда, без маски был и говорил по-нашему. Они когда стали меня вязать, я им не дался, пораскидал. Так кто-то из них меня стрельнул. Со страху или в запале.

Его потом командир, ну, что без маски был, прикладом по темечку приласкал. Лечить меня пытались, а командир все допытывался, где книга спрятана. Не сказал я им, хоть и стращали, что Витю убьют, невестку и внучков. А, — дед улыбнулся, — ты ведь не знаешь. Витя Алену в жены взял. Трое правнучат у меня сейчас: Дуня, Леша и Николенька. Не тронули их ироды. Все перевернули, не нашли летопись. Я ее прячу там, где мы тогда отсиживались. По молодости лет с девками там гулял, вот и на старости пригодилось убежище.

Обмяк я, в темноту провалился. Эти бросили меня в лесу, ветками завалили, думали, — кончился. Такие озорники оказались. Обманул, однако, я их, не помер.

— Ты запомнил, как этот ублюдок выглядел?

— А тебе зачем? — усмехнулся дед. — Бить пойдешь? Запомнил, конечно. Да и запоминать не надо. Твои железки в старую газету завернуты, так на первой странице прямо он вылитый. Приедешь — посмотришь.

— Откуда знаешь, что приеду?

— И не просто приедешь, Федя, комиссуют тебя вчистую, летать больше не будешь.

— Это неправда дед, это неправда.

— Это неправда, — произнес Конечников вслух.

— Федя, опять ты встал — отозвался из глубины комнаты сонный и укоризненный женский голос.

Конечников повернулся. Девушка решительно соскочила с кровати, и нисколько не стесняясь отсутствия одежды, направилась к нему.

— Ну не могу я все время лежать, Вика, — попытался оправдаться он.

— Вот сместятся у тебя кости, горе ты мое. Тогда точно ничего не сможешь, — произнесла Виктория, привычно ныряя под плечо капитана. — Вставай, только аккуратно.

— Хорошо, — ответил Конечников, левой рукой цепляясь за девушку, а правой шаря по полу костылем в поисках опоры.

Он в который раз поразился, какой сильной была эта тоненькая девчонка модельной внешности. Виктории хватало сил не только поддерживать его, здоровенного мужика, но и не давать запутаться в кабелях, подключенных к регенераторам на ногах.

Общими усилиями они добрели до кровати. Конечников присел на край. Виктория внимательно осмотрела блестящие цилиндры на ногах, проверила показания датчиков.

Он продолжал разглядывать девушку. Худая медсестра с широкими плечами, маленькой грудью и костлявым задом, вдруг показалась Федору жалкой и неприятной.

Она почувствовала его взгляд и подняла свое лицо с широкими скулами и тонким подбородком, машинально поправив вьющиеся светлые волосы. На миг медицинская сестра пронзила Конечникова взглядом прозрачных голубых глаз, в котором мелькнула и погасла профессиональная отстраненность.

— Что-нибудь не так? — спросила Виктория.

— Доктор, я буду жить? — жалобно спросил он.

— Будете, Федор Андреевич, будете. Кажется все в порядке. Только эту табуретку я выкину.

— Тогда я стоять у окна буду.

— Милый, — подаваясь к нему, сказала она. — Ну потерпи, уже скоро. Скоро ты совсем поправишься.

— Все вы только обещаете...

— Я помню, каким тебя привезли, — возразила она. — Живого места не было. А сейчас прямо жених.

— Ты это тоже заметила? — спросил Конечников.

Помимо воли воображение нарисовало ему картинки прошлой ночи, когда Виктория, потеряв над собой контроль, скакала на нем под аккомпанемент собственных бессвязных криков. Обычно Вика молчала, оттого, что у нее был занят рот — только такой секс до недавнего времени мог позволить себе больной.

Конечников подумал, что если выдержал эти прыжки, то в состоянии ходить на костылях. Его взгляд, подогретый картинками воспоминаний, стал масляным, обволакивающим. Он потянул Викторию к себе, но та, взглянув на часы, помотала головой и резко освободилась.

— Потом, котик, потом. Время, — произнесла она, быстро застегивая прозрачный лифчик и натягивая ажурные, очень дорогие чулки.

Она убрала волосы под шапочку, отчего шея стала длиннее, а плечи не такими костлявыми, подвела глаза, подкрасила губы.

Федор никак не мог оторваться от этого процесса преображения худосочного воробушка в диву. Зад Вики визуально расширился, грудь обрела совершенные очертания, взгляд загадочность, губы призывную полноту.

Взгляд мужчины уперся в треугольник волос на лобке, подчеркнутого белизной чулок.

— Нравится? — спросила она.

— Да, — откровенно признался Конечников. — В следующий раз не снимай, ладно?

— Хорошо, — ответила медсестра, накинув короткий белый халатик младшего медперсонала специального отделения. — Жалко, что следующий раз будет только через 2 дня.

— Пока, котик, — сказала Виктория, целуя его.

— Пока, киска, — отозвался Конечников.

Он устроился поудобнее в кровати. Взял с тумбочки пачку, выбил сигарету и с удовольствием вдохнул ароматный дым дорогого табака.

Действительно, то, что было, когда его привезли и теперешнее состояние различались коренным образом.

… Подлая память стала подбрасывать ему картинки с того самого момента, когда он очнулся в госпитале.

— Он пришел в себя, — среагировала сестра-сиделка, нажав кнопку связи на портативном пульте.

— Хорошо, сейчас будем, — отозвался переговорник.

— Где я? Какой сейчас день? — еле слышно спросил Конечников.

— 6 января 7120 года, планета Алая.

Он с трудом ворочая глазами огляделся. Он находился в просторной, светлой палате, укомплектованной всевозможным диагностическим и лечебным оборудованием. Из раскрытого окна одуряюще пахло цветущей сиренью, и доносились мелодичные птичьи трели. Конечников взглянул на зеленоватое небо, цвета старой бирюзы и решил, что скорей всего он находится в средних широтах Южного полушария, где сейчас вовсю бушует дикая, необузданная весна, заставляющая кипеть кровь всех живых существ и покрываться цветами все, что может цвести.

— Сколько же я был в коме?

— Почти 10 месяцев.

— Боже, — только и произнес Конечников.

Тут двери распахнулись. Ввалилась целая толпа медиков. Они стали бесцеремонно тыкать в него пальцами и приборами, дергать растяжки, на которых были подвешены его руки и ноги. Он едва успевал отвечать: «Больно», «Не больно», «Удобно», «Неудобно».

Его мутило, голова кружилась, болели глаза от необходимости смотреть на стольких людей сразу. Конечников понял, что медики крайне удивлены тем, что он выжил, несмотря на многочисленные переломы, сотрясение мозга, болевой шок и несколько суток проведенных на разгерметизированном корабле.

Наконец, орда врачей сочла возможным оставить его в покое. Задержался лишь один человек. На его лице читалось, что к медицине он имеет весьма отдаленное отношение. Под накинутым халатом виднелся голубой мундир офицера госбезопасности. Он сделал знак медсестре, и та опрометью выскочила из палаты.

— Здравствуйте! Я полковник Борис Терских, особый отдел клинического госпиталя 442345. — Надеюсь, вы в состоянии побеседовать со мной?

— Полагаю, что от меня вы все рано не отстанете, даже если я скажу «нет», — произнес Конечников, чувствуя, как много сил отнимает каждое слово. — Я капитан Федор Конечников, База ВКС «Солейна», командир малого гиперпространственного крейсера — разведчика 2803.

— Базы ВКС «Солейна» больше нет.

— Не может быть, — прошептал Конечников. Перед его глазами встала несокрушимая громада орбитальной станции. В волнении он сделал попытку привстать, но, оторвав голову от подушки, бессильно опустил ее.

Вселенная закрутилась с шипением и свистом, набирая обороты. Немного собравшись с силами, он спросил:

— Как погибла космокрепость?

— В бою с эскадрой адмирала Убахо.

— Не может быть, — внутри Конечникова все клокотало, но наружу вырвался лишь тихий и слабый голос. — После атаки скаутов, осталось лишь 2 тяжелых крейсера, которые потом были уничтожены моим кораблем у Альбигора. Подошедшая пара эланских АБГ вряд-ли выстояла против нашего рейдера и 10 скаутов. Кроме того, сама крепость осталась частично боеспособной, несмотря на то, что была серьезно повреждена выбросом вещества с планеты от удара астероидов.

— Вы и про это знаете? — удивление полковника было вполне искренним.

— Я сам видел, как астероид ударил по касательной к поверхности Солейны...

— Кто вы?!

— Я капитан Федор Конечников.

— Не было, не было капитана Конечникова, зачем вы врете, — гипнотически глядя в глаза, произнес «особист».

— А первый лейтенант Конечников был? Командир артсистем на 2803. 2803 — это номерной малый гиперпространственный крейсер — разведчик из состава ГКСДР. Именно этот корабль в одиночку уничтожил тяжелые крейсера эланцев «Агло» и «Антальо», — ответил он.

Конечникова от напряжения пробил холодный пот, голова снова закружилась, к горлу подступил ком.

— Вы неплохо подготовились, — позволил себе усмешку полковник.

— После того, как командир 2803 майор Тихонов...

— Кстати, как его звали? — иронически поинтересовался «особист».

— Разумеется, Алексей Павлович, если вы не знаете, — насколько позволил слабый голос, в тон ему ответил Конечников. — Майор был произведен в полковники, то есть, минуя чин лейтенант — полковника и назначен командовать рейдером «Князь Иван». А мне добавили звезду и назначили командиром 2803.

— Как можно произвести майора сразу в полковники? Кто до такого додумался?

— Командующий Базой генерал Соломатин.

— Генерал Соломатин не был уполномочен отдавать такие приказы.

— Я слышал, что на то была санкция великой княжны Александры. Даже если нет, то после гибели бригадного генерала Никифорова и всей 4 эскадры, подорванной эланцами при помощи бомб-астероидов, генерал Соломатин остался старшим командиром.

В условиях отсутствия связи из-за нуль — циклона, это давало ему право принимать подобные решения.

— Хорошо подготовились, господин. Мало кто знает такие подробности.

— А почему бы вам не поверить, что я и есть капитан Конечников? — спросил он.

— А потому, что вот заключение врача, — махнул бумагой полковник. — Мертвей мертвого. Зрачки на свет не реагируют, транспортировочный бокс испорчен, в его внутреннем пространстве рассыпаны таблетки для эвтаназии. Вокруг пустота и космический мороз. А спустя четверо суток, обнаруживается, что мертвец ожил. Вот я и спрашиваю, кто вы такой, человек с медальоном Управителей? Что вам надо?

— Наверное, чтобы меня считали Федором Конечниковым, капитаном ВКС, — ответил он, пьянея от своей догадки.

— Как скажете, господин, — угодливо сказал полковник Терских.

— Так какого черты вы тут меня мучаете? Неужели с самого начала было неясно? Вы не слишком догадливы, господин полковник. И как вы справляетесь со своей должностью… Я непременно проверю.

Хоть эти слова были сказана тем же прерывающимся, слабым голосом, «особиста» прошиб пот.

— Простите, меня, господин. Все от рвения, от усердия, — забормотал полковник, вытягиваясь по стойке «смирно».

— Заставь дурака Богу молиться… — произнес Конечников. — Я не собираюсь и дальше гнить на койке. Достаточно для правдоподобия. Приказываю обеспечить лечение и уход на высшем уровне. Я желаю выздороветь как можно скорее.

— Как прикажете, господин. Разрешите вопрос, — «особист» заметно смутился. — Вы ведь эланец?

— Да. Но во времена, когда я родился, этого разделения не было.

По благоговейному выражению на лице полковника, Конечников понял, что не ошибся в своей догадке — есть, есть каста долгоживущих, стоящих над смертными...

Его перевели из изолятора в одноместную генеральскую палату. Со всего госпиталя собрали необходимую аппаратуру, выделив ее в монопольное владение лечащего врача Конечникова. Потянулись долгие дни, наполненные лечебными процедурами.

Сначала Федору было не слишком хорошо. Восстановление организма, требовало много сил. Он большую часть времени проводил в забытьи, наполненном гнетущими, расплывчатыми видениями.

Безотрадные черно-белые пейзажи вставали перед ним. От их бесконечного, печального повторения и удручающего однообразия он стонал и метался в своих растяжках, так, что ему приходилось колоть наркотики.

По мере того, как улучшалось состояние, менялись и картинки «внутренней трансляции» Конечникова. Это уже были реальные воспоминания о тяжелых и неприятных моментах жизни.

Чаще всего ему виделось, как банда поселковых мальчишек, подначенных Гунькой, бежит наперерез, отсекая дорогу к лесу, а сам Гунек воинственно орет: «Пацаны, я у Синоптика настоящий пестик видел, пусть всем покажет». Он вскидывает оружие, пистолет стреляет, и его сверстники падают, срезанные пулями из эланского оружия. Почему-то ребят становится все больше и больше, но пистолет в руках Конечникова не знает промаха…

Это повторялось снова и снова, пока в разгар бреда он вдруг вспомнил, что все было совсем не так. И все, как по мановению волшебной палочки, переменилось. Воображаемые картинки, порожденные болезненным состоянием, сменились воспоминаниями.

Конечников снова пережил, как в тот, неудачный для него день, толпа сильно помяла его и забрала пистолет, который он так и не пустил в ход.

С этого дня у Федора не было кошмаров. Он вернулся в реальность, прочно зацепившись за ощущения пропитанного одуряющими цветочными ароматами лета 7020 года на планете Алой.

Теперь у Конечникова было время, чтобы подумать обо всем. Он продолжал быть прикованным к растяжкам и приборам. Дни проходили в абсолютном однообразии.

С утра наведывался полковник Терских, который, казалось, и был его лечащим врачом. «Особист» с подозрением прикасался к аппаратуре и кабелям подключения, делал выговор по поводу недостаточной чистоты в палате, напоминал, чтобы все пожелания и прихоти раненого удовлетворялись. Потом являлся капитан медицинской службы Абрамов, лучший врач отделения травматологии и ортопедии.

От эскулапа веяло раздражением и озабоченностью. Он осматривал пациента, давал указания, коротко расспрашивал о состоянии и уходил, заглядывая ее в обед и перед уходом домой, в четыре часа пополудни.

Когда Конечников спрашивал медика о возможности выздоровления, он с наигранной веселостью говорил: «На живой кости мясо может нарости», призывал ждать, просил довериться силам природы и разуму врачей. При этом эскулап старался не смотреть больному в глаза.

Присутствия сестер — сиделок, которые постоянно читали любовные романы, Конечников старался не замечать. Ему не слишком хотелось выслушивать их причитания, он стыдился собственной слабости, того, что не мог сходить без посторонней помощи по нужде, а главное просто боялся, что его очень быстро разоблачат как самозванца.

Он не без основания полагал, что под личинами медсестер, прячутся штатные агенты Службы Безопасности, жадно ловящие и анализирующие каждое его слово. Конечников лежал, погруженный в свои мысли, делая вид, что спит.

Ничего не менялось. Та же белая поверхность стены, бирюзовое, чужое небо в окне, запахи сада, нагретой, влажной земли, сквозняки, от которых колышутся занавески… и больше ничего. Так проходили долгие пустые дни.

Работающий мозг требовал нагрузки, и в сознание врывалось то, отчего Конечников старательно избавлялся всю службу.

Ему не думалось, что снова придется вернуться на Богом забытую планету, а тем более держать ответ не только перед своей совестью, с которой, в общем, нетрудно договориться, но и перед живыми людьми.

Он спрашивал сам себя, как он посмотрит в глаза Алене, которая стала женой его брата? Как они смогут жить под одной крышей — два брата — соперника и женщина, которая спала с обеими?

Как он уживется с Виктором, на которого сбросил то, что мешало ему взлететь к звездам: — старика, который их вырастил, дом, необходимость продолжения традиций рода охотников и землепашцев...

Единственно, чего он не боялся — это встретиться лицом к лицу с дедом. Федор был уверен, что дед, ловкий и сильный, который умел играть на гитаре и гудке, пел и плясал как молодой, знал наизусть целые книги, помнил пришедшие из тьмы веков предания и вел поселковую летопись, давно понял и простил его.

Конечников, в промежутках между болезненными лечебными процедурами и не менее неприятным кормлением, повиснув на растяжках в поле уменьшенной на треть гравитации, вспоминал, а вернее просто проживал заново моменты своего детства и юности, в поисках ответа на погребенные до поры вопросы, которые встали перед ним снова.

… Алена была младше его на год. Она приходилась какой-то дальней родней тете Дуне, и жила у нее с тех пор, как умер ее дед Савва, чей дом был первым на дороге, ведущей к заброшенным карьерам. Алена была худой, нескладной, веснушчатой девчонкой, которую они с братом поначалу приняли в штыки, отказываясь с ней играть и вообще знаться.

Но со временем она стала «своим парнем», а потом и вовсе превратила Федора и Витьку в бесплатное приложение, приятелей — телохранителей, которые следовали за ней повсюду, не вмешиваясь в ее дела, разговоры со сверстницами и флирт с большими мальчиками.

Это случилось, когда вдруг обнаружилось, что «нескладеха» и «макаронина» стала превращаться в красавицу с бездонными, голубыми глазами и грацией дикой кошки.

Однако, по мере того, как братья входили в силу, любителей кокетничать с ней становилось все меньше. Этому способствовало и то, что он был единственным, кто мог часами рассказывать о звездах и жизни на других планетах. Эти данные он почерпнул из загруженных в компьютер книг, в основном кратких, сильно урезанных курсов для кадетов военных училищ ВКС. Но даже эти, короткие отрывочные, сведения были откровением Божьим в лесном поселке на заштатной, забытой всеми планете.

А может просто старший из братьев Конечниковых нравился девушке… К 16 годам Федор сумел отодвинуть в сторону всех конкурентов, включая Виктора.

Конечников подумал, что почти не помнит ее, не помнит ее лица и тела, лишь какие-то черты, которые сохранила память, да ощущение, которое вызывало ее присутствие.

Чаще всего он переживал заново их последний вечер.

Они стояли Аленой на холме над речкой. От Хованки наплывал туман, скрывая извилистое русло Гремячки, заставляя расплываться в дымке желтые огни поселка. В отдалении, над космодромом, который успели построить, за последний год, поднимались сиреневатые столбы света от окаймляющих летное поле прожекторов.

На быстро темнеющем небе маленькой изломанной искоркой блестела Криона. Крупные, сочные звезды Млечного Пути, словно костер, пылали во все небо, давая более чем достаточно света, чтобы видеть все вокруг.

Девушка прижималась к нему спиной, запрокинув голову вверх, отчего золотой водопад ее волос накрывал плечи и шею Федора.

— Ты уезжаешь? — спросила Алена.

— Да, Аленка, — ответил он, — дед говорил, что занятия в летной школе должны начаться через полтора месяца по универсальному календарю.

Конечникову было грустно и немного страшно. Он хоть и был уверен в успехе, побаивался своей затеи, боялся, что военные просто не станут говорить с деревенским парнем. Или того хуже, отправят домой, придя к выводу, что он молодой мечтатель учился не тому, не по тем учебникам и, вообще, в армии князя-императора такие не нужны.

— Зачем тебе все это? — горько сказала она. — Есть ты, есть я, есть наш дом. Есть река, есть лес вокруг и наши пашни. Чего же тебе кроме этого надо?

Конечников, погруженный в свои мысли, не ответил. Тогда Алена повернулась к нему, настойчиво вглядываясь в его глаза.

— Я хочу увидеть своими глазами, что там, по ту сторону звезд, — наконец ответил он, возвращаясь в реальность. — Я хочу лететь в пространстве на громадном корабле, способном перепрыгивать между светилами. Я хочу видеть своими глазами другие миры, о которых читал в книгах.

— Это сделает тебя счастливее, чем сейчас? — спросила Алена. — Или ты думаешь найти эту свою Дарью Дремину?

— Причем здесь Дарья? — разозлился он, отстраняясь от нее.

— А вот причем, — ответила она. — Я живая и настоящая. Я здесь, рядом. И я люблю тебя.

Девушка вдруг дернула шнуровку на плече, и грубая домотканая материя платья сползла к ее ногам. Конечников не отрывая глаз от сияющей белизны кожи, сделал шаг навстречу...

… — Ты останешься? — спросила она после.

Он долго не отвечал, глядя в сияющую огнями черноту.

— Нет. Моя судьба там, — ответил он.

— А я? — растеряно спросила Алена.

— Я вернусь, дождись меня, — ответил Конечников.

— Что б ты сгнил, дурак, там, среди звезд, — зло выкрикнула Алена, лихорадочно вскакивая и приводя в порядок одежду. Она побежала, смеясь, злым заливистым смехом и крича: — Я не буду тебя ждать, книжник придурошный. Я за Гуньку замуж выйду.

Издалека, подтверждая ее слова, донесся волчий вой.

Конечников был ошарашен и оглушен новыми ощущениями. Какая-то часть его кричала, чтобы он немедленно бежал за девушкой, извинялся, говорил, что он не может без нее жить, что он, конечно же, останется на Амальгаме, выбросив из головы мечты о боевых кораблях и полетах в космосе.

Другая же его часть, более мудрая и зрелая, которая не жила и чувствовала, а лишь наблюдала за ходом жизни, подсказывала ему, что таких Ален у него будет много. А платой за нехитрые удовольствия будет серое, бескрылое ползание по земле. Именно так прожили свои жизни многие поколения его предков.

Он много раз на протяжении службы прокручивал в голове эту сцену, но сейчас, в госпитале, распятого на растяжках Конечникова охватывало страстное желание изменить прошлое, вернуться в тот летний вечер, чтобы выбрать другое.

Он долго истязал себя этими воспоминаниями, пока не позволил себе принять все произошедшее. В конце — концов, кто-то должен был исполнить мечту десятков поколений жителей Амальгамы, — отомстить за их изуродованную планету и сотни лет голодной, полной лишений жизни в подземельях.

 

Конец 11 главы

 

 

  • Новый ангел  №100 / Ограниченная эволюция / Моргенштерн Иоганн Павлович
  • 2. 17. Rainer Rilke, где же в садах / СОНЕТЫ К ОРФЕЮ, Р.М.Рильке / Валентин Надеждин
  • Глава девятая. / Салфеточный договор / Сима Ли
  • Ветер в лицо / СТИХИИ ТВОРЕНИЯ / Mari-ka
  • Ангел / Сны и чертежи / Юханан Магрибский
  • № 11 Зима Ольга / Сессия #4. Семинар октября "РЕЗОНАТОР, или НА ОДНОЙ ВОЛНЕ" / Клуб романистов
  • История седьмая. Подарок для короля / Загадки для короля Мая / Зауэр Ирина
  • Судьба / Смертин Сергей
  • Причина счастья / Из архивов / StranniK9000
  • Закон жизни / Мир Фэнтези / Фэнтези Лара
  • История / Стихи / Панина Татьяна

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль