1.

0.00
 
С.В.
Синь-озеро
1.

С утра в Озерном суета и волнение: гости на супрядки начали съезжаться. Весть по округе пустили еще по осени, так что многие еле дождались назначенного срока. Но вот, наконец, декабрь. Неделю теперь молодежь будет гулять, если не больше. Для посиделок старшина Терентий предоставил отстроенный еще летом амбар. В воды позвали Сбыслава, мельникова сына. Тот, не смотри, что ему и двадцати не сравнялось, уже известный затейник. Как приметит, что народ засиделся — тут же в хоровод устроит, или колечко по кругу пустит. А то еще пригласит лучших певунов. И ведь приходят, даже те, у кого дома семеро по лавкам и петь-плясать, вроде, недосуг. Вот люди и потянулись в охотку. Кто издалека, на санях, из деревень за несколько дней пути, кто из Устьевой, что стоит у дальней оконечности озера, близ вытекающей из него речки, кто с Нижних Выселок, кто с Забугорных — те пешком, а кто, как Акулина-малая, с соседних дворов. Ей всего-ничего: только по главной улице пробежать, от своего дома до дядиного.

Собственно, дядька ее Терентий сбор и затеял, как поговаривали, чтобы достаток показать и просватать младшую дочь Липу. Та никогда крепким здоровьем не отличалась. Еще когда родилась год был плохой, даже дров не хватало, так она и застудилась. А с весны ей от чего-то стало хуже. Как под дождик попадет, или по сырости перегуляет, так сразу у нее жар. Поили ее ромашкой, малиновым отваром и медовым, но хвори не отлипали. Душераздирающим кашлем за лето она распугала мамок всех своих вероятных женихов. Родители заподозрили порчу со сглазом и обратились к проживающему в Нижних знахарю, по слухам, понимающему в таких вещах. Ни того ни другого он не обнаружил, зато дал разумный совет: не гонять дитятко стирать на реку и на озеро, особенно, когда начнет холодать. На проруби не отправлять тем более. И не забывать о наказе, даже если покажется, что дочка совсем поправилась.

Избавившись от постирочной напасти, Липа начала выздоравливать.

Сама же она думала, что причиной болезням — ее собственная неосторожность. Но Акулине, все видевшей и знавшей, рассказывать о случае настрого запретила, даже сверстникам той — тринадцатилеткам. Они точно языков за зубами не удержат.

А дело было в самом конце весны, когда вода в Синь-озере еще толком не прогрелась и прыгали в него только крепкие мужики, с мостков, что у мельницы. Туда-то двоюродную сестру Липа и потащила, когда родные отправили их на стирку с целым коробом белья.

Кое-как окончив труд, они сели на доски, на самый краешек. Домой ведь если раньше времени придешь, тут же еще огород загонят полоть, и там уже до вечера не разогнешься. А тут хорошо: по правую руку — мельница и плотина, с открытых стоков которой, журча, сбегает вода, позади — зеленый склон и песчаный бережок, а слева рощи, вдоль всего озера. На далеком противоположном берегу лес стеной. Иногда можно увидеть выходящих из него оленей.

Липа явилась сюда в надежде на встречу с мельниковым сыном, так что теперь то посматривала в сторону плотины, то мечтательно озирала водную гладь и голубое с белыми облачками небо. Как все переменилось: в малолетстве еще успели вместе повоевать с крапивными зарослями, потом Славик, будучи постарше, перестал бегать с мелкотой и девченками, а теперь вот его уже и по полному имени величают.

Акулина над старшей потихоньку подсмеивалась: что ей эти взрослые охи-вздохи, сказки б слушать, да плести. Перед уходом из дома она еще уложила куклу спать, на своей лавке. Жаль, на улице с игрушкой уже не покажешься — не так поймут. Да и родители хмыкали, но ничего не говорили, ибо бабушка — Акулина-старая, внучку любила и баловала сверх всякой меры. А с бабкой не поспоришь: она женщина грозная и первая на всю округу повивальница. Младший внучек — Ванечка обделенным любовью себя так же не чувствовал. Если ему и доставалось, то по заслугам, за озорства.

Сейчас малой было не понятно и то, с чего сестра взяла, будто Сбыслав непременно появится, словно у него своих дел нету. Притом, что даже мельница сегодня не работала. Колесо стояло и лишь со двора доносились обычные звуки: кто-то там хлопотал по хозяйству. Но у Липы были свои убеждения насчет судьбы и случайных встреч.

Однако, с ней становилось скучновато. Акулина легла животом на доски, свесив голову вниз и заглянув в небольшой зазар под мостками. Там бегали водомерки, плавали островки ряски, а у самого берега торчала осока и прочие водяные травки. Сбоку виднелись сестрины босые ноги. По хорошей погоде обе сняли лапотки и обмотки.

— Слушай. А правда? — начала малая, — Правда, что если вот так долго на свое отражение смотреть, то явится утопленник? И вот так медленно будет подниматься, пока вместо своего лица его не увидишь?

— Ага, — отозвалась сестра рассеянно, — А потом и руки поднимет. Да хвать тебя за уши, только и кувырнешься, я и сделать ничего не успею.

Наверняка там, наверху, она снова обернулась на мельницу и на ведущую от нее по склону тропинку.

— Не. Ну не. Ну не днем же?

— А что бы и не днем? Смотри, кругом и людей не видать.

— И что же тогда делать?

— Надо за доски цепляться и бить ногами.

— Да как бить-то? Если там утопленник? Со страху, небось, и пикнуть-то не сможешь.

— А тонуть еще страшнее. И потом. Он на глубину утянет, там водорослями опутает и оставит висеть — вызревать. Ан глядь, и ты уже в утопленницу превратилась. А там и сама начнешь на людей охотиться.

Акулина быстренько поднялась, чтобы усесться боком, хоть так и не очень удобно.

Липка в задумчивости шлепала ногой по воде. Нынче ей было не до мертвецов. Вот так люди всякий страх и забывают. Но, в конце концов, на селе до сих пор никто настоящего утопленника соседям не предъявил. Хотя не далее как на той неделе Мишка — ровесник рассказывал, что ночью у них под окошками кто-то скребся, а утром на крыльце обнаружилась подсыхающая тина.

Относительно числа обитающих в широком озере утопших, общественность к единому мнению прийти не могла. Но что-то тут здорово не совпадало. Не тонуло тут столько людей, сколько их упоминалось. Они, судя по байкам, то наплывали толпами со всех сопредельных водоемов, то куда-то откочевывали, а по весне поголовно становились мавками и водили в рощах хороводы. Положим, решила Акулина, с мавками могли перепутать берегинь, лешачек и полевиц. Почему бы тем вместе не плясать? Можно подумать, кто-то в круг вставал, чтобы их поближе разглядеть.

— Слушай, — опять окликнула она сестру: — А сколько у нас тут точно таких, оживших утопленников?

— А? — даже растерялась Липка, — Одна точно есть. Нюточка. Только ты ее не поминай, а то вдруг накликаем… И еще бают, дядька синюшный иногда является.

— Так может, то сам водяной?

— Не. Водяной — он в зелень отдает. Опять же, когда ему так являться? У него вон какое хозяйство, и еще жена-водяная и детки-водянята.

— И охота им в одном озере с утопленниками жить, — молвила Акулина, потеребив свою недлинную еще косицу. Бабушка с утра заплела ей в волосы голубую ленточку и голову украсила собственноручно вышитой бусинками повязкой.

— А им-то что? — вопросила Липа.

— Ну, те же того, гниют? Воду портят.

— Да не… Они же не так гниют, как обычные. Гораздо медленнее. И еще — как утопленник человека сгубит, так обратно и свежеет. Так что как купаться начнем — одна ото всех далеко не отплывай!

— Была б охота… Слушай. А вдруг Нюточка уже там? Под нами? Сидит, голову выставила, и слушает?

— Ага. И макушкой в доски упирается, — ответила Липка, но, поразмыслив, пересела, согнув ноги в коленях. — А почему бы тебе не посмотреть?

— Сама посмотри.

— Нет, ты.

— Я вот только заглядывала. Никого не было.

— А теперь, может, что и есть.

Обе прислушались, но различили лишь тихий плеск волн о сваи. Да еще птички заливались по кустам, да со стороны ближнего выпаса доносилось коровье мычание.

— А давай вместе заглянем? — предложила Липа, наконец, оторвавшись от мыслей о Сбыславе-Воде.

— А давай не будем. Чего ей стоит-то? Обеих схватит за волосы — и всего делов.

— От. Говорила же я. Не поминай.

— А вот откуда? — не угомонилась младшая, — Откуда утопленница новую одежду берет? У таких вот постирух ворует?

Липа оглянулась на короб со скрученным в жгуты бельем. Того, на вид, не убыло.

— Может, там, на дне, из тины пряжу тянет, а потом на кроснах ткет полотно?

— И вот стоило ради этого нежитью становится… Может, по дворам ходит и с веревок таскает?

— Та не… С веревок — это ушлепки, Леха с Яриком, точно. У них же вечно не то что на баклажку, на еду не хватает. Говорят же, и родители их тягают, и они уже повадились в город сбывать. Но их тоже лучше не поминать. Чес-слово, покойники приятнее. Хотя пахнут что те что другие, наверное одинаково. Ты ж подумай, эти недоделанные еще и в ухажеры к девушкам набиваются. Совсем своего места не знают.

Леха с Яриком, старшие отпрыски запойных мужичков с окраины, за свои заигрывания с добропорядочными девицами уже пару раз от парней по рожам получали. Наука, хоть и не сразу, но впрок пошла: ушлепки теперь старались говорить с жертвами своих симпатий повежливей, нежели в своем кругу. Все село надеялось, что семьям этим надоест тут перебиваться с хлеба на воду и подадутся они в город. Там, говорят, жить проще. Но пока все указывало на то, что повзрослевшие чады приведут сюда таких же непотребных женихов-невест, понаделают еще чумазеек, те подрастут и продолжат воровать кур у честных людей.

Акулина постучала по дереву, живо представив себе явление ушлепков.

— А может, тот синий дядька просто покойник, с суши, а не утопленник? А скажи, вот может водяной победить покойника? — вернулась она к занимательной теме.

— Может, — убежденно кивнула сестра. — Но не каждого.

— Как это?

— Бывают же такие покойники, сильные. Колдуны умершие, или вот такие, что в недобром месте погибли. Их только сильная нечисть может сбороть. Или богатыри.

— Бе-е, с дохлятиной драться, — сморщилась Акулина. А ну как из такого червяки посыплются?

— Ну приходится же кому-то. А то водяным и лешим до упокойников и дела нет, пока те их не трогают.

Тут вдруг неподалеку, за кустами, склонившимися над водой, послышался плеск, будто кто-то забарахтался в воде.

— Ой, — вздрогнула старшая, — Что там?

— Утопленник с мертвецом драку начали...

— Та не… Может, овца какая забрела, да в воду упала? Так там и берег низкий.

— Она в воду сама прыгнула! Чтобы стать утопленницей!

— Ай, ну тя...

Плеск, между тем, не прекращался.

— Или собака, — предположила Липа.

— Собака бы уже вылезла.

— Нада пойти, посмотреть. А если кто в беду попал и голос подать не может? Захлебнется там. — Старшая встала и направилась по мосткам к берегу, а там — к тропке, уводящей в заросли орешника.

— Глухонемая овца, — сказала себе под нос Акулина, поторопившись следом.

В густой роще сразу стало прохладнее. Тропинка шла вдоль всего озера, то и дело сворачивая к окошкам в поросли рогоза и камыша, у которых любили посидеть заядлые рыбаки. Дно збесь было заиленное, богатое пиявками и личинками стрекоз. На третьем пятачке обнаружилась причина шума.

Кто-то привязал к старому орешнику недлинную сеть, закрепив другой конец, в воде на длинной палке, и вот теперь туда попал крупный сом, мало не в сажень длиной. Он ворочался и бил по воде хвостом, запутываясь все больше.

Липа присвистнула:

— Ничего себе, улов. Повезло же людям. Каким только? — она оглянулась на подлесок. Вверх по склону поднималась еще тропка, по которой напрямки можно было выйти на пастбища. Сетей тут не ставили, из-за плохого дна. Да и эту, с виду совсем новую, закинули как-то небрежно и неумело, должно быть, еще с прошлого вечера. И тут, на тебе, удача привалила. — Не, ну смотри, какой красавец!

Сомище был куда как хорош. С темной спиной, с усами, и, как Акулина углядела, парой небольших, но глубоких шрамов у самой головы. Может, наскочил на что-нибудь давно, а может, его и острогой пытались подбить.

— А вдруг, — сделала девочка большие глаза, — Вот он водяной и есть?

— Да прям… Полез бы водяной в сетку. Не. А вдруг он — Царь-Рыба? Царь-Рыба всего Синь-озера. Вот выловят его — и рыба уйдет.

— Верно, верно...

— Но может, он просто сом. Только все равно его жалко. Сколько бы еще сомят наплодил? Знаешь что, поищи-ка мне коряжку, потяжелее.

— Зачем?

— Сома глушить буду.

— Ты?

— Ну я, — Липка достала из вышитого поясного кошеля завернутый в тряпицу ножичек. Подумаешь, девице таковой держать при себе не положено. Пригодится-то всегда может. — Или как мне сетку резать? Сомище меня хвостом зашибет. Давай скорей!

Пока Акулина выискивала нужное, сестра ее сняла верхнее платье и рубашку, оставшись в длинной, нательной. Корягами тут было так же богато, как пиявками, и малая быстро нашла подходящую.

Вооружась принесенной палицей, Липа спрыгнула в мутную воду, сразу погрузившись по колено. Впридачу, под ногами стал проседать вязкий ил.

— Бр-р-р, — передернулась девушка и потихоньку стала подбираться к рыбине. — Ты там смотри по сторонам! Хотя, пожалуй, тот, кто так сети ставит, раньше полудня не притащится.

— А если притащится? — подпрыгивая в волнении, спросила малая.

— Соврем что-нибудь. Посмотри на меня. Разве же я могу чужую добычу красть?

— Не! — решительно отвергла таковое предположение Акулина. — Это кто-то до нас начал сеть резать, а мы наоборот — улов спасаем.

— От, так все и было.

— Давай, я к тебе?

— Сиди там. Вода холодная! — сестрица пощелкала зубами.

Затихший было сом, при ее приближении, снова забился.

— Н-на! — огрела его по темечку, прицелившись, спасительница.

Рыбина как-то сразу обмякла. Но сражение с крепкими веревочками продолжалось еще достаточно долго. Наконец, последний моток спал с хвоста и Липа, сматывая сеть, начала подтягиваться к берегу.

Сом, внезапно очнувшись, ударил хвостом, развернулся, да и был таков — только водоворотик после него остался.

— Я тебе точно говорю, — Акулина подала сестре руку, — Не простой это сом.

Обе принялись отвязывать снасть от стволика.

— Да почему ж?

— Видала, как он быстро очухался? И как раз вовремя. Притворялся, не иначе.

— Ну да. Только теперь его все равно уже не спросишь. Ладушки, быстро, сетку сматываем, подальше утопим. Следы — затираем. Черт, как с меня натекло-то… Там, на песчаном бережку, оботрусь, хоть слегка. Тут пока тихо?

— Тихо.

Старшая рубашку стянула и одела сухое. Акулина, надергав травы, затерла следы на мокрой земле. Благополучно удрав с места происшествия, они замотали в сетку каменюку и закинули сверток в камыши. У мостков, благо вокруг по-прежнему никого не было видно, Липка по-быстрому обмыла руки-ноги и лицо, постаравшись так же прополоскать тяжелую косу.

— А что теперь? — вопросила младшая.

— Ничего. Посидим, обсохнем.

— А если кто явится?

— Знать ничего не знаем. Кто сказал, что там уже и сом был? Свистнул кто-то сетку. Нечего добро вот так бросать.

Уселись они опять на мостках, спинами к мельнице, и Липа, простирнув нижнюю рубашку, опустила в водичку ноги. Та казалась ей теперь совсем тепленькой. Так издали глянуть — достойная дочь одного из старшин. Только вблизи заметны оставшиеся грязевые разводы на руках, да то, что с темной отжатой косы потихоньку падают капли.

А вокруг опять слышались лишь птичьи голоса, да плеск со стока, и сестрички быстро успокоились.

Спустя с полчаса ленивого загорания их уединение было таки нарушено. У мельникова двора хлопнула боковая калитка и на тропинке появился паренек, лет пятнадцати, совсем незнакомый. Вскинувшаяся на звук Липа только вздохнула, увидев, что это не ее сокол ясный.

Паренек быстро пробежал вниз, по одуванчикам, срезав путь от тропы, и остановился у мостков — высокий, уже подзагоревший, дружелюбно улыбающийся.

— Поздорову, красны девицы, — склонил он голову.

— И тебе поздорову, братец, — отозвалась старшая.

Акулина, так же изобразив полупоклон, искоса, с любопытством, стала разглядывать чужака. Одежка у того была новая и не из дешевого сукна, в руке он держал недоуздок с веревкой.

— Не видали ли коня, девицы? — перешел паренек к делу. — Конь у нас из загона убежал, серый такой, с белой гривой. То есть, у меня убежал. Я на нем из посада каменецкого приехал. Я Ивана-мельника троюродный племянник.

Липа отрицательно покачала головой:

— Нет, не видали. А мы тут долго уже.

— А. Может, он от запруды вверх по речке ушел… — помыслил вслух посадский.

— Может, — согласилась старшая.

Акулина же, тем временем оглядывавшая берега, у дальнего, на изгибе озера узрела означенного коня. Тот вышел на мелководье и там, играясь, бил копытом по дну. Должно быть, по верху кругом обежал и попить спустился — решила малая.

— Вона, — тихонько дернув сестру, кивнула она. Им открытые части берега были хорошо видны с мостков, не то, что подростку, которому обзор заслоняли деревья.

— Постой-ка, братец. Не там ли твой конь? — указала направление Липа. — Точно, серый. Да и сколько тут еще коней может без привязи бегать.

Паренек бодро простучал босыми ступнями по доскам, затормозив возле сестер.

— И верно он. От негодный! Благодарствую, девицы!

— Не за что, не за что, — совсем взрослым тоном ответила Липа. — Там вон, гляди, тропа начинается. По ней быстро дойдешь.

Акулина же потупила взор, неожиданно для себя застеснявшись.

— Вот спасибо! — еще раз склонил голову коневладелец и, резвым наметом, ускакал прочь.

Поглядев ему вслед, Акулина вспомнила о затертых следах и мокром участке тропы:

— А если на него подумают?

— Та не-е… Не должны. По нему ж сразу видно, что он не при чем. Ну, или мы скажем, что он только что с мельницы явился. Посидим тогда еще, пока не вернется.

— Ага. — Акулина поразглядывала ореховые кущи. — А правда же, что мельник с нечистой силой знается?

— Да ну тебя, — отмахнулась сестра, считавшая оного почти что своим свекром. Однако, по доброте, прибавила: — Но под колесом точно черт живет… С затычками в ушах, получается. А на колесе чертянята с водянятами катаются. Только мы их можем и не увидеть.

— Вот с этим чертом дядька Иван и знается, а что? А то и еще с кем. Говорят же, иногда у них по вечерам в доме шумно, будто гостей принимают. А из села никого и не приглашали и чужих приезжих тоже не видно было. И что сам мельник, хоть раз в месяц, да уходит на тот берег, в лес. А зачем?

— Так силки ставит?

— Да ну. Говорят же, там, глубже, в буреломах, и зверя не словишь.

— Это те говорят, которые ловить не умеют.

Так, уже вяленько, обменивались они мнениями, и лишь раз прервал их не по-пацанячьи могучий крик, донесшийся уже с полпути от дальней оконечности озера:

— Да куда ж ты прешь, заноза?..

— Или вот паренек этот, — завела по-новой Акулина. — Откуда он? Вот так, вдруг?

— Так из посада же. У мельниковых там троюродной родни полно. И этот, погляжу, в их породу — русый и ростом вышел. Похож, кажись.

Акулину объяснение вновь не устроило.

— А на кого похож-то?

— Да на братца своего. Троюродного, получается? — но Липе оный братец примерещился бы и в отражении в воде, даже если бы снизу всплывал злобный утопленник.

— А вот если бы было у нас такое зеркальце, в которое, говорят, надо на того, кто позади, глядеть, и которое истинный облик кажет, — размечталась младшая, — мы бы сразу поняли, человек он, или уже нет. А вдруг он зеленый? Или синюшный? Или даже с гнилыми пятнами?

— Не… Сильно шустрый, для упокойника...

— Помер молодым, вот и шустрый еще… Или вот еще есть колечко — через него на всех можно смотреть .

— Через колечко — то при полной луне. Ну да, при ущербной-то ничего и не разглядишь. А ведь случай же был у нас, как раз с зеркальцем. Говорят, и не так давно.

— Ну? — повернулась к сестре малая, ожидая, что та сейчаст выдаст ей свежую байку.

— Жила-была в Нижних некая Дуня, и раз купила она у торговцев перехожих зеркальце маленькое, на железной ручечке. Погодя заметила, что показывает оно иногда вот такие странные вещи. Раз пошла Дуня на реку, за водой, и повстречала там молодца. Да пригожего такого, да вежливого. До дома он ее проводил, но, как стал уходить, посмотрела она ему вслед, в зеркальце, через плечо. А у молодца-то ноги — петушиные!

— Должно быть, босиком ходил, как этот… — проворчала Акулина. — И?

— А потом появился у нее жених. Посмотрела — у него рожки на лбу. Дала, конечно, от ворот поворот. Потом на третьего. А тот — точно жаба пупырчатый. Тоже отвадила. Тут к ней уже и свататься перестали, хоть и хороша собой была. Наконец, объявился еще один, мелкий такой… Разбила тогда Дуня зеркальце, осколки в Синь-речку выкинула, сказала так-то: "Меньше знаешь — крепче спишь", да и пошла себе под венец.

— Нет бы отдать кому-нибудь… Вдруг бы к нам зеркальце попало. О, слышишь, возвращается пацан. Здоровый у него конь, однако...

В зарослях затрещало так, будто там не конь в поводу шел, а напуганный лось ломился.

Но, вместо мельникова племяша и его животины, из-под ветвей показались сперва Матвей — старостин младший сын, а за ним некстати помянутые Леха с Яриком.

— Принесла ж нелегкая, — прошипела Липа. — Матюша Толстый. Ну правильно, кому ж еще так сетки ставить?

С ушлепками он сошелся с год назад, так и не сдружившись с другими парнями. Матюша у старостихи родился поздно, носилась она с ним, как с писаной торбой, так любимчик от ее юбки и не отлип. Еще с детства прослыл он ябедой. Обычно прибежит с прогулки, сопли об материн подол вытрет и все ей поведает: кто его обзывал, кто ненароком стукнул, или кто из мальчат потихоньку по садам лазил. А мамка и рада — вон, как сыночка ее любит.

К двадцати годам он еще и отъелся, как боровок. Но с телесами парню не повезло: живот выкатился, а от загривка вырос вроде как жировой горбик. Да к тому еще и лицо оплыло, стало походить на недопеченный блин, только с мутными глазками и мокрыми губищами. Словом, женихом таким девиц бы пугали, кабы не было б у него зажиточных родителей.

При всем самомнении, Толстый не мог не заметить, что на деревне на него смотрят, как пустое место, даже детки, кои еще без портков бегают. Тут и подвернулись Леха с Яриком, мигом смекнувшие: Матюше польстишь, так он и нальет и закусить даст. С ними он побывал уже и в городе, пообщался с темными людьми и набрался нехороших повадок. Старостиха же соседям говорила, что у дитятки просто еще удаль молодецкая не отыграла. А как надумает остепениться — так любую красу за себя и возьмет. Селяне же порешили: где-то староста младшенького упустил. Старшую ведь за ровню выдал, среднего в люди вывел, а этот — перебесится ли, еще не известно.

Все бы ничего, но Липа, по слухам, числилась у него среди предпочтений. Стоял Толстый сейчас перед нею, весь такой нарядный: и мамон попытался широким кушаком прижать, и сапожки новые нацепил. Стоял и пялился, явно собираясь затеять разговор.

— Ой, Липа батьковна! Поздорову, — эдак-то с насмешкой возгласил он и дружки одобрительно зафыркали. О том, как надо общаться с невестами у него теперь были странные представления.

— Поздорову вам, добры молодцы, — даже не запнувшись, молвила та.

Младшая тоже пропищала нечто скромно-вежливое и притихла.

Но и поддерживать разговор Матвей так же не умел. Это девицам надлежало развлекать завидного жениха беседой, да так, чтоб и занятно ему было, и умом мог блеснуть. Непосильная задачка для любой девушки, даже той, которая была бы не против войти в старостину семью. На супрядках рядом с ним старались не садиться. Толстый умолк, ожидая, что девица не упустит случая пообщаться с ним. Но Липа злокозненно молчала.

Выручил поильца Ярик, шепотом напомнив ему про украденную сеть и кивнув на сестер. Мол, те могут что-то знать.

— А давно вы тут? — не сразу породил Толстый наводящий вопрос.

— Порядочно, — с таким же замедлением отвечала Липка. Мысленно она прикидывала, что теперь с мостков так просто не уйдешь. Досужие парни увяжутся следом, за дорогу достанут глупыми разговорами и несмешными шутками, и, впридачу, выглядеть в их обществе она с сестричкой будет позорно. А в лоб и не отошьешь — ей, видите ли, грубить не положено.

В беседу, потеряв терпение, влез Леха. Ведь сетку Толстый им мог потом и подарить, или забыть ее, после очередного распития кувшинчика сивушки на берегу. А теперь вот добро перехватили неизвестные везунчики.

— А не видали тут кого? Мож, кто мимо проходил?

Матюша оглянулся и строго посмотрел на Леху. При других селянах он всегда выказывал дружкам свое пренебрежение, за что те на него давно зуб наточили. Могли б уже случиться у Толстого от того неприятности, но как же без него, без поильца, проживешь?

— Нет, не видали. А, вот только дядя Иван племянника своего отправил коня искать, — Липа повела рукой назад, будто и мельника сама видела.

— А-а, — протянул Матюша и шагнул по направлению к мосткам. — Так вы отдыхаете? И мы тут посидим.

Но тут к нему подскочил Ярик и принялся что-то на ухо нашептывать. Выслушав, Толстый помрачнел и набычился. Липе невдомек было, что там у убогих за тайны, но перемена в настроении старостиного сынка ей очень не понравилась.

От дальнейших мучений сестер спас шелест в кустах и появление за спинами дружков посадского парнишки. За собой в поводу он тянул коня. Жеребчик был — заглядение. Крепкий, гладкий, с широкой спиной — и в подводу и под воеводу. За владельцем он следовал неохотно, упрямо задирая лобастую голову.

— Поздорову вам, люди добрые! — громко сказал коневладелец развернувшимся к нему оглоедам, не потрудившись, впрочем, хоть чуть-чуть поклониться.

— Поздорову, малец, — попытался глянуть свысока на догнавшего его по росту незнакомца Матюша, — Сам кто будешь?

— Дядюшку Ивану проведать приехал, — любезно объяснил паренек.

Липа, пользуясь случаем, подняла голову к небесам и промолвила погромче:

— Ой, а солнце-то как высоко… Ай-ай, батюшки, как бы дома не заругали...

Акулина поднялась и начала возиться с коробом, через донышко которого на доски натекла лужица.

— А что, малец, — снова встрял Леха, помешав Матюше изображать местного хозяина, — Не видал там кого?

— Да нет… А, ну только двух мужиков, у дальней оконечности. Они с лодки с сетью рыбачить собирались.

Леха с Яриком переглянулись, затем многозначительно уставились на предводителя.

— А. Ладно. Пойдем, что ли? — поддался тот. Впрочем, судьба сетки, взятой без спросу в сарае, была ему так же небезразлична. — Ну, до свиданья, батьковна.

Трое сотоварищей поспешили в рощицу — ловить подозрительных мужиков.

Липа вытянула ноги из воды и встала.

— Красивый у тебя конь, братец, — похвалила она и с чувством прибавила: — Дай тебе Бог здоровьица!

— И вам дай Бог! — пожелал паренек и снова потянул коня за собой: — Н-но, пошел!

Оба поднялись по склону и изчезли за калиткой. Сестры, ухватив короб за лямки, потащили его на берег.

— Говорила же я, — радостно выпалила Акулина, когда они уже одолели пригорок и остановились передохнуть, — Нечисто с этим пацаном!

— Чисто ли, не чисто… Зато как вовремя. А что?

— А откуда он про сетку знал? Знал же, получается? Сом ему рассказал?

— Больше-то и некому… — согласилась Липка. — Разве что еще кто в кустах сидел. Мало ли, по какой надобности… Ой, срам-то, а я в одной рубашке там скакала...

— Мавки. Их же время.

— Эх, пойдем уже… Ну и денек. Всех повстречаешь, кроме того, кого надо.

Акулина поняла, что охота смеяться над светлой влюбленностью сестры у нее пропала: осталась где-то на берегу, после краткого знакомства с гостем из посада.

Но паренек как появился, так и пропал. Не задержавшись у дядюшки, ускакал на своем коне домой.

Липа же, через пару дней после случая, разболелась. Все летние и осенние гулянки мимо нее, почитай, и прошли. Сейчас, немного окрепнув, и она ожидала посиделок с надеждой на чудо.

 

 

  • Утро лучше встречать на реке / Как я провел каникулы. Подготовка к сочинению - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Хоба Чебураховна
  • И жаль - разлилось вино / Осколки счастья / Фиал
  • 2756, 9 Мая / Василихин Михаил
  • Легенда бамбуковой рощи / Быкова Ксения
  • ПОД СОЗВЕЗДИЕМ ХОККУ... / Сергей МЫРДИН
  • Функция - Бойков Владимир / Необычная профессия - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Kartusha
  • Истина / Семушкин Олег
  • Неразгаданные сны / Блокнот Птицелова. Сад камней / П. Фрагорийский
  • Колечко / Твиллайт
  • из Гейне, у вас сегодня званый вечер / Генрих Гейне, СТИХОТВОРЕНИЯ / Валентин Надеждин
  • Ожидание / По памяти / Мэй Мио

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке

 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль