# Журнал writercenter.ru

Сенкович Ула

Для скачивания номера — статьи, интервью, поэзия и проза

## WriterCenter.ru Выпуск 17 зима 2018

## От редакции

Главный редактор Белка Елена

Литературные редакторы кот ворчун, Михалевская Анна

Дизайн-верстка Ула Сенкович

Контент-менеджер

Михалевский Георгий, Пышкин Евгений

Художники

Татарников Павел, Пролесковская Валентина, Макарова Ольга, Нея осень,

Колесова Ульяна, Лякичева Ксения, Лев Елена, Алина Ruby,

SEN, HerbstRegen, Argentum Agata

Редактура

Холодная Наталья, Михалевская Анна, Зауэр Ирина

Маркевич Елена, Лиара Ольга, кот ворчун

Корреспонденты

Меллори Елена, Нея Осень, Граменицкая Елена, Михалевская Анна, Ула Сенкович

Обложка Лев Елена

Слово редактора

Дорогие друзья!

Счастье... Самая неуловимая субстанция во Вселенной. Пожалуй, его еще сложнее опреде лить, чем любовь, можно только описать «симпто мы». И тем не менее все к нему стремятся. Такова натура человека — идти туда, не знаю куда, чтобы найти то, не знаю что. Сказки, как всегда, не врут! И помогает нам в этом поиске неведомого, конеч но же, случай. Непредсказуемый, неожиданный, нелогичный, а значит — счастливый!

Но, вот парадокс, когда у судьбы все готово для нашего счастья, как же часто мы не замечаем подаренного шанса. Или замечаем, но проходим мимо, делая вид, что нас это не касается. Или — да, да! — яростно сопротивляемся подарку судьбы. Ведь мы привыкли к комфорту неудач — так были заняты страданием, что не успели научиться лю бить.

На страницах этого номера мы размышляли о том, что же всетаки такое счастливый случай. Как он трактуется в разрезе общества, культуры, эпохи, личности. Как дождаться своего счастливо го случая. А, дождавшись, суметь распознать и не оттолкнуть.

Приятного прочтения и до скорых встреч!

> Редакция журнала

© 2018 Writercenter.ru.

Все авторские права защищены законом. «Мастерская писателей» является товарным знаком, принадлежащим его создателю. Все работы, использованные в журнале, любезно предоставлены авторами и защищены авторскими прaвами.

## Содержание

ИМХО

Нея Осень. Человек генератор счастья

Михалевская Анна. Если звёзды зажигают

Представляем

Граменицкая Елена. Интервью с Ульяной Колесовой

Ула Сенкович. Интервью с Татьяной Русуберг

Ула Сенкович. Интервью с Павлом Татарниковым

На десерт

Меллори Елена. Полупустой стакан или ... жизнь

Проза

Фантастика

Шереметьева Евгения. До конечной

Тихонова Татьяна. Ледниковый период

Селиванов Кумкват. Уход в затемнение

Пышкин Евгений. Кукурузомания

Михалевский Георгий. Идущие вперед

Богданов Борис. Или Пророку

Фэнтези

Нея Осень. Конец пути

Ната Синегорская. Лучший подарок для принца

Зима Ольга. Суд чести

Берман Евгений. Правитель

Сказка

Михалевская Анна. Чёт-нечёт, и пусть ему повезёт!

Карапац Александр. Сказка про пастушку

Армант, Илинар. Поймай меня

Реализм

Радуга. Разбуди меня

Алекс Тойгер. Катюша

Mike The. Последний оптимист

Поэзия

Карапац Александр

Зауэр Ирина

Лисовская Виктория

Паллантова Ника

Карапац Александр

Армант, Илинар

М.Роллман

Зауэр Ирина

## ИМХО. Нея Осень. Человек генератор счастья

Судьба способна очень быстро

Перевернуть нам жизнь до дна,

Но случай может высечь искру

Лишь из того, в ком есть она.

И. Губерман

Давайте поговорим о чудесах. О тех, которые на самом деле происходят в нашей жизни.

Многие из нас утверждают, что давно не верят в сказки. Они для наивных детей, что ждут чуда под Новый Год. Но иногда, глядя в детские глаза, полные восторга и надежды, мы понимаем, что тоже хотели бы так… верить. Что Дед Мороз примчится в своих санях и, проснувшись утром, ты обнаружишь под елкой волшебные подарки. Что мир добр и светел, а сам ты замечательный и не любить тебя просто невозможно.

Однако жизнь почему-то не спешит одаривать нас волшебством. Но так ли это? Если подумать, каждый сможет вспомнить события, необъяснимые и загадочные, пусть произошедшие не с нами, а с кем-то другим, которые до безумия похожи на сказку. Мы часто называем это судьбой, везением или счастливым случаем. Удивляемся и думаем, что кому-то просто повезло оказаться вовремя в нужном месте. Что это чистая случайность. Но как и почему случаются эти случайности? Возможно ли это как-то почувствовать, предвидеть, а может даже способствовать их появлению?

Вам очень нужен какой-то человек, и вы сталкиваетесь с ним на улице! Знак судьбы или совпадение?

А вот история, произошедшая 1664 году:

В начале декабря в проливе Па-де-Кале пошел ко дну английский корабль «Меней». Спастись удалось только одному моряку — Хуго Уильямсу. Через 120 лет в Ирландском море, недалеко от острова Мэн, затонуло еще одно судно. И вновь спасся один человек. И имя его было …Хуго Уильямс…

Разве это не удивительно?

Знаменитый психолог и философ Карл Густав Юнг заинтересовался изучением невероятных совпадений в жизни людей.

Он назвал их “синхронистичностью”: одновременным появлением двух независимых событий, связанных по смыслу. А смысл придает им человек. Значит, от самого человека во многом зависит то, что с ним происходит. Современная наука предполагает существование информационного поля с многогранной смысловой наполненностью. И через это поле происходит материализация информации на физическом плане.

А Доктор Джо Диспенза стал одним из первых, кто начал исследовать влияние сознания на реальность с научной точки зрения. Он доказал, что мозг не отличает физические переживания от душевных. Иначе говоря, клетки головного мозга абсолютно не отличают реальное от воображаемого! Таким образом, получается, что человек способен влиять на события своей жизни и «потренировавшись», нужные случайные совпадения можно вызвать или хотя бы способствовать их появлению.

Тонко чувствующие, интуитивные люди гораздо лучше умеют расшифровывать и воспринимать информацию, которую дает нам мир в виде «знаков» и «подсказок». И если быть внимательным к себе и к окружающему миру, вполне возможно содействовать появлению «счастливых случаев» в своей жизни.

Бывает, что всё идет не так, как хочется, и кажется, что вокруг все серо и однообразно. Но стоит помнить, что чудеса случаются каждую секунду.

Но не нужно искать их во вне. Они внутри нас. Почувствуйте тепло, любовь и счастье — и они станут реальными!

> «Несчастным или счастливым человека делают только его мысли,

> а не внешние обстоятельства.

> Управляя своими мыслями, он управляет своим счастьем».

> Фридрих Ницше

## Представляем. Граменицая Елена. Интервью с Ульяной Колесовой

Ульяна Колесова — художник-иллюстратор, двукратный золотой призер "Graphic Exchange Digital Art Awards" в номинации "цифровая иллюстрация", победитель на различных конкурсах в номинациях «иллюстрация», «фотография» и "дизайн книжной обложки", но это только одна сторона ее жизни. Есть и другая, пока не столь заметная, но не менее яркая и значимая — Ульяна пишет замечательную прозу, которая попадает в лонг и шорт-листы лит. конкурсов. В издательстве «Литсвет» вышел сборник ее рассказов, повесть «Обмен» попала в сборник российской фантастики «Аэлита», так же готовится к выходу детская книга, ее рассказы издаются в московских и североамериканских журналах.

Ульяна, мы знаем тебя как художника-иллюстратора, двукратного золотого призера "Graphic Exchange Digital Art Awards" в номинации "цифровая иллюстрация", победителя на различных конкурсах в номинациях «иллюстрация», «фотография» и "дизайн книжной обложки", но это только одна сторона твоей жизни. Есть и другая, пока не столь заметная, но не менее яркая и значимая — ты пишешь замечательную прозу, которая попадает в лонг и шорт-листы лит. конкурсов. В издательстве «Литсвет» вышел сборник твоих рассказов, повесть «Обмен» попала в сборник российской фантастики «Аэлита», так же готовится к выходу детская книга, твои рассказы издаются в московских и североамериканских журналах.

И сразу сакральный вопрос — как в твоей голове рождается Идея? Ты испытываешь внезапное озарение или напротив, методично прорабатываешь сюжет? Бывает такое, что сюжеты твоих рассказов появляются в процессе работы над иллюстрациями? Я знакома с твоими произведениями живописи, за каждым прячется добрая или злая сказка. Поделись своими секретами!

У.К. Про идею ты серьезно или издеваешься? Сама же пишешь! Черт его знает, откуда они берутся! Ничего не рождается в твоей собственной голове, оно туда попадает извне. Так что это не личная заслуга сочинителя, а фокусы коллективного сознания. Идеи, как известно, витают в воздухе. У кого форточка шире открыта, к тому и прилетело.

Что касается процесса, то сначала «влетает» идея, а потом начинается методичная проработка сюжета. Бывает, что иллюстрация рождает сюжет, бывает — наоборот. Никаких правил или, тем более, секретов тут нет.

Что касается добрых и злых сказок… Во-первых, сказки у меня не злые, а страшные, это разные вещи! Во-вторых, это далеко не всегда сказки, это скорее символическое видение действительности, а в ней, сама знаешь, и добра, и зла — через край.

Е.Г. Конечно серьезно, потому что появление Идеи в голове считаю маленьким чудом нуждаюсь в его подтверждении. Сама была свидетелем, как неожиданно работает коллективное сознание или бессознательное ( по ЗФ). Значит, надо держать "форточку" шире, чтобы прилетало, а еще лучше — настежь распахнуть окно. И тогда мой следующий вопрос.

Как считаешь — можно ли прикормить Вдохновение? Или положиться на авось и не просить милости у Вселенной? Мол, когда надо — мое Вдохновение вернется само с новыми идеями и заставит меня написать шедевр? Или писательское ремесло требует жесткой дисциплины и регулярных упражнений?

У.К. Лучше всего иметь и то и другое! Но такой удачливостью мало кто может похвастать. Жесткая дисциплина — это точно не про меня, но вдохновение мое подкармливать несложно. Достаточно сходить в музей, галерею, на концерт, или прочесть хорошую книжку, оно уже пляшет рядышком на задних лапках, «на ручки» просится. Шедевров не обещает, но не отстанет, пока что-нибудь не напишу или не нарисую. Хотя бывает и так, что заболит у него, к примеру, живот. Тогда оно от еды отказывается, лежит в углу, к себе не подпускает, и само не подходит. Приходится терпеливо ждать, когда оно оклемается.

Е.Г Вот-вот, подкармливать его необходимо, но и перекармливать не стоит, а то "живот болит", Это я пошутила, Вдохновение перекормить невозможно. Другое дело — от избытка впечатлений сложно определиться с героем, распределить роли. Как это происходит у тебя? Мой вопрос таков.

Герои рассказов и повестей — это люди, которых ты встречала в жизни или, всё-таки, вымышленные персонажи? Если эти люди реальные, как они относятся ко «второй жизни» на страницах?

У.К. Вдохновение — штука малоизученная, с ним нужно аккуратно обращаться! До крайней степени ожирения лучше не доводить, может запросто сдохнуть…

Герои, говоришь? Много вымышленных, еще больше реальных. Я им даю другие имена, так что, вряд ли они себя узнают в моих рассказах, даже если и прочтут их. Разве что самые близкие люди. Самое трудное, — зашифровать себя. Как сказал один мой друг, который меня знает уже много лет: «Из каждого рассказа торчат твои уши». Наверное, так и должно быть? Не знаю, но что есть, то есть.

Е. Г. И чтобы дополнить разговор о "процессе" творения, хочу выведать у тебя немного лайфхаков. У Стивена Кинга, например, существует правило «Если будешь писать по триста слов в день, к концу года получишь роман». Некоторые мои знакомые не могут спокойно спать, если не настучали на клавиатуре несколько авторских листов.

Признайся, тебя есть свое писательское правило? Может быть особый ритуал?

У.К. Правил, пожалуй, нет. Сплю я нормально, даже если ничего не удалось настучать. Стахановец из меня не вышел бы.

Ритуалы… а, вспомнила! Иногда вот что делаю: когда идея уже обустроилась в голове, думаю: кто из моих любимых авторов лучше всех справился бы с этой идеей? Определяю автора, открываю и читаю две-три страницы, представляя, что это всё я написала. Нахальство? Пожалуй, но помогает. Дело не в том, чтобы схватить манеру письма, она не всегда подходит, просто это действо задает хороший тон, определяет, так сказать, высоту стандарта, к которому пытаюсь стремиться. А, может, тут заключена какая-то магия, которую я интуитивно использую…

Е.Г. Ну почему нахальство? Мы всегда у кого-то учимся: живописи, красивому слову, правильной жизни.

Следующий вопрос я задаю всем, задам и тебе. Если бы у тебя была возможность собрать самую большую библиотеку, какие три книги поставила бы на ее полки?  И вдогонку еще один — если бы можно было оказаться внутри книги и стать участником книжных событий, какую книгу ты бы выбрала для путешествия?

У.К. Книги моих самых любимых авторов уже стоят у меня на полках. Если говорить о чудесах, то я хотела бы если не иметь, то хотя бы полистать инкунабулы… ну, например, из библиотеки монастыря Святого Франциска в Лиме. К этим книгам доступа нет, можно только смотреть на корешки. Помню, я не могла уйти из этой библиотеки, стояла, глазами хлопала и мечтала заглянуть хотя бы в одну из них. У меня маниакальная тяга к древним тайнам или просто историям. Прикоснуться к страницам, по которым водили костлявыми пальцами какие-нибудь чахоточные монахи-бенедиктинцы, что может быть лучше!

Что выбрать для путешествия? Хм, мог бы подойти «Алхимический Состав или Двенадцать Врат, приводящих к открытию Камня Философов» Джорджа Рипли. Я бы там каким-нибудь глиняным горшком прикинулась и просто наблюдала бы…

Е.Г. Ого! В этой редкой книге я бы не отказалась стать пробиркой, в которой рос гомункул. Хороший выбор. Следующий вопрос более сложный.

Что огорчает тебя в современной литературе, в русской или зарубежной? Какие книги ты не станешь принципиально читать?

У.К. Огорчает коммерциализация искусства и, как результат, — уход от качества к количеству. Всегда существовали плохие писатели, переводчики, редакторы, но раньше им, думаю, трудно было найти работу, книг издавалось в разы меньше. Сейчас издается всё подряд.

Мне трудно сравнивать, я в основном читаю по-русски, поэтому говорю прежде всего о российском книжном рынке. Издатель сейчас руководствуется одним: продаст он писанину, или нет. Экономят на всём, многие вещи не редактируются совсем, да и корректируются как попало. Много появилось дурных, сделанных наспех переводов.

Недавно взялась за книжку молодого, но ставшего уже довольно популярным, автора. Он пишет исторические детективы, видимо, пытаясь повторить подвиг Бориса Акунина. Говорят, сюжеты у него получаются захватывающими. Что ж, молодец, но я не успела «захватиться». Прочла 5-7 страниц, разозлилась и бросила книжку. Настолько чудовищной стилистической корявости и смысловой неряшливости при построении текста я не встречала в бумажной литературе… никогда. В сети — да, но не в книге с твердой обложкой! Расстраивает то, что многие даже не замечают того, насколько плох язык, сравнивая этого автора с Акуниным! На мой взгляд, если говорить о владении русским языком, между этими писателями — огромная пропасть.

Почему не замечают? Думаю, потому, что стандарты давно размыты, люди привыкли к некачественным текстам, и это самое грустное.

Так называемую поп-литературу я почти не читаю, нет на это времени. Любопытно, что на западе массовое развлекательное чтиво не считается литературой, в магазинах полки, обозначенные словом «литература», — отдельная секция. Всё, что не дотягивает до этого понятия, называется «Fiction».

Не хочу быть снобом, поэтому приветствую любые жанры, но неуважение к русскому языку не приемлю, и некачественные тексты читать принципиально отказываюсь!

Е.Г. «Fiction», то есть дословно вымысел, а следуя контексту — фикция. Согласна с тобой, рынок наполнен не-литературой, текстами написанными на заказ. Мое мнение, любое произведение, куда автор не вложил душу, свою энергию, а лишь стремление попасть в поток, удовлетворить массовый спрос — уже фикция.

Следующий вопрос. Я знаю, что кроме рассказов и повестей ты еще пишешь романы. Как ты выбираешь место действия? Ты предпочитаешь писать о том, что тебе хорошо знакомо или выдумываешь реальность от А до Я? И вдогонку еще один вопрос.

Есть ли место на Земле, где ты получаешь силы для творчества, где живет твое Вдохновение? Расскажи немного о нем.

У.К. «Пишу романы» — сильно сказано. Пока не будет готов и опубликован хотя бы один из них, говорить об этом нет смысла. Скажу только, что даже самые дикие фантазии стараюсь описывать через призму собственных реальных переживаний, и героям придавать черты хорошо знакомых людей. Ничего оригинального в этом нет, конечно, это общеизвестное писательское правило.

Вдохновение моё живет со мной, и путешествуем мы вместе. Мест, которые его «подкармливают», много. Вдохновляет всё новое, ранее не виденное. Впрочем, есть место, где хорошо пишется, — Куба, Атлантическое побережье. Туда я езжу одна, без семьи, в самое непопулярное время, когда гостиницы полупустые и ночи прохладные. Интернет в тех краях до сих пор почти не работает, и это еще одно преимущество. Стараюсь там ни с кем не знакомиться и даже не разговаривать, открываю балконные двери и под шум океана пишу.

Е.Г. Место, где дышишь Океаном и прикасаешься к тайнам. Прекрасно.

Сейчас вопрос для твоих обеих ипостасей. Большинство писателей и художников живут и пишут с чувством, что когда-нибудь они создадут Тот Самый Роман или Ту Самую Картину, которые останутся в памяти потомков. Ты тоже так думаешь? И если да, то, каким должен быть этот роман? Или та Картина? Ну и совсем нескромный вопрос. На что тебе интересно потратить свой авторский гонорар? Допустим в миллион долларов!

У.К. Нет, таких амбиций у меня, слава Богу, нет. На мой взгляд, в памяти потомков остается не какая-то конкретная картина или роман, а прежде всего личность создателя. А если человек состоялся как личность, то уже не важно, помнят его потомки или нет.

Вот честно, в моем возрасте уже неприлично думать о таких мелочах, как слава и почет. Успеть бы сделать еще хотя бы несколько шагов вперед в собственном духовном развитии. Я верю, что творческий процесс помогает в этом, поэтому и занимаюсь творчеством. Но этот процесс должен быть искренним. В искусстве искренность — единственно правильный путь. Куда он приведет — вопрос второстепенный. Нельзя идти в ложном направлении, даже если это дорога к популярности и богатству.

Будут тебя помнить целые народы или только твои друзья, дети и внуки, — не главное. Важно, чтобы вспоминали добрым словом. Для кого-то, возможно, это всё звучит пафосно, но я верю в то, что говорю, поэтому пусть звучит, как звучит.

Гонорар в миллион долларов? Очень быстро потрачу. Часть — на свою независимость от общественной машины, на высвобождение моего личного времени, часть — раздам, наверное. Не потому, что я щедрая, а потому, что дарить подарки — особое удовольствие!

Ох, приятно делить шкуру неубитого медведя…

Е.Г. "В искусстве искренность — единственно правильный путь" — как же правильно сказано. Если каждый начинающий писатель будет руководствоваться этими словами — в разделе fiction будет меньше плохих книг.

Ок, у меня есть еще один вопрос для тебя.

У тебя готова к выходу книга для детей, точнее подросших детей ( 8-10). Есть ли обязательные правила, приемы, может быть определенный язык для создания атмосферы взаимопонимания, мысленного разговора с таким молодым читателем? В чем идея той книги? И что по твоему мнению важно говорить подрастающему поколению?

У.К. Это был эксперимент, удался он или нет, будет ясно, когда книжку прочтут дети. Для детей писать, мне кажется, труднее всего. Чтобы возникло взаимопонимание, нужно попытаться увидеть происходящее их глазами, а возможно ли это, если у тебя за плечами черт знает сколько лет? И еще одна трудность, самая большая для меня, — у детей особое чувство юмора. Взрослый юмор — почти всегда с оттенком сарказма, это результат нашего непростого жизненного опыта, а детки пока свободны от этого груза.

Что им сказать? Ох, не любят они, когда их воспитывают, но так хочется их уберечь, если не от всех проблем взрослой жизни, то хотя бы от непоправимых ошибок.

Идея книжки в правильности выбора. Это сказка, в которой герои, как это часто случается в сказках, попадают в другой мир, где всё не так, как в нашем. Чтобы справиться со всеми трудностями, главной героине приходится принимать непростые решения.

Не знаю, получилась ли у меня детская книжка, побаиваюсь я этого читателя…

Е.Г. Прекрасно тебя понимаю. Детей не проведешь, они сразу чувствуют фальшь. Пусть твой эксперимент будет удачным!

Что ты посоветуешь молодым авторам в МП. Они уже разместили здесь свои рассказы и стихи, нашли читателей, друзей, поучаствовали в конкурсах, набили руку. Что им делать дальше?

Ничего нового я сказать не смогу, но раз ты спросила, — продолжать писать, участвовать в серьезных конкурсах, рассылать свои творения в издательства. У каждого — свои проблемы и свои задачи, одним универсальным советом для всех не обойдешься. Да и кто я такая, чтобы советы раздавать? В МП есть хорошие авторы, у которых я сама бы попросила совета. Лучше пожелаю всем удачи на нелегком писательском пути! Иногда именно удача — единственное, чего не хватает творческому человеку.

Спасибо тебе за беседу!

> Беседовала Елена Граменицкая (Чайка)

## ИМХО. Михалевская Анна. Если звёзды зажигают

Стремление человечества к счастью сродни тяге к звездам — и то, и другое одинаково вожделенно и недостижимо, хотя часто кажется: вот оно, только протяни руку!

Все наши действия в той или иной мере — это стремление к своего рода внутренней гармонии, некоему балансу. Зигмунд Фрейд считал, потребность в такой «нирване», остановка беспокойства — это есть ни что иное, как стремление к смерти, ибо крайняя точка покоя — это смерть, где система полностью сбалансирована и неподвижна. И противопоставлял этому стремление к жизни — в котором присутствует много беспокойства, ибо развивающаяся система постоянно меняется в поисках новых форм. Другими словами, мечтая о воображаемом балансе, который на самом деле является смертью, остановкой развития, человек вполне может проживать наполненные жизнью, счастливые события, не чувствуя радости.

В чем же причина такой путаницы? Что заставляет нас быть постоянно недовольными настоящим моментом? Написаны тонны книг о том, как радоваться промокшим ботинкам, любить пропахшего портвейном пьяницу-соседа, петь мантры, когда хочется крепко выругаться, с благодарностью есть кашу, если нет денег на колбасу, в общем — соглашаться на малое, если большое видишь только в сериалах и за дверью чужих квартир. И радоваться этому, непременно радоваться. Ведь каждый человек, говорят умные книжки, достоин любви (а, значит, счастья!) по факту рождения, ему не надо это заслуживать! И мы цепляемся за улыбку Будды, как за последнюю соломинку, на которой, рассчитывая только на наш славянский «Авось», широко загребая руками вместо весел, мы несемся навстречу далекой нирване. И снова забываем про настоящее, мечтая когда-нибудь добраться до заветной двери с надписью: «Счастья для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!»

Ричард Бендлер и Джон Гриндер, авторы книги по практикам НЛП «Из лягушек в принцы», утверждают, что людям не нужно проделывать колоссальную работу, чтобы стать счастливыми; страдать или радоваться — это личный выбор, который мы совершаем каждую секунду, и каждую секунду мы можем выбрать радость вместо страдания. В конце концов количество усилий, чтобы реализовать и счастливый, и трагический сценарий — одинаково. Но даже зная теоретически о такой возможности, выбор чаще всего остается за страданиями. Это привычнее, удобнее и, как ни парадоксально, на первый взгляд выгоднее. Выгоднее и человеку, и его окружению.

Нас редко учат радоваться и расслабляться, гораздо чаще — переживать и напрягаться. И никакие многочасовые восточные практики не помогут, если эти программы страдания заложены с детства таким же «страдающим» поколением наших родителей, завязаны на интстинктах самосохранения и постоянно подтверждаются в последующей жизни.

Поговорим сперва о личностных выгодах. Это может быть болезнь, которая обязывает окружающих оказывать внимание «пострадавшему», а неизлечимо больных вообще делает героями. К тому же, у человека, который не понимал, зачем живет, появляется смысл жизни — борьба с болезнью. Здоровье ухудшается, но ощущение собственной значимости растет. Или это могут быть проблемы в личной жизни. Да, одиночество тяготит, зато не надо нести ответственность за кого-то еще, не надо думать, где найти работу, и главное — не надо бояться потерять свое драгоценное Я, разросшееся до размеров Вселенной. Или это могут быть неблагополучные дети — с такими родители навсегда останутся нужными и востребованными. Другими словами, это все не очень честные, а зачастую разрушительные, способы получить любовь. Но по-другому люди ее получать не умеют.

И современное общество такое положение вполне устраивает. Подавленными, озабоченными, больными людьми легче управлять — они уязвимы, следовательно, их легко мотивировать. Пообещаешь эфемерные свободу, равенство, братство, дашь сто рублей, похвалишь — и человек твой! Неизбалованные лаской люди отзываются на любое поощрение.

В итоге мы получаем замкнутый круг взаимовыгодного страдания. Но ведь круг может быть и спиралью, если посмотреть на него с соответствующего ракурса, а кажущаяся замкнутость — выходом на новый виток. Давайте попробуем разобраться, где искать этот выход. Взглянем еще раз на общество. Оно всегда было иерархично, даже если декларировалось равенство. Всегда существовала серая масса и элита — очень упрощенное деление, но для понимания достаточно. Советсткое и постсоветское время научили нас ненавидеть элиту (но в тайне желать все те блага, которые имеет элита!). Ненависть и зависть культивируются и поныне. Это чувства вечно униженного человека, у которого нет надежды на улучшение в будущем. В нас воспитывали серость и говорили, что это хорошо. Но может ли быть счастлива серая масса — по определению вечно порабощенная, бедная, голодная, необразованная и злая? Конечно, нет. Напрашивается очевидный вывод: необходимо развитие во всех смыслах — чтобы если и не вскарабкаться на новый виток, не перейти в более благополучную прослойку общества, так хотя бы выйти из вязкой трясины серости. И начать хотя бы с замены «ненависти и зависти» на «доброжелательность и трудолюбие». Но внешнее развитие, конечно, должно подкрепляться внутренним, а это уже — образованность, любознательность, умение прощать и любить. Чем больше мы знаем, тем труднее нас обмануть. Чем меньше у нас обид, тем сложнее нами манипулировать. Чем больше мы отдаем любви, тем меньше испытываем в ней дефицит. Известен факт, что эндорфинов (гормонов счастья!) в человеческом организме вырабатывается больше, когда мы что-то по своему желанию отдаем, чем когда получаем! Развитие характера формирует в человеке стержень, который не перешибешь никакими программами, вот такому человеку никто не запретит быть счастливым! Даже он сам.

Вернемся к Фрейду. Так чем же обусловлено наше стремление к балансу, за которым стоит смерть? Наверное, постоянной изматывающей борьбой с окружающим миром и собой, которая навязывается вместе с программами страдания. И что же надо делать, чтобы воспринимать постоянное движение, чем собственно и является жизнь, как увлекательное путешествие, а не как всемирную катастрофу? Наверное, ступать (а если понадобится, и бежать) в унисон с этим движением, не пытаясь остановить мгновение, которое, может, и прекрасно, но уж точно не единственно.

И снова о звездах — недоступных и желанных — давайте вспомним, что изначально они собираются из скоплений межзвездного газа и пыли. Все начинается с малых песчинок, которые бегут сквозь Вселенную и создают прекрасную счастливую звезду, согревающую своим теплом целые миры.

## Представляем. Ула Сенкович. Интервью с Татьяной Русуберг

Первый роман Татьяны Русуберг «Глаза ворона» вышел в 2012 году в издательстве «Астрель Спб». Кандидат филологических наук (2002 г.), автор замечательной прозы в жанре фантастики, фэнтези и триллера, в сети известна также под никами suelinn (Суэлин) и Lyn.

— Татьяна, как давно Вы начали писать? Когда всерьез занялись ремеслом писателя?

— Начала писать лет в 8-9 — это была сказка про зайца. Потом стихи, часть которых опубликовали в сборнике «Вдох-выдох» 2002 г. Прозу начала писать где-то в 2008-2009 г., сразу роман, теперь он вышел в печать под заголовком «Глаза ворона». Толчком к работе над романом послужили курсы писательского мастерства, которые я прошла в Дании, где живу с 2002 г. На курсах меня хвалили, в том числе, наш преподаватель, профессиональный писатель, хотя делать задания приходилось на датском языке. Передо мной тогда встал выбор — писать дальше на русском или на датском? На русском, конечно, и проще, и лучше, зато в Дании проще публиковаться, конкуренция меньше, и связи появились. А вот в России я в издательствах не знала никого, все было путем проб и ошибок… Но теперь я уверена, что cделала правильный выбор.

— А не было искушения попробовать и так, и этак? Набоков, к примеру, писал и на русском, и на английском.

— Было. Я писала рассказы и стихи на датском, но потом поняла, что на русском получается гораздо лучше, да и быстрее. Пробовала и переводить свой роман, но потом бросила. Профессиональный переводчик сделает это качественнее. В итоге я решила перевести на датский роман «Джек на Луне» с помощью переводчика-носителя языка, потому что у издательств здесь это требование к переводу. Я нашла энтузиаста с опытом переводов с русского, который согласился помогать мне на добровольных началах. Сейчас роман переведен примерно наполовину. Работа идет медленно, потому что мы занимаемся этим проектом в свободное время, которого нам обоим не хватает. Осложняет перевод большое количество подросткового сленга в тексте, которому нужно подобрать адекватный эквивалент.

— Что лично Вам дает этот вид творчества?

— Пишу, потому что у меня есть много историй, которые мне хотелось бы рассказать, и потому что сам процесс творчества доставляет мне удовольствие. Кто-то сказал, что для каждого писателя творчество — это вид терапии. Для меня это способ переработать шок от столкновения с реалиями жизни, к которым я не была подготовлена и к которым, наверное, невозможно подготовиться, хотя все мы так или иначе догадываемся, что они где-то есть. Просто обычно мы думаем, что изнанка жизни — очень далеко от нас, настолько далеко, что никогда нас не коснется, а на самом деле — она совсем рядом и отделяет нас от нее тонкая, полупрозрачная грань. И в своих последних книгах я пытаюсь эту грань нащупать и сделать ее полностью прозрачной, чтобы читатель вместе со мной смог заглянуть на ту сторону…

— О чем рассказывают Ваши книги? Что-то новое или, напротив, нечто вечное и неизменное?

— В последние годы я написала три книги, поднимающие острые социальные проблемы современного общества, как российского, так и европейского: «Джек на Луне» — роман о мальчике-эмигранте, ставшем жертвой педофила; «Путешествие с дикими гусями» — книга о траффикинге (торговле людьми) и «Счастливая, 32» — роман о детдомовцах. Поэтому можно сказать, что, с одной стороны, я пытаюсь рассказывать истории, о которых — как сказал мой коллега по перу — обычно не знает никто, кроме взрослого, ребенка-жертвы и социального работника, которому поручено дело (если в него не вовлечены еще и правоохранительные органы). С другой стороны, конечно, я говорю о вечном и неизменном: что такое добро и что такое зло? Почему одни люди становятся злыми, а другие в тех же обстоятельствах ведут себя, как герои? Что делает человека человеком и отличает его от животных? Что делает человека чудовищем? Почему одни люди ломаются, а другие борются за себя и за других несмотря ни на что?

— Как решились издать книгу? Что послужило толчком? Отправили рукопись сразу во все издательства или выбрали то единственное верное?

— Как решилась? Первый раз от балды, а второй раз, наверное, не как, а когда. Когда увидела, что ее читают в интернете, и людям нравится. Когда сходила на писательские курсы, и мой мэтр, признанный писатель, похвалил мои рассказики и стихи. Когда я отлила первые горькие слезы, прокляла первых своих критиков и поверила в себя. Когда переписала роман раз десять по мелочам и раз пять по-крупному, с выкидыванием глав и прибавлением новых. Когда очень-очень захотелось дать героям жизнь в душах новых читателей, выпустить моих ребят в свет.

Первый раз рукопись отправила в издательств пятнадцать, может больше. Начальный вариант, который у меня не сохранился. Его где-то отфутболили, где-то не ответили. Тогда это была попытка неосознанная. Не знала, как, не знала, кому. В сети еще не публиковала. Послала, короче, на деревню дедушке, на авось. И я рада, что тот кусочек сырого теста, который стал пирогом «Глаз ворона», тогда никто не взял. Опубликованная рукопись стала на много порядков лучше. Потому что начала осознанно работать над текстом, выкладывать в сеть, править по комментариям, нашла бетаридеров и т.д.

Второй раз послала туда, куда не посылала первый, ибо обычно уже рассмотренные рукописи не рассматривают снова. С «Астрелью» просто повезло. На общий адрес для авторов письмо не прошло, и я послала главреду, а ему роман понравился. Текст приняли без исправлений.

— Вы пишите книги в жанре фантастики или фэнтези? Почему именно такой выбор жанра? Пробовали себя в других?

— И фантастику, и фэнтези. Выбор жанра фэнтези для первого романа был сознательным. Во-первых, я люблю фэнтези, много читала книг в этом жанре. Во-вторых, считала, что еще не готова для серьезной литературы, и первую книгу смогу написать только в жанре развлекательном, коммерческом. В-третьих, хотелось, чтобы книга продавалась, а фэнтези популярна везде и у разных слоев населения.

В итоге после трех законченных книг в «легких» жанрах, я преодолела свой внутренний барьер и взялась за реалистическую прозу. «Джек на Луне» был написан за три месяца, потому что я уже несколько лет вынашивала этот сюжет. За ним последовали еще две книги — их я уже упоминала — в жанре, который я бы назвала социальным триллером.

— Что для Вас «серьезная литература»? К фантастике в большинстве случаев относятся благосклоннее, чем к фэнтези, но какое значение в эти слова вкладываете Вы?

— Я не делаю разницы между фэнтези и фантастикой — и то, и другое сегодня для меня — коммерческая литература. Под серьезной литературой я имею ввиду вещи некоммерческие. Неформат. Интеллектуальную прозу. Реализм. Постмодернизм — понятие растяжимое, как резина, и отчасти тоже коммерциализированное, как резиновое же изделие первой необходимости. Да, содержание зависит от автора. Вот тот же «Неветьсот» у Мураками — чем не фантастика? Или «Облачный атлас»? И все-таки рамками этого жанра они не исчерпываются. Обе вещи, пожалуй, вообще вне какого-либо жанра или комбинация многих. Я была наивной, когда писала «Джека на Луне» и надеялась его издать в России. Я опоздала на пару лет: российское законодательство изменилось. Роман, где педофилия — одна из сюжетообразующих тем — мое издательство и несколько других взять побоялись. Даже через самиздат вроде Ридеро я его напечатать не могу. Но после «Джека» я написала еще более острый и «неудобный» роман — «Путешествие с дикими гусями», хотя уже знала, что его-то не напечатают совершенно точно. Не напечатают, пока не изменится законодательство. Последние роман, «Счастливая, 32», я все же надеюсь издать, потому что прямого противоречия с законодательством РФ в нем нет. Но книга все равно настолько социально острая, что особых иллюзий по части издания я не питаю.

— Вы рассматривали «Глаз ворона» как коммерческий проект?

— Да, это был коммерческий проект. Но когда он писался, я не думала о том, что хочет прочитать читатель. Я думала только о том, что хочу ему сказать. Жанр — это форма. Автор определяет содержание и отливает его в форму. Я выбрала съедобную — фэнтези. Да, у меня были в начале иллюзии о заработке. Но они быстро рассеялись после общения с уже издававшимися коллегами. Деньги для меня не главное, важнее, что книга покупается, а не пылится на полках и складах. Для того, чтобы жить с гонораров, нужно ОЧЕНЬ много писать, постоянно издаваться и переиздаваться, иметь не менее 15(!) книг, которые все время в обороте и популярны. И при этом еще ездить на семинары, читать лекции и т.д. В общем, писатель — работник каторжного труда.

— Есть другие увлечения кроме литературы?

— Рисовать акрилом. Собаки. Слушать музыку. Танцевать. Играть в теннис и бадминтон. Плавать. Читать стихи вслух (говорят, я хороший чтец).

— Несколько слов о себе. Ваша специальность русский язык и литература. И есть диссертация по поэзии Николая Гумилева.

— Пишу стихи с детства, часть их опубликована в 2002 г. в сборнике «Вдох-выдох». В то время я тусовалась на поэтическом форуме, и в сборник вошли произведения десятка авторов той тусовки. Прозу начала писать уже после переезда в Данию, где-то с 2007 г. Сразу роман. Это и есть мое хобби — читать и писать. Сейчас я работаю координатором волонтерской деятельности в лагере для беженцев. Ранее была руководителем проекта в НГО, помогающем эмигрантам с трудоустройством и получением образования. До переезда в Данию преподавала русский иностранным студентам в разных вузах Петербурга, в том числе в СПбГУ, который и закончила в свое время. Диссертация есть, по Гумилеву — об античных мотивах в его поэзии. Я ударена серебряным веком, очень люблю ту литературу, ну а Гумилев — это самая большая любовь моего детства. Научной работой, к сожалению, больше не занимаюсь.

— Почему именно Дания? Если это не слишком личный вопрос.

— Вышла замуж за датчанина, случайно так получилось, ну и переехала к нему.

— Датчане отличаются от нас? Есть сходство или это две совершенно разные культуры?

— Хм… В культуре много отличий. Есть, конечно, родное, варяжское. Мы, русские, тоже ведь потомки викингов отчасти. Но больше всего меня тут поначалу доставала манера питаться всухомятку — горячая пища только на ужин. И еще — как мало тут население читает. У нас зайдешь в метро или автобус — народ кто с газеткой, кто с книжкой. А тут сидят, в окно глядят. Или треплются. Они вообще ужасно разговорчивые, датчане.

— Чем Дания понравилась? Что родное в ней и близкое?

— Понравилась демократией, которая работает, честностью людей, готовностью помочь человеку в беде, причем совершенно бескорыстно. Тут больше половины населения работает добровольцами — помогают больным, инвалидам, бедным, бездомным, эмигрантам и т.д. Еще нравится сильной позицией женщины — тут очень пекутся о равноправии полов, это у людей вроде как под кожей уже, с материнским молоком впитано. Природа родная — похожа на нашу, только деревья меньше из-за песчаной почвы. Города и замки старые — как в сказке. Люди добрые, когда узнаешь их получше. Очень детей любят, тут, наверное, самые избалованные дети. И мои тоже. У меня две девочки — 14 и 12 лет.

— В чем все же сходство между нашими культурами?

— Дания — это все-таки тоже Европа. Религия — христианство, хотя тут лютеранство, но все равно это объединяющее. Вообще, различия всегда колют глаза, сходство описать сложнее. Андерсен у них, скажем, как у нас Пушкин — печка, от которой все танцуют (я имею в виду литературу). В языке есть слова, одинаковые с русским — скажем, "билет". Есть слова одинаковые по звучанию, но с другим значением — например, «больше» значит «леденец». Есть вещи, которые и выглядят так же, и так же называются, но наполнение имеют иное. Например, пирожное «картошка» — выглядит, как в «Севере», а на вкус бяка приторная с марципаном. Мне кажется, так и датская культура — внешне схожестей много, но наполнение вещей иное (это не значит, что оно хуже или лучше, просто другое).

Вообще культура — это понятие многосоставное, как тысяченожка. В Копенгагене и на Юлланде, где я живу, уже разные культуры и менталитеты, и даже диалект другой.

— Как Вы учились писать? Вам помогал кто-нибудь в сети или в реале? Расскажите о курсах, чему учат, насколько дельные советы.

— Ну как учатся писать? Наверное, мне помогло то, что я всегда много читала и в разных жанрах. Любимым развлечением на каникулах был поход в сельскую библиотеку — я отдыхала в деревне у прабабушки. Кроме того, филологическое образование, конечно, большая подмога. Хотя я занималась поэзией, в основном. Тут с техникой все нормально.

А вот прозу писать училась методом тыка, пока не пошла на курсы. Первые были в реале — недельный семинар, где в основном тренировали потоковое письмо — отличный метод, который помогает освободить сознание, активировать творческое начало и сбросить оковы стереотипов. Потом были три курса в интернете, где больше всего я почерпнула из комментариев других участников на собственные тексты и чужие. Принцип был такой, что каждую неделю все (а было нас от 400 до тысячи) получали задание на отработку какого-либо технического момента, скажем диалога, завязки, фокала и т.п. За неделю надо было написать и выложить короткий текст. Участники были поделены на группы, где все одногруппники должны были комментировать друг друга, плюс можно было читать и комментировать тексты других групп. Был и народ вне групп — из принципа. После дедлайна преподаватели отбирали три текста для показательного разбора, который все потом читали.

Эти курсы мне очень помогли. Там учишься голой технике, учишься паковать свою мысль в форму. И делать это сознательно. Критика и других участников, и преподавателей была очень конструктивна. Ведь важно не только поругать за ляпы и недостатки, но и указать на достоинства — это главный потенциал развития, и предложить возможные варианты улучшения. Ничего подобного в рунете я не видела, хотя почитывала всякие пособия и статьи писателей по технике. Может, просто мне не попадалось, но, по-моему, главное — учеба через практику.

— И все это на датском? Как справлялись с трудностями чужого языка, это же не на своем мысли излагать?

— Да, на датском. Было тяжело, но даже моя писанина с ошибками привлекла внимание. Меня заметили и очень помогли. У «Глаз ворона» было несколько датских бета-ридеров, которые читали первую часть романа в моем переводе. Один из них как раз был тем, кто давал мне самые дельные советы.

— Ваши любимые авторы и произведения.

— Я про Гумилева говорила уже. А так из последнего прочитанного — цикл «Расплетенные» Шустермана и трилогия «Мето» Ива Греве (фантастика), социальные романы Пиколт, у которой считаю лучшим «19 минут», книги Донны Тартт.

Да много еще. Я люблю современную литературу, жаль только, что отечественная редко попадает мне в руки, а если попадает, то западная затмевает ее — но, возможно, я просто не то читаю из нашего. Впрочем, в последнее время я наткнулась на ряд замечательных сетевых авторов, часть которых публикуется в серии OnlineBestseller и OnlineBest издательства АСТ. Это, прежде всего, Робин Фокс с «Нашей рыбкой» и Эли Фрей с «Детьми золотых рудников» и романом «Мой лучший враг». К тому же есть много замечательных еще неопубликованных авторов, книги которых доступны пока в сети: например «Личная мифология» Stochastic, «Миллиметр» Трулори или «Тентаклиада» Тоша Трюфельда.

— У Вас написан фантастический роман «Мир в хорошие руки», в соавторстве с Д.Е Миург. Расскажите об этом проекте.

— Это смешная история. На портале Dream Worlds, где я обитаю, на форуме нашла где-то год назад объявление. Тема топика: Мир в хорошие руки. Думаю, что за?.. Читаю.

Девушка предлагает мир. Сама придумала, а писать не умеет. Хочет, чтобы кто-то, владеющий пером, оживил ее мир. Ну, там написали ей всякое, типа, чего беспокоить пишущий народ, у них самих миров навалом, дошло бы перо. Я девушке бросила месседж и попросила прислать инфу по миру. И она прислала. Карты. Словарь. Рисунки разных рас. Историю, религию, политическое устройство… Я чуть со стула не упала. Это было просто сокровище. Человек не только продумал все до мельчайших деталей, но и создал совершенно оригинальный мир. Осталось только заселить его героями и закрутить сюжет. Так что я послала письмо с ответом: «Да! ДАДАДАДА!» Так мы начали писать «Мир».

— Какие трудности возникают в совместном творчестве и какие в этом есть преимущества? Как вы разделили работу над книгой?

— Трудности — задержки в коммуникации. Мы работали по той схеме, что я писала наброски сюжета, посылала по мылу соавтору, она просматривала и вносила поправки. Если мне не хватало информации по миру, она досылала. И вот тут иногда приходилось ждать, пока соавтор увидит мое письмо. Аськой или скайпом мы не пользовались.

Преимущество я вижу в том, что — помимо готового мира — можно вдвоем продумывать повороты сюжета. Скажем, вот зашла я в тупик, как вывести героя из ситуации? Шлю текст соавтору, и она мне помогает — а вот так попробуй, или так. Опять же, она была первым читателем текста, могла заметить логические неточности и т.д.

Работа над книгой делилась просто — я брала готовый мир, созданный соавтором, в котором не могла менять физические условия. Дальше писала я, а соавтор давала советы.

— Кто придумал интригу, отношения, суть истории?

— Сюжет и прочее — это я. Соавтор только подправляла те места, где действия героев, скажем, противоречили законам и логике ее мира.

— Работа завершена и книга в издательстве?

— Да, книга вышла в издательстве «Написано пером» в виде электронной книги. Роман занял второе место на конкурсе крупной прозы, организованном этим издательством.

— Вам знакомо состояние, когда ни строчки не получается написать? Если да, то как выходите из него?

— Очень знакомо — я вообще рывками работаю. Могу строчить по нескольку страниц в день месяцами, а потом уйти «в запой» на пару недель или месяцев. Когда чувствую, что не пишется — не пишу, отдыхаю, набираюсь новых впечатлений. Но если надо писать, скажем, на конкурс и т.п., то можно попробовать потоковое письмо — это снимает блокаду. Принцип простой — садишься за компьютер или перед листком бумаги и пишешь минут 10-15 все, что придет в голову. Не планируя, не раздумывая. Иногда удивительные вещи получаются.

— Как Вы воспринимаете критику? Критика полезна или убивает творческий потенциал?

— Без критики нам никуда. Все зависит от того, какая критика. Если она конструктивна и вызвана желанием помочь автору — это прекрасно. Это то, что помогает автору развиваться, учиться на своих ошибках и расти. Если это злобная ругань, направленная не столько на произведение, сколько на личность его создателя или на то, что он представляет (женский пол, молодежь, жителей деревни Бабайкино и т.п.) — то пользы это не приносит, а только вызывает у автора раздражение или разлитие желчи. К несчастью, есть критики, выбирающие начинающих авторов мишенью для собственных ядовитых стрел не из желания помочь, а просто чтобы дать выход своим фрустрациям или чтобы пропагандировать свои «гениальные» идеи.

— В какой степени Вы сами присутствуете на страницах своих книг? Вы пишите о себе или мир, которой создаете, не имеет отношения к Вашему жизненному опыту? Используете реальных людей, как прототип для персонажей книг?

— Конечно, использую свой опыт, реальных людей и события из собственной жизни или жизни знакомых. Использую то, о чем читала или смотрела в новостях. Жизнь гораздо богаче фантазии, я многократно в этом убеждалась, так почему же не черпать вдохновение из нее? Я думаю, все авторы в той или иной мере пишут о себе. Иногда это явно, иногда наоборот. Мне кажется, в каждом из моих главных героев есть частичка моей души, но в то же время — они совершенно самостоятельные личности.

— Что Вы думаете о смерти? История-экшн так или иначе предполагает достаточную жесткость в сюжете, автор свободно распоряжается жизнями персонажей, убивает руками главного героя.

— Куда ж без смерти? Все мы, как известно, там будем, и наши герои тоже. Другое дело, что фантастика и фэнтези дают неограниченные возможности — можно сделать героя бессмертным, можно почти бесконечно продлить его жизнь с помощью магии и т.п. Можно даже оживить героя после того, как его разорвало на тысячу пятьсот кусков. Можно спасти героя в последний момент, послав на помощь Пегаса и команду богатырей верхом на бабочках. Но вообще — смерть в книге, как и в жизни, это сильный прием, и его не следует использовать слишком часто — иначе он потеряет свою мощь. Исключением могут быть книги о войне, глобальной катастрофе, холокосте и т.п. В моих триллерах я использую смерть положительных персонажей исключительно редко, потому что она воспринимается читателями очень тяжело. Злодеев же иногда приходится убивать, чтобы справедливость могла восторжествовать.

— Как Вы относитесь к религии? Это духовная потребность человека или историческая утопия, от которой остались только ритуалы?

— Духовная потребность. Человек — существо мыслящее, а значит ищущее. Мы все обычно в подростковом возрасте начинаем задавать вопросы: «зачем я?» — «кто я?» — «зачем вообще люди?» — «зачем жить?» — «зачем жить именно так?» — «что есть смерть?» — «что будет потом и будет ли что-нибудь вообще?» Религия дает ответ на эти вопросы. Разные религии дают несколько разные ответы. Кто-то находит свою религию. Кто-то ищет ответы в другом месте. Кто-то вообще успокаивается и не ищет. Таких людей мне жаль. Сейчас я живу в стране, где много церквей, но туда почти никто не ходит. Большинство населения тут — атеисты, и религия стала для них простым ритуалом. Они крестят детей, потому что все так делают, и потому, что на крестины дарят подарки. Дети проходят конфирмацию, потому что все так делают, и гости дарят еще больше подарков. Празднуют рождество, потому что в магазинах рождественский базар, и все дарят подарки. Рождество здесь — это просто праздник потребления.

И все же мне нравится ходить в протестантскую церковь, потому что на службе много поют, и псалмы очень красивые, а я люблю петь. Я даже пою в местном церковном хоре.

— Может ли положительный герой совершать некрасивые поступки? Где проходит эта граница между добром и злом?

— Может. Он же человек, а не ангел во плоти. А человеку свойственно. Вообще, какой глобальный вопрос. Иногда эту границу почти не определить, она ускользает, зараза. У меня был в жизни пример, когда мне самой нужно было в одну минуту определить для себя эту границу и выбрать, как поступить. И поняла, что на практике значит дилемма. В той ситуации — как бы я ни поступила — я бы причинила зло. Даже своим бездействием. И мне пришлось взвешивать в душе — какое зло хуже, какое тяжелее? Я до сих пор сомневаюсь, что сделала правильный выбор. Возможно, я просто пошла по наилегчайшему пути — пути бездействия. А возможно, я была права. Самое страшное то, что, может быть, я никогда не узнаю правильного ответа, понимаете? Вот и с героями также.

— Какой финал истории Вам больше нравится — счастливый, как в жизни или неопределенный?

— А как же трагический — когда все умерли? На самом деле в жизни тоже бывает множество открытых финалов — мелькает мимо отрезок человеческой жизни, а потом мы теряем «героя» из виду и можем только гадать, что же случилось дальше? Чем все кончилось? Любой финал хорош, лишь бы он был обоснован авторской задачей и логикой произведения.

— Как Вы пишите? Откуда берете сюжет?

— Сюжет приходит из снов («Глаза ворона»), из интернета («Мир»), из жизни или вообще неизвестно откуда, как в случае с «Шестыми вратами». Полагаю, из космоса. Дальше я часто использую визуализацию — пытаюсь представить себе каждую новую сцену романа или рассказа: кто где стоял или сидел, что сказали, как, что было на героях надето, что было на столе, что в комнате и т.д. Чем больше деталей, тем лучше. Хотя это может быть очень тяжело — скажем, если описываешь сцену насилия.

Иногда даже рисовала что-то — карты, планы помещений. Словами обдумываю диалоги героев. Музыку использую как вспомогательное средство. Скажем, если сцена романтическая — можно что-то лирическое послушать. Если бой — агрессивное и т. д.

— Мы беседовали с Вами почти 5 лет назад. Изменилось ли Ваше отношение к творчеству? Что стало другим (если стало), что Вы хотели бы изменить, попробовать новое или переписать заново?

Отношение изменилось в том плане, что мне пришлось научиться быть терпеливой: я знаю, что часть моих книг в России не опубликуют, возможно, еще десяток лет. Поэтому вместо того, чтобы рвать на себе волосы по этому поводу, я решила сосредоточиться на читателях — ведь это для них я пишу, прежде всего, — и поисках самиздатовских площадок в сети с наибольшей аудиторией. Пока для меня это Ваттпад и Фикбук, хотя на ФБ аудитория несколько специфическая. Еще подумываю о публикации на Литэре.

Свои старые вещи я переписывать не собираюсь: меня они вполне удовлетворяют. Дай бог дописать то, что пока не дописано. Относительно нового… У меня уже есть относительно четкий план новой книги, тоже триллера, в которой я постараюсь взять новый для меня рубеж. А вообще я бы хотела быть смелее и больше верить в свои силы, потому что у меня есть склонность говорить себе: эта тема слишком сложная, ты не сможешь, тебя за это съедят, у тебя опыта не хватит и т.п. А в итоге оказывается, что все я могу…

— Вы побывали на трех писательских курсах — одном реальном и двух виртуальных и на семинаре Малеевка-Интерпресскон 2012, где Вашим мастером был Святослав Логинов.

Поделитесь впечатлениями. Что дает участие в конкурсе, чему можно научиться, в чем сложность и стоит ли вообще тратить на это время? Что для Вас важнее — участие или победа?

Про курсы я уже говорила выше. Что касается конкурсов, то да, периодически я в них участвую и даже что-то выигрываю. Весной 2017 г. мой рассказ «Вселенная для Дашки» в жанре киберпанк выиграл конкурс «Взломанное будущее», и его прочитали со сцены на конференции хакеров в Москве. А в ноябре «Джек на Луне» занял второе место в конкурсе «Фантастический прорыв» на сайте AuthorToday. Первый конкурс принес мне шикарные призы и запись моего рассказа в профессиональной читке. Второй — множество рецензий на мой роман, знакомство с новыми интересными авторами и полезные контакты. Так что, на мой взгляд, да, участие в конкурсах может принести как призы и деньги, так и возможности «засветиться» у членов жюри и поучиться у других.

— Над каким проектом работаете сейчас?

Я только что закончила большой роман «Счастливая, 32» и сделала буктрейлер к нему. Да, это еще одна новость: теперь я умею делать обложки и буктрейлеры. Так что в этом смысле ни от кого не завишу. Поэтому сейчас у меня небольшой период отдыха перед новым проектом, о котором пока не хочу много говорить. Это будет очередной триллер, действие которого будет происходит в Дании.

## ИМХО. Ула Сенкович. Интервью с Павлом Татарниковым

Павел Татарников — уникальный белорусский художник, создающий на бумаге сказочные миры, возрождающий исчезнувшие города, замки и исторических персонажей. Член Белорусского союза художников и лауреат государственной премии Республики. И единственный белорусский художник, награжденный высшей европейской наградой для книжных иллюстраторов — «Золотым яблоком» международного биенале иллюстрации «bib"01» в Братиславе.

— Вы выросли в семье художников, среди красок и бесед об искусстве. Такая обстановка способствует развитию творчества, но нужно еще найти свой неповторимый почерк, стать узнаваемым. Каким был ваш путь в книжную графику? Почему именно такой вид искусства вы выбрали?

— С детства меня окружали краски, картины. Я рисовал на любой бумаге, которая мне попадалась. Атмосфера была отличная. И, конечно же, как и все мальчишки, я хотел быть и лётчиком, и космонавтом, и водителем мусорной машины. Но когда появилась информация, что можно поступить в республиканскую школу-интернат по музыке и изобразительному искусству, сейчас это Республиканский колледж искусств, то я, конечно, сразу захотел учиться в школе, где все дети рисуют. Мне пришлось даже сдавать экзамен. Все было серьезно. И в этой школе уже совершенно не возникало вопросов, продолжать ли мне дальше профессиональное обучение, другого пути, как поступать в Академию искусств, для меня не было. Теперь я уже и сам преподаю в этой Академии искусств. Вот уже десять лет.

— Чем отличаются современные молодые люди от молодежи десятилетней давности или от тех, кто учился лет двадцать назад?

— Молодые люди всегда талантливы и гениальны. Талантливы до гениальности, и иногда эту черту даже перешагивают. Сейчас они честнее, более открытые, более развиты. У них неизмеримо больше возможностей. Хотя… они сейчас инфантильнее. Взрослеют дольше, чем в прежние времена. Качество жизни сейчас совсем иное. Родители значительно позже отпускают детей во взрослую жизнь. Или дети взрослеют позже...

Мир сейчас открыт, информационное пространство всеобщее. И нет никаких преград. Может быть, дети этого даже не осознают, но какое это счастье — когда любая информация доступна через сети социальные, через интернет… Можно увидеть любую выставку, любой концерт. Или даже посетить самому. Нет ничего невозможного. Нам такое и не снилось.

— Вы преподаете в Белорусской государственной академии искусств. Насколько изменилась система образования и что бы следовало в нее внести?

— Я бы хотел, чтобы было больше выбора. У нас сейчас несколько высших учебных заведений: Академия искусств, Университет культуры или художественно-графические факультеты в некоторых университетах, но это все государственное образование и там унифицированная общая программа, доставшаяся нам из академических времен. И это очень правильно, когда академическая программа сохраняется, но одновременно нет независимых или частных, общественных высших учебных заведений, где преподавались бы предметы на иных принципах. Этого не хватает. У нас в Беларуси это компенсируется тем, что молодежь уезжает и выбирает другие учебные заведение, где им интереснее, где больше подходит программа.

— Из каких этапов состоит работа над иллюстрацией?

— Как любой нормальный художник-иллюстратор, я прежде всего читаю текст. Нужно понять, о чем она. Если это нон-фикшн, справочная или энциклопедическая литература, то, как правило, всегда есть редакционный совет. Либо редактор, либо автор говорят, что бы они хотели видеть. В этом смысле книга — это продукт деятельности целого коллектива. И художнику приходится искать компромиссы. Есть автор, есть директор издательства, есть маркетолог, который, как правило, лучше всех знает, что продается. И советы маркетолога — это самое вредное, что можно придумать для книги.

Но в первую очередь нужно читать… И во время чтения рождаются образы. Какие из них выбрать? И потом вечный вопрос — как сделать так, чтобы не было похоже на уже виденные образы, если это классическое произведение, которое все с детства знают. Как найти такой изобразительный язык, такие образы, которые будут непохожи на уже созданное?

— Ваши работы удивительным образом сочетают историческую достоверность и современность. Словно погружаешься на несколько эпох в прошлое; исчезнувшие замки, города, люди оживают на ваших полотнах. Какую работу приходится проделать, чтобы на бумаге возник город, которого больше нет? Как рождаются иллюстрации?

— Очень по-разному. Бывает работаю так легко и так экспрессивно, что они сразу рождаются. Просто вылилось, как говорится, за двадцать минут. А в другом случае и месяц работаешь, и два. Иногда психологически перегораешь, и надо прерваться. Особенно, если это книга, в которой больше ста иллюстраций. Когда персонажи повторяются десятки раз. Тогда я переключаюсь на другую работу, чтобы немного отдохнуть.

Сложнее всего работать над историческими книгами, когда требуется знание эпохи, архитектуры, костюмов, когда нужно не фантазировать, а создать атмосферу, которая соответствует эпохе. Последний мой большой проект, книга «Айчына*» (*бел. «Отчизна»), вышла в прошлом году. Мы ее делали в соавторстве с белорусским историком-писателем Владимиром Орловым. Он настоял, чтобы и мое имя было на титуле книге. Он посчитал, что историческая достоверность иллюстраций является значительным вкладом в книгу.

Я создал несколько десятков художественно-графических реконструкций городов, замков, объектов, находившихся на территории Великого княжества Литовского, Речи Посполитой с Х по VIII века. Эта реконструкция в меньшей степени является чисто творчеством, потому что нужно подчинять себя исторической правдивости, достоверности. И здесь приходится работать с консультантами: историками, архитекторами, археологами, реставраторами, историками фортификации. Я познакомился с очень интересными людьми и был счастлив. Нужно было не просто погружаться, но и сдерживать себя как художника, чтобы не приукрасить, не добавить того, чего не было, создавать визуализацию объектов, которых давно не существует — по старым гравюрам, для некоторых даже иконографии нет, а есть только текстовое описание. Приходилось обращаться к специалистам, которые объясняли, что такой-то элемент должен был выглядеть так, а если нет никакого иконографического источника, то вступает в силу научное правило, правило аналогии.

— Книга получилась замечательная!

— Спасибо. Если вернуться к тому, с чего начинается работа над книгой, то художник обязательно должен ее прочитать. Я вижу, знаю, когда студенты, не читая, делают иллюстрации. Тогда не получается глубинного образа. Максимум, что может сделать в этом случае художник — это оформить обложку, как полиграфический продукт. Иллюстрации очень много значат для книги. Бывают случаи, когда художник создает параллельный, иногда даже более важный мир, чем текст. А может и убить книгу, полностью уничтожить, но может и добавить что-то свое. Но главная задача художника — не навредить. И особенно тонкая ткань — это поэзия. Ее категорически нельзя иллюстрировать, ничего своего нельзя добавлять художнику к стихам. Если дополнительно создавать образы — художник может помешать тексту.

Хотя у меня был такой уникальный опыт, очень интересный, когда я делал иллюстрации, не читая текст. Мы так договорились с автором, это белорусский писатель Альгерт Бахаревич. Он мне давал только название, заголовки эссе. Я делал иллюстрацию, и только тогда он давал мне прочитать текст. Было очень интересно. Эффект получился такой странный — благодаря иллюстрациям в тексте много дополнительных смыслов вдруг проявилось. Хотя ни я, ни он об этом заранее не договаривались. Так что и такая форма бывает. Но она не ко всякому произведению подходит.

— В какой технике вы работаете?

— Основная техника, в которой сделано большинство моих работ — это классическая акварель на неклассической бумаге. На очень толстой матовой бумаге, где много мела. Это похоже на древнюю иконописную технику росписи по левкасу. Хотя я работаю в разных техниках. И в черно-белой эстампной графике тоже.

— Вы используете компьютерные программы для обработки иллюстраций?

— Крайне редко, чаще всего обработка касается только какого-то фрагмента, предпечатной подготовки. Оригинал иллюстрации — только бумага.

— Нужно ли учиться рисовать? Для чего вообще нужно учиться? Может быть, достаточно только одного желания творить?

— Конечно, нужно. Достаточно большое количество людей, если не всех, можно научить рисовать. Но художниками станут не все. Вопрос в том, где проходит та грань, когда умение рисовать можно назвать высокой индивидуальностью?

Большинство детей в возрасте семи-девяти лет перестают рисовать. Для них это игра. А некоторые не перестают играться в эту игру — рисование. Я таким был тоже. И если ребенку не мешать или помогать, то человек становится художником. Позже у него нарабатываются свои приемы и затем формируется его индивидуальность. У одних проявляется талант к гармоничному рисованию, другие лучше чувствуют колорит. Индивидуальность проявляется просто потому что все люди уникальны.

— Как вы относитесь к направлению в искусстве, когда на свет вытаскивается все темное, страшное, то, что пугает человека?

— Это маркетинговый ход, привлечение внимания, основанный на базовом страхе смерти. Я не раз это наблюдал. Зайдите в любой европейский музей, где представлено древнее искусство. Залы полупустые, людей совсем немного, но только заходишь в зал, где лежат мумии, эти высушенные мертвецы египетские, там же не протолкнуться… Все стоят и на них смотрят. Люди склонны к ужасам, ко всему страшному — это и есть базовый страх смерти. Дети маленькие тоже любят страхи. Это некоторая форма удовольствия.

— Поэтому сказки такие страшные?

— Страшилки для детей — это сублимирование жестокости. Дети переживают различные страхи, зная, что они ограждены от них, что находятся в безопасности. В сказках иногда побеждает зло. Вернее, добро в сказке побеждает, но не всегда этот путь простой. Но есть сопереживание и смертельная опасность. И в этом важная воспитательная функция. Потом дети взрослеют и сталкиваются с реальной жестокостью, со смертью. Уходят близкие. А дети должны быть к этому психологически подготовлены. Поэтому я думаю, что сказки для детей — это не только образовательная форма, но и и форма психологической подготовки в реальной жизни. Недостаточно сублимированные детские страхи выражаются в том, что дети без нашего разрешения сублимируют жестокость.

— В чем вы черпаете свое вдохновение? Где вам работается лучше всего?

— Есть несколько мест любимых, где мне лучше всего работается. Первое создали мои родители. Там просто замечательно. Это мастерская в доме родителей в Бресте, я месяцами иногда работаю у мамы. Моего папы уже нет, к сожалению. И два других места я создал уже себе сам: мастерская в Минске и домик в деревне, где я тоже с удовольствием работаю. Это моя территория, где я чувствую себя независимо и надежно.

— Над каким проектом вы работаете сейчас?

— Сейчас я работаю над художественно-историческими реконструкциями. Это будет вторая часть книги «Айчына», и параллельно занимаюсь еще одной исторической темой, но более творческой. Мы в плотную подступили с издателем к работе над книгой «Игрок» Ф. Достоевского. Еще я преподаю, работаю со студентами.

## Поэзия

Карапац Александр

Промчится юность

Промчится юность — огненный олень,

Сжигая на пути своём преграды.

Ей компромиссов никаких не надо:

Ночь — это ночь, а день — всего лишь день.

Не признает она полутонов.

Любовь — всегда до гроба. Не иначе!

Далёкий путь прекрасно однозначен.

Не терпит юность непонятных слов.

Приходит зрелость — голубой олень.

Водой холодной голову окатит,

И станет страшно, что успел потратить

Напрасно ночь и бесполезно день.

Возможны оправдания в любви,

Простить порой способны и измены.

Уже ничто не вечно во Вселенной,

И нас ничто не может удивить.

Подкрасться старость хочет невзначай.

Олень реальный — полностью зелёный.

Мечтаешь лишь о чём-то приземлённом

С ответственности ношей на плечах.

Ты думаешь, что жизнь прожита зря,

Мечты о счастье пролетели мимо.

Когда-то ты любил и был любимым,

Но всё тусклей вечерняя заря.

Я вижу трёх оленей — это жизнь.

Огонь, вода, земля, а дальше — небо.

Ты ничего себе у них не требуй

А просто улыбайся и держись...

Зауэр Ирина

Параллельное

Бывает дороги лягут прямей,

Чем хочется нам самим.

Он встретил ее. Что ж сказал он ей?

«Ладно, поговорим.

Я долго шел, я искал сто лет,

И видимо, вот финал:

Хотел себя найти, так ведь нет,

Снова не рассчитал».

Смотрела она, как из тени в свет,

Читая изнанку слов.

Она искала — лишь восемь лет,

Среди людей и миров,

Пересекая границы фраз,

Срываясь с границы дней…

И очень хотела понять сейчас,

О чем говорит он ей.

Знакомо, но чуждо звучал упрек,

Как эхо пустых земель.

Иначе, наверное, он не мог,

Найдя, потерявший цель.

И не было в этом ничьей вины,

А просто вот так сошлось:

Двое, друг в друге отражены,

Были пока что врозь.

Словами исправить такой нюанс

Было бы не с руки.

Пыл говорящего поугас,

Как по утру маяки.

Ответа не слыша, он смолк, затих,

Щурясь, глядел едва.

Она же решила, что есть у них

Общее — не слова.

Так протянулась к руке рука,

И словно прозрел слепец.

Два параллельных живых мирка

Встретились, наконец.

Он увидел свою мечту,

Забытую век назад.

И я не знаю, что еще тут

Можно вам рассказать.

Ведь дальше начнется жизнь, а не стих,

Который легко прочесть.

Есть плюсы для ставших одним двоих

И минусы тоже есть.

И в том, что слова — это просто швы

К заплатам комедий и драм.

И в том, что когда-то и я, и вы

Искали себя не там.

## Проза. Фантастика. Шереметьева Евгения. До конечной

> Рассказ вошел в шестёрку финалистов литературного конкурса "Креатив"

На перроне пахло путешествием. На перроне пахло креозотом, которым пропитывают шпалы, пахло машинным маслом, теплой влажностью и дымом.

В вагоне пахло курицей в фольге.

Приехали.

— Добрый вечер, — улыбнулась мне очкастая физиономия.

— Доброй ночи, хотите вы сказать.

— Кому что. Я, например, сова.

Я кинул чемодан под сиденье и сел к окошку. Не люблю говорить с соседями, люблю сидеть у окошка.

Мои соседи обычно бестактны.

— Вы в отпуск или по работе?

Я попытался сообразить, какой ответ способен спровоцировать меньше всего вопросов у болтуна.

— Путешествую.

— Далеко едете?

— Взял билет до конечной, а там видно будет. — При этих словах я с подчеркнутой деловитостью отодвинул занавеску с окна.

— Ещё не тронулись. Сначала проводница пройдёт проверит документы.

— Обычно документы проверяют после отправления.

— У вас так? — Он выждал несколько секунд и продолжил: — А у нас, знаете ли, по-другому. Вы ведь не местный?

— Путешествую. — Я уставился в окно.

— Действительно, о чём это я! По вам сразу видать — перелётная птица.

Мне вдруг подумалось, что вагон благоухает именно его курицей в фольге. Знаете, есть такая категория пассажиров, которые всегда ездят на нижней полке, не дают спать по ночам, а днём весь день либо храпят, не давая людям с верхних присесть и поесть, либо, в редкие часы бодрствования, жуют свою курицу, которая воняет на весь вагон и портит людям поездку. Он явно был из тех, кто ест курицу. В семье не без таких.

Я вспомнил про свою быстрорастворимую лапшу и понял, что хочу есть. Через полчаса после отправления можно будет взять кипятка и приготовить себе ужин. А ещё попросить у проводницы стеклянный стакан с железным подстаканником, пакетик, сахар и лимон. Дома я всегда пью хороший дорогой чай, никаких пакетиков и никаких добавок, только листья и вода нужной температуры. Но что поделать — я обожаю стеклянные стаканы с подстаканниками. Я не могу представить себе путешествия без стеклянных стаканов с подстаканниками! И, увы, они годятся к использованию только в комплекте с дешёвым чаем из пакетика, лимоном и сахаром, купленными у проводницы за бешеные деньги. Ничего не поделаешь. Вкус дешёвого чая с лимоном и сахаром — это вкус путешествия, и у него есть цена.

Поезд тронулся. Я прильнул к окошку, пытаясь разглядеть медленно плывущие за окном пейзажи. Через десять минут пейзажи сменились почти непроницаемой чернотой — увидеть можно было только звёзды, и те с трудом из-за включённого в вагоне света.

— Теперь до утра ничего интересного, — радостно заявил мой сосед. — Завтра солнце будет.

На своё счастье и к моему облегчению, мой сосед обошёлся без курочки и даже без варёных всмятку яиц: всего-навсего скромненько клевал аккуратно разложенные на газетке помидоры. Один лишь вопрос не давал мне теперь покоя — неужели это мне придётся вытирать со стола томатный сок прежде, чем есть свою лапшу.

Мой сосед не оставлял беспочвенных попыток завести разговор, а потому я пошёл к проводнице не через полчаса, как планировал, а через пятнадцать минут, и кипятка, конечно же, не получил. Зато обзавёлся стеклянным стаканом с подстаканником, пакетиком невкусного чая, кубиком сахара и кусочком лимона.

— Что, кипятка ещё не дали? — спросил мой не по разуму догадливый сосед.

Я что-то ответил.

— А вы знаете, что эти стаканы вошли в моду всего-то лет пятьдесят как?

А мне вдруг подумалось, что сахар и лимон положено класть для того, чтобы дешёвый чай не казался таким противным. Это внезапное открытие так поразило меня, что я пропустил глупый вопрос мимо ушей. Моя оплошность доставила мне бесчисленное количество удобств, потому что сосед замолчал надолго. Я успел дождаться кипятка, приготовить себе скромный ужин, съесть его, а после переодеться в пижаму и лечь спать.

Мой сосед и впрямь оказался совой. К чести своей, после отбоя он держал себя паинькой и уважал чужой сон.

Проснувшись, я обнаружил, что на верхнюю полку к нам подселили соседку. Она встала почти сразу после меня и тут же попросилась присесть рядом. Я не стал возражать, тем более, что мой совиный сосед занимал всю поверхность своей полки и менять положение тела пока не намеревался. Соседка оказалась тихоней, заводить разговор не спешила, сидела себе спокойно и умывалась. Мы замечательно провели утро, а к обеду лучи жёлтого карлика заставили-таки очкастого лежебоку проснуться.

— А вы, я смотрю, жаворонок, — сказал он мне. — Доброе утро, мадемуазель.

Соседка промурчала что-то в ответ и продолжила умываться.

— Солнце уже проехали? — спросил он, ни к кому особо не обращаясь.

Я не стал ничего говорить — он мог сам легко ответить на свой вопрос, посмотрев в окно.

— Нет пока, — промурлыкала соседка. — Мы прошли пояс астероидов, Марс, подъезжаем к Земле. Если там будет остановка, увидим Луну как раз в нашем окне, справа по ходу движения.

— А вы разговорчивей, чем кажетесь на первый взгляд, — цокнул клювом я.

— Просто вы сидите сычом и всем своим видом показываете, что не хотите общаться.

— А как же мне ещё сидеть прикажете?

— Ну конечно же, сыч! — хлопнул себя по лбу мой сосед. — А я-то думаю, почему вы такой сердитый.

Пока позорище семейства совиных осмыслял своё открытие, в наше купе вошёл ещё один кошачий.

— Не будет на Земле никакой остановки, — промурлыкал он. — Официально поезд останавливается там по требованию, но я ещё ни разу не видел пассажира, который бы вошёл или вышел на Земле.

По запаху, который незваный гость принёс с собой, я понял, что курицу в фольге вёз именно он.

— … и я ни разу не видел разумного, который видел бы пассажира, — продолжал нахальный незваный гость, — который вошёл бы на Земле. И не видел разумного, который видел разумного...

Я уже начал придумывать, как бы потактичнее намекнуть нахальному любителю курочки, что ему здесь не рады, когда голос подал сосед с нижней боковушки. Сосед оказался ящером. По причине излишней и совершенно неуместной, на мой взгляд, вежливости он предложил кошачьему присесть.

— Говорят, на вершине эволюции в Солнечной системе млекопитающие, — сказал вежливый ящер, — но не кошачьи и не собачьи, а всего один вид из отряда приматов.

— Всего один? — изумилась наша соседка.

— Всего один.

— Почему никто никогда не видел в поездах приматов с Земли?

— А чёрт их знает.

— Тоже мне — вершина эволюции!

— Какая система, такая и вершина. Это же жёлтый карлик!

— В созвездии Дельфина тоже млекопитающие, но они же изобрели поезда, — обиделся мой нахальный не-сосед из другого купе.

— А приматы с Земли ввели в употребление вот эти стаканы с подстаканниками, — мой совиный сосед показал на прибор с дешёвым чаем.

Я не стал высказывать своих соображений вслух, но приматы с Земли сразу заработали у меня пару очков. Я так увлёкся беседой, что не сразу заметил, что мы приближаемся к Земле, причём Луна оставалась с нашей, правой стороны по ходу движения поезда.

— Вы уверены, что Луна должна остаться справа, если мы сделаем остановку на Земле, а не наоборот? — обратился я к соседке.

— Уверена.

— Тогда одно из двух: либо мы делаем экстренную остановку, либо увидим первого пассажира с Земли.

— Едва ли его можно назвать первым, — заметил мой совиный попутчик, — откуда-то же взялись стаканы.

Смотрите-ка, он ещё думать пытается.

Когда поезд остановился, все носы и клювы нашего вагона притиснулись к окнам с левой стороны. В остальных вагонах, предполагаю, можно было наблюдать нечто похожее.

— Он сел в девятом, к головохордовым, — сообщил мой нахальный не-сосед.

— Пойдемте посмотрим на него? — неуверенно предложил вежливый ящер.

— Тогда надо идти не в девятый, — ответил наш совиный попутчик-всезнайка, — а в вагон-ресторан. Головохордовые хлебосольные, они предложат его угостить, а приматы всеядные, они от еды не отказываются.

И мы отправились в вагон-ресторан.

Когда мы пришли, первые десять секунд я мучительно пытался понять, с чего это примату понадобилось отгораживаться от всех забором из жердей и откуда он его достал. Подойдя ближе, я понял, что это не забор, а головохордовые окружили примата.

Головохордовые, хоть и позвали примата сюда, говорили мало, интересовались по преимуществу только салатом из морской капусты. Говорил больше примат, причём не с головохордовыми, а со столпившимися вокруг забора разумными.

— Привет, Савва! — воскликнул примат, едва завидев моего совиного попутчика.

— Здравствуй, примат! Давно не виделись, — ответил тот.

Этот маленький обмен любезностями обеспечил нам билет на сидячее место в партере: мы подсели к компании, вернее сказать, внутрь неё. Правда, поговорить с приматом спокойно всё равно не вышло — головохордовых теснили силы, неподвластные правилам вежливости и этикета.

— А это правда, что приматы уже лет пятьдесят как полетели в космос?

— Правда, — улыбнулся примат, — даже уже чуть больше, чем пятьдесят лет.

— Почему же вас так мало в наших поездах?

— Мы пока больше по работе летаем, путешественников у нас пока нет.

— А это правда, что вы используете огромные и неудобные космические корабли только затем, чтобы удобнее было звонить друг другу, находясь на поверхности планеты?

— Увы.

— А это правда, что вы ввели в моду стеклянные стаканы с подстаканниками? — встрял мой вежливый сосед-ящер.

— Более того вам скажу, это я принёс сюда первый стакан. Украл один такой из поезда на Земле, сказал проводнице, что потерял, и принёс сюда. Так и разошлись по всей вселенной.

— Так у вас там ходят поезда?

— Ходят, но только по твердой поверхности.

— Какой же смысл в поездах, которые ходят только по твёрдой поверхности, тем более, что ваша планета почти полностью покрыта водой?

— Неужели вы так часто звоните друг другу, что для этого нужны космические корабли?

— К сожалению, в последнее время всё чаще. Очень многие сейчас больше говорят по телефону, чем в живую.

— Но зачем? Не проще ли приехать на поезде?

— Поезда медленные.

— А не проще изобрести быстрые поезда, чем запускать в космос огромные корабли только ради того, чтобы звонить друг другу по телефону? Ведь вживую разговаривать куда приятнее.

Отчасти я разделял удивление окружавших меня разумных, но всё же мне показалось нетактичным так напирать на гостя. Через десять минут у меня зазвенело в ушах. Я заказал овсянку с фруктами. Когда я закончил есть, галдёж слился для меня в монотонный гул. Тогда я смог прислушаться к головохордовым и с удивлением обнаружил, что они тихо переговариваются друг с другом на своём языке.

Мой совиный попутчик тоже обратил внимание.

— А почему вы говорите так тихо? — спросил он у головохордовых, переходя на шёпот.

— Мы не можем громче, наши связки для этого не предназначены, — ответили те на межгалактическом.

Вот это да. Не знал.

— Зачем же вы привели примата сюда, если знали, что вам не дадут поговорить? — не унимался мой совиный попутчик.

— А почему бы и нет?

— Ну… вам же хочется с ним пообщаться, — неуверенно предположил он.

— Мы общаемся.

Мой совиный попутчик задумался.

— Молча? — удивлённо переспросил он.

— А почему нет?

Мой попутчик не нашёлся, что ответить, а я только одобрительно цокнул клювом.

Кто-то из беспозвоночных принёс в вагон-ресторан ящик каких-то фруктов и со словами «гостинец от бабушки», которые, видимо, обязаны были всё объяснить, пустил ящик по кругу. Все тут же принялись будто из воздуха доставать свои запасы в дорогу. Мне оставалось только порадоваться, что лапша осталась в сумке под сиденьем. Посетители вагона-ресторана чавкали громче, чем мне бы хотелось, но, по крайней мере, больше не галдели. Головохордовые опять перешли на межгалактический.

— Любое сборище разумных существ рано или поздно заканчивается тем, что все просто сидят и молча едят, — вздохнул один из них.

— У нас на Земле с этого как раз принято начинать, — ответил примат.

Мы немного помолчали, наслаждаясь тишиной. Потом заговорил мой сосед-ящер.

— Откуда в Солнечной системе знают межгалактический? — спросил он примата. — Насколько я знаю, на Земле принято считать, что кроме вас разумных существ во вселенной нет. Или вы выучили язык во время путешествий?

— Нет, почему же, у нас знают межгалактический, просто он считается искусственно созданным языком. Его создание приписывается одному врачу, который жил больше ста лет назад. Я думаю, он просто описал его, а сам выучил, путешествуя по галактике.

— Неужели сто лет назад приматы ездили в наших поездах? — вежливо удивился ящер.

— Может быть, даже больше.

— Вы не знаете точно? — округлил глаза мой совиный попутчик.

— Кто поумнее не станет рассказывать про поезда, летающие по всей галактике. Таких людей запирают в специальный дом, где содержат больных и опасных для общества людей.

— Вот почему вас так мало в наших поездах, — догадался мой нахальный не-сосед.

— Возможно, что поэтому, — грустно улыбнулся примат.

Остаток дня прошёл спокойно.

* * *

Когда все разошлись, примат направился не в девятый вагон, а в другую сторону, в конец поезда. Я вежливо объяснил ему ошибку.

— Я хотел зайти в последний вагон к головоногим.

— У вас там есть знакомые?

— Не то, чтобы… проще показать, чем рассказать. Вы ведь никогда раньше не ходили в тридцатый вагон?

Я ответил, что никогда не ходил дальше членистоногих.

Так вышло, что мы пошли вместе. Когда мы попали, наконец, в тридцатый вагон, я понял, почему проводники именуют это место аквариумом.

Тридцатый и тридцать первый вагоны действительно представляли собой аквариумы, даже полы оказались стеклянными. Посередине аквариумов располагался небольшой тоннель, рассчитанный на среднестатистического разумного, а потому примату приходилось наклоняться, чтобы пройти. Кроме тоннеля всё пространство было занято водой, и все места — вагон оказался сидячим — располагались внутри.

— Не знал, что в поездах бывает такое, — подивился я.

— Странно, в каждом поезде есть хоть один вагон с головоногими.

После этого примат сел прямо на пол вагона и стал смотреть звёзды под ногами и на воду. Я сел рядом. Через час мимо нас в вагон-ресторан прошлёпал мокрый осьминог, и больше ничто не нарушило тишины.

Вечер прошёл прекрасно.

* * *

Пошли долгие остановки, по часу по два. Входило выходило много пассажиров, нас покинула кошачья соседка, на её место подселили крокодила.

Потом пошли остановки, на которых выходило больше пассажиров, чем входило. Крокодил покинул нас, на его место подселился примат. Кажется, его позвал мой совиный сосед, он же договаривался обо всём с проводниками. Я был не против — примат занимал моего попутчика беседами, и меня самого никто не теребил.

В вагоне царил мир и порядок, пока в соседнее купе не подселили сорок.

— Дружочек, съешь ещё кусочек.

— Давай!

— Тебе который, побольше или поменьше?

— Оба!

Шёл второй час ночи, а банкет у них только начинался. Вздохнув, я встал с полки, взял стакан и сходил за чаем с сахаром и лимоном.

— Не спится? — догадался на редкость смышлёный представитель семейства совиных.

— Как и вам.

— Я не просто так полуночничаю сегодня, мне сегодня ложиться нельзя.

— Это почему?

За моего попутчика ответил примат:

— В четыре ночи будет остановка на Альдебаране на два часа, там с обзорной площадки можно посмотреть на снегопад из аммиака. Вот мы и сидим, чтобы не проспать.

Скорые поезда всегда проходят Альдебаран ночью, когда я сплю, и я ни разу не выходил на этой остановке, так что подтвердить или опровергнуть информацию я не мог.

— А в семь утра моя станция, — продолжил совиный попутчик, — я обычно засыпаю часов в пять, так что мне уже проще совсем не ложиться, чем засыпать всего на час.

— Логично.

— Так что завтра меня тут больше не будет. Некому будет вам докучать.

— Так вы нас покидаете? — я постарался изобразить озабоченность. — Не знал.

— Как мало мы знаем о тех, кто рядом, — вздохнул представитель моего семейства.

Мы помолчали, раздумывая над столь глубокомысленным замечанием. Мне даже немного взгрустнулось.

Сороки с шумом открывали газировку и хрустели чипсами.

— Смилуйся, голуба, я больше не могу!

— Тужься, дружочек, ничего не поделаешь, до утра пропадёт.

Ну и зачем было брать с собой скоропортящиеся продукты в поезд, если знаешь, что отправление глубокой ночью? Я поразмыслил о том, что порой разумные существа ведут себя совершенно неразумно, и покачал головой.

— Не расстраивайтесь, — сказал мне примат, — если бы не они, вы так никогда и не узнали бы про смотровую площадку на Альдебаране.

— Смотровая площадка есть почти на каждом вокзале.

— Да, но снегопад из аммиака вы сможете увидеть только на Альдебаране.

Не поспоришь.

— Давай, дружочек, последний кусочек курочки, — донеслось из соседнего купе.

Я аж подпрыгнул на месте.

— Это переходит всякие границы! Я понимаю, когда кошачий жрёт курицу, с них взятки гладки. Но сороки!

— Не волнуйтесь вы так, — миролюбиво закудахтал мой совиный сосед, — их дикие предки разоряли чужие гнёзда. Как, кстати, и наши с вами.

— Если хотят брать пример с диких предков, то зачем было спускаться с деревьев! — грозно проухал я.

Чавканье и стук клювов в соседнем купе стихли, разговор оборвался.

— Давайте поговорим о чём-нибудь ещё, — вежливо предложил примат.

— Вы правы. Предлагайте тему.

— Докуда вы едете?

Вопрос застал меня врасплох. В первую очередь потому, что я сам пока не знал ответа. А потому сказал честно:

— Обычно я беру билет до конечной, а потом ссаживаюсь, где придётся. Вернее, когда закончатся продукты в дорогу.

— А если продукты закончатся, а вам почему-то захочется лететь дальше?

— Какой же интерес лететь без продуктов? Это неудобно — на вокзалах редко оказывается лапша.

— Вы едите только лапшу?

— В путешествиях — да.

— Традиция?

— В некотором роде.

Мы ещё помолчали.

— А что, если вы попробуете ещё что-то, вам понравится, и это тоже станет традицией?

— Мне может и не понравиться.

За окном пролетела комета. За ней ещё одна.

— Помните, я рассказывал вам, что на моей планете межгалактический считается искусственно созданным языком, — сказал вдруг примат, ни к кому толком не обращаясь. — Мне сейчас вдруг подумалось, что эсперанто — так межгалактический называют у нас — очень много позаимствовал из земных языков.

— Но ведь никто во вселенной не знает земных языков, — неуверенно заметил я.

— Вот именно. Удивительно, как это мне в голову не приходило! Ведь если эсперанто не мог ничего позаимствовать из земных языков, значит, земные языки заимствовали из эсперанто, причём давно, не менее двух тысяч лет назад, когда в ходу была латынь…

— Вы хотите сказать, что первые приматы появились в наших поездах две тысячи лет назад?

— Возможно, даже больше, — примат опять уставился в окно. — Удивительно, правда? Отдельные представители уже несколько тысяч лет летают в космос, а большая часть людей всё ещё верит, что космические корабли нужны только для того, чтобы звонить.

— Грустно, — вздохнул представитель совиных.

— Может, дело просто в том, — продолжал говорить сам с собой примат, — что за последние две тысячи лет мы стали меньше летать.

— С чего вдруг? — пожал плечами я.

— Да как вам сказать… — примат помялся, а потом вдруг повернулся ко мне: — Вы полетели бы до конечной?

— Едва ли, — неуверенно ответил я.

— Почему?

— А что там делать? Там обитают одни кремниевые формы жизни, с ними поговорить-то толком нельзя…

— А вдруг вам бы понравилось? Вы же никогда не пробовали?

Я задумался. А примат опять отвернулся к окну и сердито процедил:

— Знаете, что изобрели и запустили в производство за последний год люди? Ошейник для собаки с дистанционным управлением, стельки с подогревом и новый телефон.

— Эк вы с темы на тему перескакиваете.

Примат только покачал головой.

Когда мы вышли на станции, самый любопытный представитель семейства совиных убежал вперёд — торопился на свою смотровую площадку — а примат придержал меня за плечо.

— Скажите, — неуверенно помялся он, — у вас нет никаких срочных дел, которыми вам надо было бы заняться по прибытию?

— Я же путешествую, — покачал головой я.

— Я могу попросить вас об услуге? — примат посмотрел мне прямо в глаза.

— Конечно, — осторожно ответил я.

— Поедемте со мной до конечной?

— Что?

— Все расходы я беру на себя. Поедемте до конечной.

С одной стороны, конечно, приключение не обещало быть лёгким, с другой стороны, оно мне ничего не будет стоить…

— Я тоже никогда не встречался с представителями кремниевой жизни, — продолжал примат, — дорога туда сами знаете какая небыстрая, одному не так интересно.

— Боюсь, собеседник из меня в пути неважный, — ответил я.

— Так ведь мне не собеседник нужен, а друг и попутчик.

Нечасто мне приходилось встречать разумного, который знал бы цену молчанию.

— По рукам?

— По крылу, хотите вы сказать.

Снегопад из аммиака был великолепен.

* * *

Через два дня, когда закончилась лапша, я в полной мере осознал, насколько это была плохая идея. Сороки вели себя тише воды и ниже травы, так что ворчать, ругаться, сопеть и свистеть мне оставалось только на примата. Однако ничто не могло поколебать его решимости доехать со мной до конечной.

— Вы меняете места, но не меняете привычек, это пустая трата денег и времени, — сказал мне тогда примат.

И я смирился.

На поверку оказалось, что примат наизусть знал достопримечательности всех вокзалов. На одних вокзалах, например, на смотровые площадки надо было приходить только в первый час стоянки, на других — только во второй. Где-то смотровых площадок вообще следовало избегать, а внимание своё направить исключительно на привокзальные буфеты.

Когда я узнал о существовании привокзальных буфетов и, особенно после того, как опробовал вокзальный кофе, дни потекли веселее.

Иногда на примата находило то, что он называл меланхолией. Изучив это явление внимательно, я пришёл к выводу, что никакой привязки к внешним событиям это состояние не имеет.

Например, один раз меланхолия напала на моего попутчика на одной из самых красивых смотровых площадок, где открывался вид на красные скалы астероида, названия которого я уже не помню. Красные скалы были покрыты светло-серым, почти что белым пеплом и снегом из серной кислоты. Примат объяснил мне, что снегопад идёт здесь всегда, когда не извергается вулкан. А когда извергается вулкан, снег из кислоты сменяется пеплом. Мы прибыли на вокзал ночью: площадка уже была пуста, а буфет пока работал — казалось бы, что ещё надо?

Но всего через полчаса созерцания падающих светло-серых хлопьев он вдруг спросил у меня:

— Вам никогда не приходило в голову, почему из всех разумных существ галактики именно дельфины додумались до поездов?

— Признаться, не приходило.

— А мне вдруг пришло. Если задуматься, то дельфины — единственные разумные существа галактики с совершенно неразвитыми конечностями. Даже головоногие их переплюнули.

Не поспоришь.

— Вам не кажется, что это нелогично, ведь чем больше возможностей предоставлено виду для развития мелкой моторики, тем быстрее у вида развивается мозг.

Я не понимал, к чему он клонит.

— А может быть, всё наоборот? — спросил примат у скал. — Чем лучше у вида развиты конечности, тем больше представители вида отвлекаются на ерунду?

— Никогда не смотрел на вопрос под таким углом.

— А зря. Вы подумайте, ведь с конечностями приматов из всех разумных существ поспорить могут только грызуны. Грызунов в поездах нет, а приматов — почти нет.

Примат посмотрел на свои ладони.

— Может быть, когда-нибудь у нас отсохнут руки и мы полетим-таки в космос?

— Я не знаю насчёт мелкой моторики, — осторожно начал я, — но могу с уверенностью сказать, что не встречал в космосе живых существ, которые так недолюбливали бы своё семейство или вид.

Примат улыбнулся:

— С чего остальным-то недолюбливать? Они же летают в космос.

Наверное, если бы я по какой-то причине не смог летать в космос, тоже бы грустил, а потому не нашёлся, что возразить.

Красные скалы, покрытые снегом, выглядели потрясающе.

* * *

Когда мне уже начало казаться, что поезд будет ехать бесконечно, проводник объявил последнюю остановку.

— Что дальше? — спросил я у примата.

— Как что? Выходим.

— А потом?

— Посмотрим.

Со смотровой площадки открывался вид на океан лавы, из которой торчали вулканы.

Транспорт от вокзала стоил безумных денег, и никто не принимал межгалактическую валюту. Мне стало тоскливо. Примату, кажется, тоже.

Тогда мы стали искать привокзальную гостиницу, чтобы переждать в ней хотя бы до ближайшего поезда. Гостиница оказалась на месте, улыбчивый администратор-собачий принял у нас валюту. Правда, договариваться о ценах пришлось жестами и мимикой, а не специально придуманным для этого языком. Как мне объяснил потом примат, кремниевые специально набирают углеродных на работу в такие места, чтобы они могли хоть как-то договориться с приезжими. В нашем случае «как-то» практически означало «никак».

А потом мы с приматом поняли, что в гостинице пахнет креозотовой пропиткой для шпал, и решили задержаться.

* * *

Делать оказалось нечего.

Местных мы так ни разу и не встретили. Однажды моё любопытство пересилило даже неприязнь по отношению к собачьему неучу, и я жестами попросил его показать мне хоть одного кремниевого.

Собачий отвёл меня на смотровую площадку и ткнул пальцем куда-то вдаль, где огромная чёрная гора округлых форм торчала прямо из лавового потока. Гора не двигалась. Я два дня никак не мог взять в толк, понял ли меня собачий или ткнул в какую-то неодушевлённую достопримечательность. Через два дня гора исчезла и я так и не выяснил, был ли это местный, которому просто надоело стоять на одном месте, или это достопримечательность почему-то уплыла восвояси. Или разница между местными жителями и достопримечательностями, которые могут плавать, куда им вздумается, не такая уж разительная. Или я просто не понял, куда именно тыкал лапой собачий.

— Кажется, холодные планеты мне нравятся всё же больше горячих, — признался я наконец примату.

Примат уже три дня практически не покидал нашей комнаты, даже еду заказывал в номер.

— Знаете, про что я подумал, — сказал он, глядя в потолок, — а почему бы мне не устроиться на работу куда-нибудь в гостиницу, по примеру нашего собачьего администратора?

— Вы хотите остаться здесь? — я аж присел от удивления.

— Да нет, не обязательно. Где-нибудь, где есть углеродные разумные.

— А как же вернуться домой?

— А зачем? Разве мы улетаем только затем, чтобы вернуться?

— Почему бы нет?

Примат помолчал, я почесал хохолок.

— Может, махнём на всё крылом и пойдём пить кофе на смотровую?

Но примат ничего не ответил. Я вдруг понял, что он не примет сейчас никакого решения и инициативу на этот раз придётся проявить мне.

— Я иду за билетами, вы как хотите.

Ближайшего поезда пришлось ждать всего-то два дня, прибывал он рано утром, часов в шесть. Я взял два билета и порешил, что, если понадобится, совру примату, что ему всё на самом деле снится, а сам понесу его в чемодане. Даже если придётся выкинуть ради этого лапшу. А потом мы вместе полетим на его планету, в гости, и я скажу ему, что планета, да и сами приматы, очень даже ничего, и он, пожалуй, угомонится. Да, так и поступим. Я взял билеты до Земли.

Два дня прошли спокойно.

* * *

Вечером накануне отъезда я, как мог, уложил примата спать и подготовил чемодан. А в пять утра пришёл поезд, и все мои расчёты полетели сороке под хвост.

Первым делом раздался сокрушительный бум, от которого содрогнулась вся гостиница. Примат подскочил на месте и в панике начал осматривать комнату, собранные сумки и мой огромный чемодан, стоявший раскрытым у его кровати. Я, не тратя времени на разговоры, уже летел вниз, выяснять, какое именно из возможных несчастий сорвало все мои планы.

В холле на первом этаже стоял гам, по сравнению с которым гам в вагоне-ресторане, где мы встретили примата, показался мне шёпотом. Судя по количеству разумных, столпившихся тут, поезд был забит пассажирами под завязку. Несчастный собачий бегал между прибывшими и жестами пытался ответить сразу на все вопросы. Завидев меня, он умоляюще сложил лапы, тактично намекая, что следующие пару-тройку часов я бесплатно проработаю администратором вместо него.

Я подошёл к собачьему, по дороге пару раз поскользнувшись в жиже, оставленной на полу какими-то осьминогами, и попытался объяснить вместо него прибывшим, что тут почём и к чему. Когда первая суматоха спала — половина гостей повалила в буфет, а оставшаяся половина немного успокоилась — я наконец выяснил, что тут происходит.

Оказывается, поезд, на который я имел несчастье взять билеты, был, по выражению одного паукообразного, гостиницей на колёсах, то есть, грубо говоря, весь день, с девяти утра и до двенадцати ночи, он стоял на станциях, а ночью ехал почти без остановок. На мой логичный вопрос, что поезд делал тут в пять утра, пожал плечами, мол, не рассчитали мальца.

Какой же гений, интересно, планировал маршрут?

Задумка сама по себе меня восхитила, и в другое время я бы несказанно обрадовался, что случайно взял билет на такой поезд, но… отбытие поезда предполагалось аж в двенадцать ночи, то есть, через восемнадцать часов. Подумав как следует, я вынужден был прийти к выводу, что, даже если примат заснёт за восемнадцать часов, что само по себе маловероятно, едва ли мне удастся запихнуть его в поезд незаметно для него самого.

Кстати, где он? Неужели остался в номере? Примат говорил мне, что представители его вида — самые нелюбопытные разумные галактики, но не настолько же.

Примат оказался тут как тут, стоял и хохотал так, что дрожали огнеупорные стены. А вокруг него стояло ещё штук десять приматов, и, к своему удовлетворению и успокоению, я заметил, что передние конечности у них были на месте.

— Понимаю ваше удивление, — сказал мне паукообразный.

Опомнившись, я захлопнул-таки клюв.

— Мало того, что приматы, да ещё и в таком количестве…

— Да уж, — присвистнул я.

— Но вы ещё больше удивитесь, когда узнаете, что это они придумали этот поезд.

— В смысле?

— В смысле, выкупили его, заплатили машинисту и сами организовали продажу билетов. Не спрашивайте меня, зачем. Странные они, эти приматы.

Нет, замысел, конечно, широк и прекрасен, и странно, что раньше никто до такого не додумался…

— О, а вот и мой сосед, — воскликнул радостно примат, обращая на меня наконец внимание. — Ты представляешь, встретил земляков, да ещё в такой дыре…

Да ещё они, оказывается, так плохо спланировали маршрут…

— Подумываю поехать с ними зайцем — говорят, билетов у них больше нет — все нарасхват.

— У меня есть пара, — потупив взор, скромно прощебетал я.

— Надо же, какое совпадение!

— До Земли.

Молчание.

— Оба до Земли?

— Оба.

— Ещё поговорим на эту тему, — сказал мой попутчик.

Я плохо разбираюсь в приматах, но, по-моему, это была угроза.

* * *

Но до самого позднего вечера примату оказалось сильно не до меня. Наговорившись вдоволь со своими земляками — как будто для этого только он и полетел в космос — мой попутчик занялся тем, что начал, как умалишённый, бегать по всей гостинице и кричать что-то на своём языке.

Я наблюдал за ним примерно полчаса, а потом со всей свойственной мне откровенностью вынужден был заявить, что теперь понимаю, почему приматов в космосе так мало.

— Идите к чёрту, — захохотал мой попутчик, — во-первых, я не примат.

— А кто же?

— Я человек! Приматы — это те, которые до сих пор прыгают по деревьям.

А я думал, если разумный принадлежит к виду, который в свою очередь принадлежит к семейству, то он принадлежит и к виду, и к семейству…

— А во-вторых, выкусите, разумные, вы о нас ещё услышите, и услышите скоро!

И убежал хохотать на крышу.

Так что, несмотря на мои опасения, день прошёл мирно.

* * *

Назад мы ехали весело. Долгие стоянки позволили всем выходить за пределы вокзала и гулять, где вздумается. Гулять оказалось даже интересней, чем сидеть в буфете или на смотровой площадке.

Когда до Земли оставалось всего-то пару дней, у нас состоялся серьёзный разговор с приматом. Он настойчиво уговаривал меня ехать дальше.

— Вам придётся всё время сидеть у меня дома, — говорил он.

Если верить примату, то для большей части землян увидеть другого разумного — значит попасть в дом, куда сажают умалишённых и опасных для общества людей.

— Не расстраивайтесь, — сказал мне примат, — я уверен, очень скоро я смогу пригласить вас к себе в гости. Теперь это вопрос времени. Но не сейчас. Сейчас на Земле для вас небезопасно.

Я так и не понял, чем именно так опасны приматы, увидевшие разумного, но, в конце концов, уступил, тем паче, что примат привёл много других убедительных доводов.

Во-первых, билеты на этот поезд оказались скорее данью традиции, потому что пассажиры хаотично перемещались по вагонам и засыпали там, где придётся. Более того, билетов продали даже больше, чем было мест — примат сказал, что на Земле так принято. Странное семейство, эти приматы. Как бы то ни было, а ехать без билетов в этом поезде было несложно.

Кроме того, второго такого поезда в галактике нет, а, следовательно, мне вряд ли скоро представится возможность прокатиться до другого конца.

Ну и, наконец, в-третьих, ехать в новом поезде оказалось в общем и целом весело.

Потому мы не стали высаживаться на Земле, а поехали дальше зайцами. Мы долетели без билетов и без проблем до конечной, и только тогда я понял, что пора возвращаться.

А я должен сказать, что, по моему опыту, если во время путешествия захотелось вернуться, значит, уже можно вернуться. И, наоборот, пока не захотелось, надо ехать дальше, и ни в коем случае не возвращаться. Почему захотелось именно теперь, а не неделей раньше или позже — поймёшь уже потом, сейчас оно всё равно ни к чему. Сейчас нужно просто взять билеты.

И мы с приматом взяли билеты. Он полетел на Землю, а я к себе.

Мы полетели домой.

В целом, должен сказать, путешествие прошло отлично.

## Проза. Фантастика. Тихонова Татьяна. Ледниковый период

> Рассказ вошел в шестёрку финалистов литературного конкурса "Креатив"

Жуков шёл, торопливо перепрыгивая через лужи. Иногда промазывал, попадал ногой в канаву и чертыхался, выдёргивая туфлю, полную грязной, ледяной воды. Долго не мог попасть ключом в замок. Достал из кармана пальто фонарик, посветил. Войдя в дом, пошарил по стене, щёлкнул по выключателю. Электричества по-прежнему нет. Четыре года нет, а рука тянется иногда, вдруг повезёт.

Ещё этот собачий холод. Но холод уже давно, почти десять лет, и, кажется, уже и не так страшен, как отсутствие света.

— А! Вы здесь, — сказал Жуков, зажигая свечу, стоявшую на полу у порога. Чтобы быстрее найти, конечно, для чего же ещё держать её у порога.

Дежурным привидением называл Жуков его. Маленький щуплый человек в старом белом халате, накинутом на плечи, сидел, сгорбившись, на подлокотнике кресла.

Марков Кирилл Иванович, хирург, каждый день вот уже сто сорок два года делал обход в своём отделении в местной больнице. А теперь, когда стало пропадать электричество, он не пропускал ни одну операцию, а уж роды отстаивал в верхнем правом углу от начала и до конца. Чуть что бросался вниз. Жуков часто видел его стоявшим рядом с другими у операционного стола. Черт знает, почему он его видел. Но руки Маркова вдруг прорастали в руки хирурга, будто одевались в них. Сам оперирующий при этом вздыхал или утирал пот со лба, видимо, ему казалось, что устал и что-то с ним не так. Но если после операции вдруг звучала шёпотом фраза “чудом спасли”, то это чудо точно — руки Кирилла Ивановича.

— Нет-нет, руки у этого врача, Корнева, кажется, отличные и чутьё есть, да только света мало, всё дело в этом, вы ведь теперь зависите от света, а когда ещё починят электростанцию. Дизеля у вас нет, — говорил Кирилл Иванович, когда Жуков ночью выходил на улицу, жадно втягивал холодный воздух.

Они часто прогуливались по тёмной аллее, заросшей старыми кустами сирени, при больнице. Жуков — в накинутом на плечи пальто, Марков — в накинутом на плечи халате.

— Ну что вы, мне не холодно, вот уже сто сорок два года не холодно, — улыбнулся он мельком. Его светлые глаза подслеповато щурились, но всего лишь по привычке, очки он больше не носил. — Да и халат ношу только для того, чтобы вопросов не вызывать, если вдруг кто увидит.

Жуков рассеянно смотрел в потрескавшийся асфальт под ногами, на облачко пара от дыхания, на полупрозрачного Маркова, похожего на это облако пара. Ответил:

— Говорят, электрики не могут разобраться, почему свет гаснет. Они вроде бы только починят, включат, а свет тут же мелькать начинает и с каждой минутой всё тусклее становится.

К Маркову теперь он привык. Это в первый раз молча и ошалело смотрел на человека в белом халате, вдруг появившегося дома, возле него в кресле. Тогда Марков не дал ему подписать заявление брата об эвтаназии. Долго уговаривал, произносил правильные фразы.

— Да вы ничего не понимаете! — рявкнул Жуков в конце концов. — Он попросил меня. Попросил! И я его понимаю. Молодой, ему жить бы да радоваться, а тут инвалидность, спинальник, речи почти нет, у него ведь невеста молодая. Да почему вообще я должен это решать? Как своими руками это подписать?! Что за закон нечеловеческий какой-то! Нет, он, наверное, человеческий по отношению к брату, а я?! Мне что делать?! Я не хочу быть убийцей! Но он сам попросил, понимаете вы или нет?!

— Он не хочет вас обременять, всего лишь, — оборвал его врач-привидение, — брат боится быть в тягость.

— Да с чего вы взяли, что он мне будет в тягость?! Ничего не понимаю! — возмутился Жуков.

— Вы меня не слушаете. Я сказал, что он так считает. — И исчез.

Растворился в воздухе прямо перед носом. Если перед этим Жуков ещё мог себе сказать, что сам моргнул, вздремнул, перевёл взгляд, и человек этот в это время и пришёл, то теперь задумался, вспоминая и повторяя имя, которое назвал гость, представившись.

Спросил сегодня у лечащего врача, у Корнева.

— Где вы могли о нём услышать? — улыбнулся Данил Алексеевич. — Разве что байки о Маркове уже вышли за пределы больницы. Хирург от бога был, в начале двадцатого века чудеса творил с тем ещё инструментарием. У меня есть старый учебник по хирургии с его пометками. Нашёл в шкафу, когда свечи искал. Пользуюсь, знаете ли. Особенно теперь, когда приходится обходиться без техники и электричества. — Тут врач помрачнел и добавил: — Но как чудеса творить, книжка не объясняет. Брату вашему только чудо поможет. Или электричество появится. Вы почему не подписали эвтаназию? Ведь перед тем, как уйти в кому, брат просил вас?

— Просил, — кивнул мрачно Жуков и выпалил, впившись взглядом в усталое лицо врача: — А Марков сказал, что надо подождать.

— Марков? — повторил тот, так же устало то ли скривившись, то ли улыбнувшись. — Ну, вы даёте. Разве можно так шутить. Серьёзное дело, а вы… оперируете какими-то сомнительными доводами.

И пошёл по коридору, сунув руку в карман, другой рукой поджав журнал.

Жуков опять подумал, что не вправе решать за брата, с какой стати он должен оспаривать его решение закончить борьбу. Разве он имеет право думать за Алёшку? Он только передатчик его решения, он его рука, которая ещё месяц назад подписала бы это заявление. Ему опять стало легче — от решения, за эти два месяца впервые стало легко. Хоть что-то стало ясным. Это ясное было с ужасным привкусом, с ним не хотелось мириться, но оно было неоспоримым — он не имеет права решать за брата.

Жуков сейчас смотрел на Маркова, застывшего в кресле.

— Вы знаете, — сказал Кирилл Иванович, — я всё думаю о ваших словах. Что никто не знает, почему нет света.

Жуков прошёл от двери и сел, как был — одетым, с подсвечником на коленях. Он чувствовал себя выжатым, пустым. Эти десять лет и, правда, будто прошли в темноте. Кажется, даже днём свет был не таким как прежде.

— Солнце. Что-то такое с солнцем. По-научному пишут, что тёмных пятен нет совсем, что давно превышены какие-то минимумы каких-то господ учёных. Но что мне эти фамилии. Даже днём свет кажется не таким, как раньше. Будто призрачный. Вот и вас вижу. Призрачный свет и призраки среди белого дня. Может, конец света так выглядит?

— Но при чём здесь тогда подстанция? — пожал плечами Марков. — Впрочем, я ничего не смыслю в законах физики, только то, что пострадавшего от электротока надо сначала отсоединить от напряжения, иначе откачивать придётся и тебя, и пострадавшего. А может, уже и не придётся.

— Думаю, слишком велика нагрузка. Все пытаются отогреться. Этот холод. Повезло тем, у кого камины и печи. Многие взялись перестраивать дома.

— Десять лет тянется всё это, а они только взялись.

— Люди до последнего надеются на лучшее, — тоскливо улыбнулся Жуков, его худощавое лицо стало ещё жёстче, а в глазах стояла беда как у бродячего пса.

Но он улыбнулся, понял, что оттаивает постепенно, успокаивается, слушая Маркова, каждый раз он это замечал. Принятое полчаса назад решение торопило его, будоражило, он уже думал, что придёт домой, поест и опять побежит в больницу. Ему опять казалось, что он преступно долго сомневался, а брат мучается в это время. Снова и снова всплывал вопрос — что там с ним, в этой коме? Может, он сейчас здесь рядом сидит, слушает… Да нет, он рядом с Лерой. А Лера… надо бы навестить её. Спросить, что она думает по поводу эвтаназии… Да как об этом спросишь?! И брат просил не спрашивать её. Шёпотом лишь выдавил “…она меня пожалеет. А мне её жалость не нужна. Я хочу быть с ней. По-настоящему. Нет”.

— Вы что-то сказали? — вскинул Жуков глаза на Маркова.

— Я сказал, что вы опять забыли то, что я вам сказал. Ваш брат хочет жить. Но он боится быть в тягость вам всем.

— Вы считаете, у него есть шанс? — выпалил Жуков.

— Таким травмам нужно время. Ещё рано говорить. Ваш брат молод и рубит сгоряча. И вообще я всегда был против эвтаназии. Есть случаи безнадёжные, не спорю. Но отдавать это решение людям я бы не стал. Все люди разные, и решение может быть принято из каких-то не очень хороших побуждений, и даже не самим страдающим, а выдано будет за его решение.

— Ой, ну какие такие побуждения?! У меня, что ли? Я ведь только могу подписать, больше никого у нас нет. Родители умерли давно. Невеста не стала женой. Кто? Только я.

— Да, но в нашей больнице редко эвтаназия применялась. И тут вдруг. Надо всё обдумать.

— У всех применяется, и здесь ничего особенного не произойдёт. Если человек сам так решил.

— Вот. Это главное. И лучше не обобщать, это в науке и учебниках можно, — быстро проговорил Марков, — и то частный случай в доказательство потребуют. А в жизни тем более, только частный случай. Никаких “у всех”.

Сказал хмуро и исчез.

Жуков принялся мерить комнату шагами. Опять сплошные сомнения. Сколько можно. Только всё решил. И опять он со своими разговорами. Знает ведь, что я места себе не нахожу. И ковыряет болячку. А с утра на работу, ожидает неприятный разговор с клиентом. Надо ведь было так случиться. Всю жизнь заниматься выпуском солнечных батарей, выйти на неплохой уровень, заключить контракт с автоконцерном по поставке и теперь наблюдать полный крах, просто потому, что солнце перестало светить, как раньше. Всем подавай дизели, печки и дрова. Кто мог предположить такой риск?

Но всё это оказалось ерундой, когда случилось несчастье с Алёшкой.

Влетел в бетонную стену дома из-за неизвестного автомобиля, “похож на фуру из старых фильмов” по словам Алёшки. Алексей торопился к Лере, ясное дело, по тёмной трассе. Так трассы теперь все тёмные, на уличное освещение уже никто не обращает внимание. Будто в каменный век проваливаемся. Пока днём ещё есть свет, люди похожи на людей, а ночью и не знаешь, кого встретишь. Призраки бродят, машины столетней давности носятся по дорогам. Ведущие всех популярных передач о НЛО и контактёрах в восторге — такое их количество им и не снилось. В этой суматохе первых дней, когда светило отказалось светить как раньше, погибли родители. Скорые не справлялись с наплывом сердечных приступов, инфарктов и суицидов. Отец ушёл первым. Инфаркт. А мама сильно переживала, что его ещё можно было спасти, но скорая так и не приехала. Через два месяца сердце не выдержало, ушла и она.

Жуков шёл по тёмной улице, вспоминал те дни, иногда оглядывался по сторонам. Это очень старая аллея, и дороги здесь не было никогда. А вот дальше будет двор, который стоит, как оказалось, на месте перекрёстка дорог, проходивших здесь лет семьдесят назад. Когда посреди спокойного двора выскочила из воздуха старинная легковушка, все оторопели. А потом лихорадочно принялись поднимать старые планы города. Везде навтыкали дорожных знаков, порой очень странных.

Жуков свернул в переулок. Здесь слабо светился дорожный знак с коровой. Пахнет навозом. Наверное, навозом, чем так ещё может пахнуть. Но животных поблизости не слышно.

Прохожий, шедший навстречу, остановился и спросил:

— Прикурить есть?

— Не курю, — буркнул Жуков.

Похоже, мертвяк, приходилось встречать днём. Жуткое зрелище — это землисто-синее лицо. Потянуло опять запахом, но другим, страшным, удушливым. А прохожий пошёл дальше.

Вчера диктор говорил, что всё это ещё может закончиться, если солнечная активность восстановится. Но отчего-то не верится. Кажется, что всё катится в тартарары.

Жуков улыбнулся вдруг. Совсем забыл, завтра у Лапиной день рождения. Захотелось увидеть её, просто сидеть, молчать и смотреть, как она торопливо заваривает чай и путается, кладёт сахар в заварник вместо чашки. Смеётся тихо и говорит:

— Я такая ворона.

Жуков выдохнул. Вспомнилось. Тихий быстрый её шёпот “… я так люблю тебя, Саша”. Никак не забывался этот шёпот, её руки, плечи… Глупо расстались. Поссорились из-за пустяка, а помириться некогда было. Умер отец. И поговорили вроде бы. Но опять несчастье. После ухода мамы стало ни до чего. И это ни до чего длится до сих пор, будто ледниковый период какой-то затянувшийся. Будто холод этот ненормальный заползал внутрь его, Жукова. И там становилось всё темнее и холоднее. “Мало света” — твердил всё время Марков. А Жукову казалось, что это про него. Это в нём, Жукове, света мало, всё из-за него, и Алёшка из-за него, и Олю он не слышит из-за этой ледяной глухоты.

Дом Леры он отыскал быстро. Обычная многоэтажка, каких много. Знаков новых, из прошлого, вроде бы нет. Жуков поднялся на лифте на седьмой этаж. Лера открыла не сразу. Удивилась и сказала:

— Привет, Саша, что-то случилось?

Жуков почувствовал неловкость. Почему? Он сначала сам не понял и машинально подумал, что надо было переодеться, пришёл в гости, называется, небритый, в старом растянутом свитере, мама вязала, он теперь не выбирался из него, тепло в нём… Да не в гости он шёл! Поговорить. О брате.

— Привет, Лера. Нет, просто зашёл поговорить, на сердце тоскливо, решил зайти, спросить как ты. Пустишь?

Лера посторонилась. Снимая пальто, Жуков отметил на вешалке мужское кашне и туфли. Хорошие туфли, очень хорошие. Алёшка больше спортивную обувь любил. “Зря пришёл. Ты ещё ничего не знаешь, а уже выводы делаешь. Как всегда торопишься”, — оборвал он себя.

Прошёл в зал. Белый ковёр на полу, чёрная мебель и голубой диван, раскинутый на все подушки. На диване полусидел-полулежал мужчина в расстёгнутой куртке. Жилистый, невысокий, черноволосый. Исподлобья взглянул, кивнул:

— Малеев.

— Жуков.

— Мы учились вместе с Колей, — сказала Лера. — Садись, Саша.

Жуков сел на край дивана. Других мест, подходящих под “садись”, в комнате не было. Кокетливая полупустая горка, диван, на стене телевизионная панель, и всё.

Малеев благодушен и одет, будто только что из ресторана. Взгляд его масляно плавал. Пахло спиртным, одеколоном и духами. На Лере тоже вечернее платье, простенькое, из тех, которые стоят как автомобиль представительского класса. Она была какая-то напряжённая, чужая. Но виделись всего пару раз, как можно судить о человеке. Красивая девчонка, русые волосы до пояса, Алёшка любит, а что ещё ему, Жукову, надо?

— Пожалуй, я пойду. — Малеев встал, шагнул к Лере.

Она отошла быстро. “Поцеловать хотел явно, и явно поцеловал бы, если бы не я. Вот дурак, зачем пришёл”.

Жуков быстро встал, решив уйти раньше Малеева.

— Я не вовремя, извини, Лера, — сказал, — ничего срочного. Созвонимся как-нибудь.

Быстро прошёл в коридор, оделся, и уже в захлопывающуюся дверь прилетело вежливое:

— Саша, зря ты уходишь.

Жуков уже бежал по ступенькам, не став дожидаться лифта.

“Нет, красивая баба, что ей теперь одной сидеть? — думал он, вредоносно продолжая мысль тут же: — Можно бы, конечно, немного погоревать, хоть для приличия. А кому оно надо, это приличие, действительно. К тому же, бывает, так накроет, что не знаешь, куда деться, руки только и тянутся к предмету, которым накрыло. Но эти двое… нет. Знакомы они, чёрт знает сколько. Близко знакомы”, — иронично и отстранённо пытался думать Жуков, выйдя на улицу и направившись в сторону дома. Но обида за Алёшку давила, мешала быть ироничным, Жуков выругался тихо, потому что стало больно.

И увидел, что рядом, подпрыгивая и нелепо взлетая, шагал Кирилл Иванович.

— Кое-как вас нашёл, — выпалил он, — заявление об эвтаназии подписано два часа назад, Александр.

— Как? — остановился Жуков. — Кто мог его подписать?!

— Жена. Валерия Сергеевна Жукова.

— Не может быть.

— Она предъявила все документы…

Жуков уже не слушал. “Так вот отчего они такие… праздничные. Смерть Алёшки будущую праздновали? Да зачем же… зачем, бог ты мой… чем он им помешал… такая страшная у них любовь, что ли? Ну, так любите, зачем добивать-то. Подожди, Жуков, вечно ты со своей доверчивостью. Алёшка твой компаньон, владелец двух областных филиалов… Чёрт… И Лера-холера окажется твоим компаньоном… и этот Малеев”.

Жуков понял, что стоит напротив Маркова, зависшего в воздухе в полуметре над тротуаром. Кирилл Иванович внимательно всматривался в Александра.

— Надо в больницу, Саша, — сказал врач, утвердительно кивнув.

Жуков спохватился и побежал. Бежать далеко, думал он, перепрыгивая через лужу. Лера жила на другом конце города. Метро не работает уже лет десять, автобусы ходят редко, и так поздно тем более их не дождёшься. А такси можешь вызвать с того света. Но вызвать, похоже, придётся.

— Алло… Речная. — Жуков покрутил головой, отыскивая приметы, потому что номеров домов не видно. — На углу, возле аптечного киоска. Да, жду.

Он стал ждать. Ходил и поглядывал на пустынную дорогу, злился, что вызвал, потому что такси можно и не дождаться. По этому поводу ходило много анекдотов, что такси пришло в прошлое, на эту же улицу. Все смеялись. С тоской во взгляде. И никто не знал, что делать с этим. Никто не знал, почему иногда было видно прошлое, почему не видно будущее.

— Будущее зыбко. Оно как слоеный пирог, — рассмеялся Марков, круживший вокруг в своём белом халате и бывший единственным большим светлым пятном в этой чернильной тьме, — слишком много вероятностей. Ты его просто не различаешь, не успеваешь.

— Вот как, — задумчиво сказал Жуков.

Но уже думал не об этом. Он замёрз зверски, кутался в пальто, хотелось упасть лицом в подушку и уснуть. И не просыпаться до утра. Нет, он бы ещё нашёл силы дойти до Лапиной и упасть в постель вместе с ней, от этой мысли перехватило дух. Уже полчаса как можно было бы поздравить её с днём рождения. Вспомнилось, как на прошлый день рождения он перевернул на пол торт. Почему лезет в голову всякая ерунда и кажется такой важной, ты вспоминаешь её в мелочах и улыбаешься сам с собой?

Из-за угла вывернула новенькая “Лейла” на воздушной подушке. Она осветила всё фарами, лихо развернулась, люк распахнулся.

— Такси вызывали?

Жуков забрался внутрь, уселся на заднем сидении и закрыл глаза. Пятнадцать минут, не больше — до больницы, хоть отогреться успеть. Водитель женщина и не жалеет талонов на обогрев салона. Теперь всё по талонам.

Маркова не было рядом, и это хорошо, наверняка Кирилл Иванович у Алёшки. Он быстрее обернётся, чем это такси.

Выскочив возле больницы, оплатив такси талоном на дрова, Жуков вбежал в приёмный покой. Синие стены… почему синие стены? Жуков побежал по длинному коридору. Открывал двери. Закрывал. Никого не находил. О! Кажется, люди. В узкой тесной комнате, белой и светлой, сидели за столом четверо в белых халатах.

— Подскажите, пожалуйста, где Корнев? Врач Корнев?

Все четверо обернулись к нему.

— Кофе остыл, — сказала миловидная женщина в очках.

— Спирту мне плесни, Сергеев, сегодня обошлось без покойников, это надо закрепить.

— Чего вам, товарищ? Корнев? Кто знает Корнева? В какой палате?

— Да нет у нас такого, — пожала плечами женщина. На кармане её халата виднелся шильдик “Смирнова Е.И.”

— Екатерина Ивановна, помогите! — уставился на неё Жуков.

— Елена Игоревна. Чем же я вам помогу, если такого больного нет?

— Врач, это врач. Данил Алексеевич Корнев.

— Кто знает Корнева? — рявкнула Елена Игоревна, легко перекричав негромкий разговор, возобновившийся, как только выяснилось, что никто не знает больного Корнева. Женщина отвернулась к окну за сигаретами. Жуков подумал, что у неё красивая шея, наверное, это из-за короткой стрижки и симпатичного длинного завитка волос, оставленного на шее. Елена Игоревна со скептичной и любящей усмешкой сказала немолодому врачу напротив: — Зыков, хватит пить галлонами кофе. Опять будет тремор. У тебя жуткий тремор. Как будешь зонд ставить? Впрочем, этому у тебя можно поучиться, — рассмеялась она.

Зыков бросил на неё взгляд, улыбнулся. Между этими двумя чувствовался мостик. Как если бы они всё время шли по нему навстречу друг другу. Это чувствовалось во взглядах, жестах. Жуков опять вспомнил Лапину. Было в ней что-то такое же, с ней всегда идёшь навстречу, бежишь, не замечая чужих взглядов, так всегда с ней, как такое может быть.

— Леночка, всё, прекращаю, — сказал тихо Зыков, улыбнувшись блаженно, будто они здесь только вдвоём, — кофе, это всё, что меня держит на плаву после трёх ночи и двенадцати скорых. Этот, с ножом в спине, чуть не отдал концы. Налей мне, Сергеев.

— Сергеев, ты знаешь, Корнева?

Жуков переводил глаза с одного лица на другое. Измученные лица. Уставшие. Нет. Вымотанные, выжатые, как и он сам. Усталость, не проходящая, читалась на них.

— Корнев? Нет, всех знаю, Корнева не знаю.

— Ступайте, товарищ, как вас там, — Елена Игоревна встала и подошла, глаза её с тревогой смотрели на него. Она пробормотала: — Откуда вы здесь взялись, ничего не понимаю. Ну что вы, всё будет хорошо, каким-нибудь образом обязательно всё будет хорошо, вы идите, у вас очень плохой вид. Вам надо поспать. Видите, никто вашего Корнева не знает, значит, пока остаётся шанс, что с ним всё хорошо. Идите.

— Да-да, — Жуков смотрел в глаза этой женщине и подумал, что все врачи немного колдуны, добрые или злые, разные, но вот она что-то говорит, а он даже не очень слышит что, а уже готов ей верить. И вдруг спросил: — Какой год, скажите, ради бога?

— Тысяча девятьсот восемьдесят второй, чудик, — улыбнулась Елена Игоревна. — Идите домой, поспите. Приходите утром. Я поищу вашего Корнева.

Он сначала сказал “не надо”, потом просто поблагодарил, пошёл по коридору. Побежал. Выскочил на улицу. Вдохнул холодный воздух. Аллея плавала в клубах тумана. Из мертвецкой вышел голый человек и сел на лавку покурить.

“И здесь мертвяки ходят. Всё перемешалось. А может, они всегда и ходили. Только я теперь их почему-то вижу. А времени нет. У Алёшки времени нет. И у тебя, значит, тоже нет, на разглагольствования”. Жуков опять нырнул в приёмный покой.

А приёмный покой будто уменьшился в размерах. Стало тесно, дымно от топившейся печи. Женщина в пуховом платке, повязанном крест-накрест, и с лопатой оглянулась:

— Ты откуда здесь взялся? Раненых привезли?

Она загребла лопатой угля, опрокинула лопату в ведро, наполнив его одним махом.

— Раненых? — повторил Жуков. — Неужели я опять не туда? Какой год, скажите, пожалуйста?!

— Да ты никак в горячке! Сорок второй, парень, сорок второй, если тебе от этого полегчает. А выглядишь ты здоровым. Бери лопату быстро! Мне надо до врача, может, он освободился, операции всю ночь. А у безногого кровотечение… держи лопату!

“У безногого кровотечение… у безногого кровотечение”. Жуков застрял на этой фразе. Машинально схватил лопату, ширкнул ею, подхватил угля, отправил его в ведро. Опять, и ещё раз, и ещё. Ведро в топку. Полусумрак и гудение огня в топке. Шарканье лопаты. Плечи и руки превратились в одно, затяжелели с непривычки, движения становились всё размереннее.

Раздался длинный протяжный звук. Нечеловеческий, утробный, жуткий. Что это? Оглянулся. Огромная палата терялась в темноте. Коридор, вестибюль — всё было заставлено койками. В отсветах пламени видны были ближайшие койки. Опять длинный протяжный звук. Боль, какая в нём боль. Печь гудела ровно. Жуков пошёл между рядами. Люди, люди, люди. Сколько их тут. Иногда измученный лихорадочный взгляд утыкался в него.

— Скажи, чем я могу помочь, мужик? — прошептал Жуков.

— Пить…

Жуков бросился назад. Возле печи он видел ведро с железными кружками. Вернулся, стал поить. Раненого стало рвать.

— Господи, я же не хотел, — неожиданно для себя заплакал Жуков.

— Дурень, ему нельзя, пока нельзя, — рявкнул грубый голос над ухом.

Мужчина в белом халате, медсестра и бабуля в шали оттащили Жукова.

— Уходи отсюда, откуда ты взялся, поезд пришёл, проход нужен, — сказал врач, пропахший табаком и карболкой. В свете одной единственной лампы видны были пятна по его халату. “Кровь. Откуда я знаю, что карболкой?”, — подумал Жуков.

За окном слышался шум большой машины, будто лязг многократно сдвигающихся в сцепке механизмов.

“Поезд, наверное, сорок второй ведь, война. Неужели раньше здесь была станция?” Из коридора появились двое с носилками. Врач бросился к ним, шумнув вполголоса на Жукова:

— Уходи! Или иди к поезду, помогай! В дальний угол несите, там койки освободились сегодня!

— Василий Степаныч, Фёдоров жив? — проговорил на ходу санитар с носилками и исчез в темноте.

Врач его не услышал, бросился в дальний угол, откуда раздался крик санитара:

— Доктора! Доктора быстрее, кончается мужик!

— Умер твой Фёдоров, мой хороший, — бабуля в шерстяном платке ответила уже в спину пробежавшим с носилками. — Вчера ночью умер. Кто он тебе?

— Умер, значит, Георгий. К тому и шло. Друг… просто хороший человек, — донеслось из темноты.

Жуков вылетел пулей в коридор, пропустил ещё одни носилки, опять с теми же двумя санитарами. Таскало двое. Жуков бросился к поезду. Хотелось как-то помочь. В глазах стояли койки, койки, много коек, и глаза, глаза в темноте, и в каждых глазах плещется боль, но не только она, “жить хочется” — ещё в них. Алёшка ждёт. Вот только хоть одни носилки унесу, лихорадочно думал Жуков, хватаясь за поручни. А огромная махина поезда выпустила пар, и исчезла.

Стало тихо. И пусто.

Руки ещё помнили ощущение холодных мокрых поручней. Приёмный покой светился зелёным неоном “Вход”.

Жуков опять ошалело кинулся внутрь. Побежал по знакомому коридору.

— Ну, где вы так долго?! — показался из стены Марков.

— Долго рассказывать, — отмахнулся Жуков и побежал к кабинету Корнева.

Отшатнулся. Потому что дверь открылась, и вышел мужчина. Что тут такого? Скорые прибывают порой каждую минуту, посетителям здесь не удивляются, их гонят, потому что они посторонние и мешают работать. А этот будто в гости пришёл, кофе попить.

Следом вышел Корнев. Он торопливо пожал руку посетителю, сказал:

— Всё будет хорошо, Евгений Викторович. Не беспокойтесь. Значит, мы договорились насчет дизеля? Точно будет?

— Завтра всё будет в лучшем виде, — заверил его посетитель, застёгивая короткое полупальто.

Они разошлись. Врач скользнул взглядом по лицу Жукова. Тот выкрикнул:

— Я против эвтаназии, Данил Алексеевич! Валерия не имеет права подписывать ничего, она никакая не жена.

Корнев смотрел устало, вздохнул, сухо кивнул и быстро пошёл по коридору в обратную сторону, сказав спокойно:

— Мне некогда. Срочно вызвали в операционную. Подождите, пожалуйста, господин Жуков, мы всё обсудим. Подождите.

И врач быстро вошёл в лифт.

Жуков посмотрел на Маркова:

— А если в операционной Алёшка?!

Тот мрачно покрутил головой:

— Его достаточно отключить от системы. Разве только на органы… Кома искусственная ведь. Так теперь часто делают, вводят в кому, чтобы пациент не мешал лечению, кормить, поить не надо.

“На органы. Кома искусственная”. Ноги стали ватными от ужаса, охватившего в раз. Алёшку на органы. Конечно, молодой, здоровый… Да что же за гадство такое, и ничего он в этом проклятом коридоре поделать не может! И, как назло, сегодня свет есть, тусклый, мигающий, но есть. Операцию никто не отложит.

— Свет, где здесь свет отключается, Кирилл Иванович?!

— Рубильник в подвале. Подождите! Это нехорошо. Операция ведь. Даже если там Алексей… он может оказаться… Или не Алексей, а кто-то другой, какая разница. Нельзя свет отключать, нельзя, Саша!

Жуков уже бросился было в подвал. Но остановился. Зажал лицо руками. Марков мрачно посмотрел на него, нырнул в стену, руками вперёд. Он никак не мог привыкнуть к этому проходу, к штукатурке, кирпичу, арматуре, к несчастным душам, которые никогда не выходили на свет, были и такие. Они жили здесь. Их неумолчный шорох и вздохи, и разговоры — к этому невозможно привыкнуть, души вспоминают только то время, когда жили. А что ещё вспоминать?

Кирилл Иванович добрался до операционной. Вошёл, отряхивая халат, хотя, что там отряхивать, это всё лишь видимость, он призрак. Как ему удавалось в руках иногда держать скальпель, он и сам удивлялся. Но так хотелось помочь, что больше ни о чём и не помнил, брал и делал.

Марков подошёл, зачем-то вытянул шею из-за оперирующего Корнева. Он часто забывался и вдруг поступал как обычный человек. А он привидение, обычное привидение. Может летать, если это можно так назвать.

На операционном столе лежала женщина. Инфаркт, её спасут, сегодня спасут.

Марков заторопился к Жукову.

По пути заглянул в палату к Алексею. Парень лежал, вытянувшись под одеялом. Лицо строгое и красивое. Всегда нестерпимо жаль, когда живое становится мёртвым. Но этот ещё может пожить, почему-то видится возле него призрачная славная девочка, должна быть у него дочка, далеко в будущем. “Ну, так с такими переломами на ноги быстро не встают. Только любовь. Да, только она, когда врач уже всё, что мог, сделал. Забрать что-то из рук смерти можно только с любовью. Она у него будет”. Марков улыбнулся и поспешил назад.

Жуков сидел на кушетке в коридоре, уткнувшись лицом в ладони. Марков сел рядом.

— Там не Алексей, — сказал он. — Думаю, всё будет хорошо, и мы сюда пришли вовремя. Вы сейчас напишете отказную, и дело будет остановлено. Алексея надо забрать отсюда, ему нужна будет сиделка, лучше — опытная хирургическая сестра. Впрочем, может, сейчас это как-то по-другому называется.

— Я напишу, — сказал Жуков. — Мне не даёт покоя этот посетитель, и ваше “на органы”. Кто будет следующим? Откройте мне кабинет, Кирилл Иванович.

Марков исподлобья взглянул на Жукова, потом на дверь. Покачал в сомнении головой. Но замок щёлкнул.

Жуков решительно встал и вошёл в кабинет. Стал светить фонариком по столу, фонарик он теперь всегда носил с собой. А Марков висел у него за спиной.

— Думаю, это нехорошо, — тихо сказал он, — вы правы, здесь делаются плохие дела. Но нам нельзя рассказывать, понимаете?

— Не рассказывайте, уходите, — ответил Жуков, разбирая бумаги, папки. — Дизель, о каком дизеле шла речь?

В ежедневнике стояла запись. “Жуков А. П. — 10.00”. Десять утра, значит. Время ещё есть. А это что? “В 13.00 — дизель”. Ставить будут дизель. Где вот только? Почему не верится, что в больнице? Почему-то не верится. Дизель стоит хороших денег, а у него сегодня хорошая сделка, должно быть. Такие дела за просто так не делаются.

Жуков взглянул на Маркова, тот отвёл глаза. И исчез. Однако голос его сказал из темноты, разгоняемой фонариком:

— Я не должен, я и так многое сделал, что не должен был делать. Спасать, но не осуждать.

— Кирилл Иванович, простите ради бога, но и я, и вы меня поймите, я-то человек, я не могу иначе, ведь ещё другие люди вляпаются в это. В грязь. А так нельзя, не по-людски, такое ведь дело решается, жизнь человеческая. Вы посмотрите за Алёшкой. Я боюсь, как бы они раньше его не повезли, пожалуйста, посмотрите!

— Да-да, Саша, я к нему, — донеслось глухо из толщи кирпича.

Жуков больше ничего не нашёл. Да и не умел он шариться по чужим столам. “А кто умеет? Ты думал, прямо на столе тебе всё и разложат: и про органы, и про эвтаназию, и про дизель”, — злился он. Навалились апатия и страшная усталость. За Алёшку он пока спокоен, раз Марков не появляется, значит, там пока спокойно.

Жуков сел в кресло Корнева, взял чистый лист из принтера. Стал писать.

Открылась дверь, и вошёл Корнев. Он мрачно окинул взглядом кабинет. Встретился со злым взглядом Жукова. Тот сидел в его кресле и смотрел в упор.

— Что вы тут делаете, господин Жуков? — усмехнулся раздражённо Корнев, придавливая с усилием подкативший к глотке гнев.

— Искал чистую бумагу, пишу отказную от эвтаназии. Кабинет оказался открытым, — неожиданно для себя очень легко соврал Жуков. Поставил подпись. — Написано.

— Открытым? Я совсем заработался, — сказал Корнев, напряжённо вглядываясь в лицо сидевшего за столом.

Тот протянул заявление.

Корнев стал читать. Потёр устало лицо. Глаза его деловито перебегали по столу, по рукам Жукова, по папке. Думал лихорадочно, внешне оставаясь усталым и спокойным: “Что он тут высмотрел? Нашёл что-нибудь? Чёрт… И поднять шум будет нехорошо. Подумают, я что-то здесь скрываю. Нет, нельзя поднимать шум. Ведь если вызвать полицию, чтобы вывести этого Жукова на чистую воду, полиция начнёт разбираться, Жукова станут расспрашивать, а это не нужно”.

— Как мне надоела ваша семейка, — сказал он, — надоело всё. Ты вот, Жуков, на меня как на подлеца смотришь, в бумагах моих роешься. А я должен таких, как твоя невестка, выслушивать. Не нужен ей твой брат.

— Она не невестка, — отрезал Жуков.

— Это ещё доказать надо. Но и по судам таскаться потом из-за вас я не хочу. Забирай своего брата. Из комы я его выведу. Проведу терапию восстановительную, и забирай. Но пока он даже не инвалид, это растение. Кормить, по нужде ходить, всё с чужой помощью. И перспектив никаких.

— Понятно, разберёмся, — хмуро сказал Жуков.

Но как он будет разбираться, он плохо представлял. Только это, как с горы его ехать учили, на горных лыжах, маленького, ещё лет семь ему было. Забросили на самую гору, на подъёмнике, поставили на лыжи. Он посмотрел вдаль, далеко видать, город на горизонте как на ладони. И ехать отказался. “Ты, Сашка, под ноги смотри, будем метр за метром преодолевать, а вдаль потом смотреть будешь, когда научишься. Когда трудное позади, даль она красивая, а сейчас пока страшная, но это пройдёт”, — сказал тогда его инструктор. Так и пойдём, Алёшка, метр за метром.

Капитан положил заявление Жукова на стол.

— Никаких доказательств, одни слова. Даже чьи слова, не известно. От кого слышали про органы-то, Александр Петрович?

— От хорошего человека, — усмехнулся раздражённо Жуков.

Но не говорить же, что человек этот — привидение. Оставалось сорок минут до прибытия дизеля. Куда-то. Куда — не известно. Жукову было интересно узнать, а вот капитану нет. И они полчаса уже препирались по этому поводу.

— Вы не представляете, сколько у меня подобных заявлений, все будто решили одновременно в этом мутном конце света рыбку половить. Ещё это прошлое… едешь на задержание, а там прошлое вовсю. Никаких следов тебе. Как в такой обстановке работать, скажите?

— Да, света мало, — машинально ответил Жуков.

— Вот именно. Правда, лучше без этих философских оттенков. Просто мало света. Ясное дело, электростанции не справляются. Но заявление оставляйте. Будем разбираться.

Жуков попрощался и вышел. В который раз пожалел, что его старенький “Летучий голландец”, как его называл Алёшка, стоял на приколе, не было запчастей. Поехать бы к дому Корнева, да к часу не успеть. Наверняка ведь, он себе дизель выторговал. Не для больницы точно старался. В голове выстраивались картинки, какой ценой выторговал. Даже замутило. “Но одни слова… да, одни слова”.

Жуков пошёл пешком. Странное состояние. Не хотелось ничего. Долгое время будто бежал, бежал, пытался что-то решить. Решил. Алёшка будет дома. Никакой, но дома. Это пока главное. А дальше что? Дальше пустота. Для него, Жукова, ледяная пустота. Понял, что идёт мимо редакции, где работала Лапина. Столько раз вспомнил про неё в эти дни. Взять и позвонить? Достал телефон:

— Оля, здравствуй.

— Здравствуй, Саша.

Зачем-то дёрнулось глупо сердце. Жуков улыбнулся:

— Иду мимо, дай, думаю, позвоню. Ты как?

— Нормально.

— Давай, Оль, встретимся.

— Давай, Саша.

Жуков провёл ладонью по лицу. Моросило. Сеялось и сеялось из туч. Тянулись серые дома, похожие один на другой. Жёлтый ясень ронял листья. В серой пелене дождя дерево казалось солнечным. Листья кружились и тихо падали.

“Так всегда бывает после заморозков, теперь очень рано заморозки, листья падают сами по себе, и ветра не надо”. Александр обернулся на солнечный ясень. В этом сером дне хотелось его видеть и видеть. Жуков шёл некоторое время задом наперёд. Улыбался. Не хотелось отпускать взглядом этот ворох солнечных ярких пятен.

Перекрёсток — дело простое. Просто одна дорога, и ещё одна дорога. Она часто ходила здесь. Ходила и ходила. Потому что так ближе на работу. Часто видела его, застывшего на дороге, у самого поребрика. Следила за ним искоса. Иногда дожидалась, пока он сам отъезжал от края, иногда полицейский молча подходил к нему. И парень сдавал назад. То ли милостыню с водил собирал, то ли с жизнью прощался.

И теперь парень в инвалидной коляске застыл у пешеходного перехода. В руке его была бутылка с пивом. Парень выпил из горла и отёр тыльной стороной ладони губы. Тоскливо скривился. “И пить-то не хочется. Потом Сашке таскать меня, бухого”. В глазах стояла болотом беда как у бродячего пса.

Кто-то из-за спины выдернул бутылку из рук, забросил её в мусорку. Звякнуло стекло.

Алексей зло дёрнулся назад, но он не мог развернуться, кто-то держал, увидел лишь клетчатый рукав и худую руку.

Девчонка крутанула его к себе. Злые глаза требовательно уставились на него. Смешная. Это клетчатое пальто, детское какое-то, шарф в десять слоёв. Но жалости в её тёмных глазах не было… это в плюс. Злость была, так это ещё лучше. Алёшка рассмеялся.

— Не боишься? — кивнул он на бутылку. — Накостыляю ведь в два счёта, я злой. Может быть. Догнать смогу, не смотри, что в кресле. Научился, было время.

— Боюсь, — улыбнулась она, — но сказать хотела. Ноги… ты не чувствуешь их?

— Отвяжись, раз поговорить больше не о чем, — мрачно отрезал Алексей.

— Я в интернате работаю, там много деток, которые никогда не смогут ходить. У них другие ноги. А в кресле ты давно, хорошо перемещаешься. Не пробовал двигаться? По-серьёзному, так, чтобы каждый день и уставать до смерти? — настырно уставилась она своими чёрными глазами.

Обычные глаза, прямой хорошенький носик, губы… всё, как обычно, а тепло. Тепло от неё. И обиды нет. Неохота разговор обрывать. Алексей отвернулся, прищурился на призрачный свет. День клонился к вечеру. Скоро будет темно. Про ноги говорить не хотелось, совсем не хотелось, лучше о том, о чём теперь все говорят.

— Света мало, — повторил он слова Маркова.

Алексей сначала смеялся над этими словами, а потом подумал, что ему, привидению, понятнее, как здесь, у них, со светом. Или теплом. Не про электричество же он, в самом деле.

Доктор часто заходил. Брат смеялся, когда Алёшка ему рассказывал про визиты Кирилла Ивановича, говорил, что скучает по Маркову, но вот уже два года, как перестал его видеть.

Марков всё настаивал, что Алёшке надо заниматься, Алёшка и занимался, но тайком. Чтобы никто не узнал, если у него так ничего и не выйдет. Потому что ничего не выходило. А у них зато, у всех, надежда будет, большая и светлая. У Сашки, у его Оли, у Маркова. “Придурок ты, Лёха. Марков-то, конечно, и так знает. Всё, как есть, что ты висишь на перекладине, тело дёргаешь, а ноги мёртвые… а, к чёрту!” Опять захлестнула злость.

— А я знаю солнечный ясень, — сказала девчонка, — я покажу.

Развернула решительно коляску и покатила. “Руки сильные у неё, на поребрик только так коляску вздёрнула, детей в интернате, поди, таскает”. Она говорила, а Алексей молчал. Злые глаза его уставились в мозаику тротуара перед собой. Он слушал.

— Знаешь, этот ясень будто солнечный. Листья жёлтые, светлые. А дома вокруг серые. Так просто — жёлтое на сером.

— Ну и что?

— Будто солнце.

— А…

— Вот он.

Они остановились. Девчонка зашла под крону дерева.

Ясень рос в асфальтовом квадрате. Ронял листья. Листья тихо падали.

— Сами, так странно, ни ветра, ничего, падают и падают, — улыбнулась она.

— Сколько детей в группе этой, расскажи, — сказал Алексей.

— Расскажу. Почему ты спросил?

— Помочь хочу.

— Почему?

— Скучно, — прищурился он.

Он приготовился. Как если бы ждал, что ему пнут под дых, ждал насмешки. А она заладила — почему да почему.

— Помощь мне нужна. Только надо всё обдумать. Елизавета наша не всех к детям пускает.

— И правильно делает, — медленно ответил Алексей, чувствуя, как его отпускает.

Он понял, что смотрит на листья. Они были тонкие, почти прозрачные.

“Понимаешь, Алёшка, эти листья, их ни ветром не срывает, ни ещё чем. Они сами. Дерево их будто отпускает. А я тебя не отпускаю, — говорил тогда брат, тихо и надоедливо говорил, когда Алёшку первый раз из петли вынул, когда тот ему про эвтаназию припомнил, крикнул “я никому здесь не нужен, отвяжись от меня, пошёл ты к чёрту”. — Вот найду того, кто тебя до времени не отпустит, и отвяжусь. А не найду, даже не надейся”.

## Проза. Фантастика. Селиванов Кумкват. Уход в затемнение

> Рассказ вошел в шестёрку финалистов литературного конкурса "Креатив"

Ему снился маленький нагрудный значок в виде пятиконечной звезды. Звезда была красной. В центре значка находилась маленькая фотография мальчика с волнистыми, почти кудрявыми волосами.

Кто-то схватил звезду и швырнул ее в воду.

Николай вздрогнул.

«Сигаретный прожог» или «точка», едва заметный знак в правом верхнем углу экрана, овальное бельмо, что возникает лишь на мгновение.

Затем пленка закончилась. Сматывающая бобина некоторое время стрекотала, пока киномеханик не выключил проектор.

Этим стрекотом заканчивался каждый сон Николая. Казалось, при рождении кто-то вживил в голову небольшую кинокамеру, и восприятие окружающего мира строилось на том, при каком свете и под каким углом он видит различные события.

Когда возникал звук крутящейся впустую бобины, мужчина понимал, что выспался. Высыпался он на редкость умело, уже через секунду с трудом вспоминая, о чем на этот раз был сон.

Тогда, нащупав в призрачных островках сонной памяти лишь звук лентопротяжного механизма, он, бросая это глупое занятие, отдавался ожиданию первой мысли, что посетит его сегодня. Словно расставлял сеть и ждал, что же первым попадется на этот раз. Своеобразный заменитель снов.

Первое, что сегодня коснулось его ума, было воспоминанием о запахе. Прекрасный аромат обволакивающей сладости спелых фиников, присыпанных пудрой из бразильского ореха с характерным молочным привкусом.

Внутренняя камера подчеркивала всевозможные оттенки красного.

Для людей, побывавших тут хоть единожды, этот аромат всегда воскресит память о милых неапольских пекарнях. Уютные порции десертов, лежащих на тонких блюдцах возле небольших, но неизменно горячих чашечек с макиато. Чашечки поддерживают специальные глиняные подставочки в форме квадрата с закругленными краями. Кружевная скатерть покрывает овальную столешницу маленького столика. Такие столики есть только на Капри.

Николай хорошо помнил вкус этого десерта.

Вяжущий, оседающий на деснах вкус ореха и затаившаяся где-то под языком сладость плодов финиковой пальмы.

Однако, в тот их по-настоящему первый вечер, когда они смотрели на опускающееся за пределы Тирренского моря солнце и лениво пережевывали мясистые тела плодов, Николай, совершенно не узнавая себя и одновременно понимая, что иначе ему поступить невозможно, взял Надежду за руку, сначала легко, как бы извиняясь этим жестом за свою целеустремленность, затем крепче, проявляя неукоснительную уверенность, повел Надежду в свой номер в гостинице.

Было то наваждением или, может быть, какой-то галлюцинацией неизвестной ему природы, но тело Нади тем вечером, как и во все последующие, таило этот аромат — аромат десерта из фиников, посыпанных тертым бразильским орехом.

Открыв глаза, Николай резко поднялся с постели. Жалобно скрипнула половица под его ногой. Слегка покачнулся стоявший рядом стул, который Николай невзначай задел, следуя в ванную.

Он открыл кран холодной воды и некоторое время наблюдал за тем, как вода, будто в спешке, пытается наполнить раковину, но, едва набрав сантиметр глубины, скрывается в дырке слива. Внутренняя камера представила все в желтушных тонах.

Эта сцена в какой-то мере показалось аллюзией на жизнь человека, который пытается и даже может чего-то достичь, но у него не выходит лишь потому, что есть в его жизни какой-то непреодолимый изъян размером с дырку слива.

Еще горячие мягкие ладони охватила будоражащая зябкость. Он щедро ополоснул лицо и закрыл кран.

Она не находила себе места. Не находила в буквальном смысле. Вставала из постели жаркая, напуганная и осторожная. Она ходила по квартире, заглядывая в шкаф, под кровать, выглядывая в окно, прислушиваясь у входной двери к звукам подъезда, и неизменно держала палец прижатым к губам. Просила Николая не шуметь.

Не найдя ничего, вздыхала и возвращалась в остывшую постель. Спустя несколько минут ей вновь что-то чудилось и она повторяла эти нервные передвижения по квартире. Так происходило до тех пор, пока Николай, измученный ожиданием, не засыпал. Тогда Надежда ложилась рядом и продолжала прислушиваться, пока сама не погружалась в воды сновидений.

Их последний разговор с Надей прошел в ванной.

— На полгода, Коля, неужели ты не понимаешь? — спрашивала она.

В нависшую тишину вторглась жилка горечи. Мужчина выключил внутренний кинескоп.

— Но мы решили! — вздохнул Николай. — Тебе нужно двигаться дальше.

— Да, решили, — согласилась девушка и заплакала.

Мужчина обнял Надежду. Через пару секунд она высвободилась из его рук, вытерла платком слезы и оправила платье.

— Ну и хорошо, что я уезжаю, — сказала девушка. — Хорошо! Может, ты напишешь отличный сценарий!

— Мы же все обговорили, Надя! Дело не в сценарии!

— Да, — кивнула она. — Значит, двадцать пятого, в октябре?

— В четверг, — кивнул Николай. — У Богоявленского собора.

Через минуту он подавал ей пальто. Она укутывала шею шарфом, поправляла шапку. Ее тоненькие ножки скользнули в запятнанные весенней грязью туфли. На прощание робко поцеловала его, как в первый раз, выскользнула из объятий и, процокав каблуками по ступеням подъезда, скрылась из виду.

Спустя мгновение до его слуха донеслось глухое «вух» дверцы автомобиля, мягко затарахтел мотор, машина тронулась, меся колесами склизкую грязь.

Еще неделя, и наступит ноябрь. Воздух озябшим лазутчиком уже проникал в тесную квартирку Николая через неприметные щели в окнах и прятался, главным образом, за металлическим трупом батареи, окоченевшим в тот день, когда Надя покинула город.

Холод был неумолим. Николай спал, не снимая ни брюк, ни свитера, надев носки из овечьей шерсти, окутываясь одеялом столько, сколь представлялось возможным.

Наутро он просыпался от того, что нос его, хоть прячь, хоть не прячь под подушку, оказывался гол и чесался. Николай, по обыкновению последних недель, начинал чихать, и после никакой сон уже не брал.

Он вглядывался в потолок, пытаясь мысленно воспроизвести на нем, как на натянутом экране, сны. Потолок ловил лишь тени из окна, когда ветви деревьев перекрывали зыбкий утренний свет, проникающий в комнату. Николай прищуривался, допускал черно-белую палитру, присматривался вновь. В правом верхнем углу мелькала «точка».

Дальше не шло.

Ничего не получалось.

Выйдя из ванной, он подошел к окну в кухоньке. Тут же вспомнилась идеальная, теплая, полная нежности и сладости картинка.

Николай был в гостях у друга Алексея. Там он играл в шахматы с каким-то давним знакомым по фамилии Малиновский. Сам Алексей сидел рядом, с интересом наблюдая за партией. Вокруг веранды, на которой неслышно шла их шахматная война, все зеленело, на небе с сотворения мира не бывало облаков, а воздух казался совсем чуждым холоду. Внизу рябила гладь моря. И тут Николаю захотелось зевнуть. Он краем глаза уловил какую-то вспышку, словно фотоаппарата, слева от себя, а Алексей похлопал его по плечу и сказал:

— Коля, во сне зевать нельзя! Черти что случиться может!

Николай взял в себя в руки и больше не зевал.

Окончив партию, итог которой ускользнул из памяти, он вышел с веранды и по маленьким чудесным ступенькам из бразильской вишни спустился вниз, где располагалось небольшое местное кафе. За одним из столиков сидела Надя с фужером мороженого. Он подмигнул ей, хитро прищурился. Она легко махнула ему рукой.

Николай присел рядом. Тут же мгновенно материализовался официант с подносом в руках. Расставив перед ними небольшие тарелочки с десертом и чашечки с макиато, он также молниеносно исчез. Надя взяла Николая за руку и их глаза встретились. Холодная изумрудная зелень ее глаз на мгновение отшибла у него дар речи.

— Победил? — спросила она.

Николай пожал плечами.

— Ты, главное, запомни, — с улыбкой произнесла Надя. — Наверняка в твоей голове все было намного эпичнее, чем сцена с двумя мужчинами, задумчиво пялящимися на деревянную доску.

Он погладил ее ладонь, затем поднес к губам и поцеловал.

Там было что-то еще, чего он не мог вспомнить. Осталось лишь какое-то приятное сладкое послевкусие. Шелуха воспоминаний отзывалась в сердце нежностью, тихой радостью, но разума так и не достигала.

В узком коридоре Николай надел резиновые сапоги и вышел из квартиры.

Ночью был дождь.

Ветер гонял листья по лужам, будто пускал кораблики. Дворники граблями и метлами сгребали те в кучи и тоскливо посматривали в небо, где толкались густые сизые облака, готовые вот-вот разродиться снегом. Какие-то прохожие пытались поджечь листву, однако бросали эту затею, лишь достав коробки отсыревших спичек.

Сизый воздух гудел.

Мужчина пытался обойти грязь и лужи, то и дело оказывающиеся на его пути, но вскоре оставил эти попытки, пошел прямо, уже не глядя под ноги.

Площадка вокруг остановки усеяна окурками папирос, фантиками от конфет, мелкими монетами, промокшими обрывками билетов. Рядом стоял автобус. В специальном окошечке виднелся номер маршрута — «А».

— А! — прочитал вслух Николай и запрыгнул в распахнутые двери. Мотор затарахтел, будто мясорубка, перемалывающая сухари, мягко чихнул поршневой двигатель, и автобус поехал.

Это нетеплое сероватое утро, сплошь забрызганное грязью, при всей своей однозначности и предсказуемости было, однако, непривычным. Неординарность заключалась в том, что Николай не мог припомнить, был ли когда-нибудь в его жизни столь значимый день, столь важное для него событие, которое превращало все предшествующие дни, минуты и мгновения в бесконечное нервное ожидание, доводя незаметные умиротворенному человеку мелочи до невообразимых мистических итогов.

Во внутреннем кармане пальто Николай уже несколько дней носил готовый сценарий, по которому собирался снять первый фильм. Носил, чтобы не оставить дома в день встречи с Надей.

Ему хотелось принести эти рукописи, вручить, словно извиняясь за прожитые без нее полгода. Раскрыть и объяснить, с какой экспозиции и с каким движением камеры будет сниматься та или иная сцена. Чтобы она тут же прочла и непременно ей стало бы ясно, что за этой выдуманной историей в бесконечных аллюзиях скрыта их реальная, выше которой Николай не мог вообразить.

Но в начале было слово. И слово это было — «автобус».

Сев на первое попавшееся сидение, Николай вытянул ноги, в левом кармане нащупал глупую, даже пузырящуюся мелочь, извлек на свет. Кондуктор не подходил.

Мужчина сунул руку с мелочью обратно в карман и, не разжимая кулака, стал смотреть в окно.

— Следующая остановка — улица Знаменская, — воспроизвели динамики автобуса.

«Мне нужна Кафедральная площадь, — подумал Николай в ответ. — Нам нужна».

Взгляд скользнул вниз. На гладкой голубоватой поверхности пластика салона синим маркером была криво выведена надпись: «I miss you, Koubishkin!».

На момент их первой встречи Надежда работала библиотекарем. Николай приходил в читальный зал, показывал билет, что был своего рода разрешением от высшей инстанции. Он садился на жесткий стул, сидел минуты три, а затем вставал и, отвергая помощь Нади, шел вдоль полок с нервно торчащими книгами, выбирая для чтения что-нибудь особенное.

Затем тело его занимало уже знакомый стул, ладони примерно минуту грели обложку книги. Он открывал ее, одним взмахом переворачивая титульный лист, аннотацию и введение. Глаза цеплялись за первую строчку, внутренний голос ее прочитывал. Потом взгляд начинал выводить зигзаги на странице, первой, второй, следующей. Внутренний голос не поспевал за ним, захлебывался в обрывках слов и утихал, позволяя мозгу впитывать тезисы, конструкции и идеи в их изначальном виде, напоминающем радужные разводы бензина в лужах.

Закрыв книгу, Николай относил ее на стол Надежде, шептал «спасибо», заглядывал девушке в глаза и уходил.

Надежда заприметила Николая. «Интересный мужчина», как его называла коллега Инесса, выбирал книгу сам. Скорее всего, не имел представления, что именно сегодня хочет прочесть.

Когда он бесцветным голосом говорил Надежде «спасибо», она каждый раз смотрела ему в глаза и видела, что книга его еще не отпустила. Затуманенный взгляд.

Внутри зрачков что-то постоянно взрывалось, из черноты глазного дна поблескивали всполохи огня, и в этом его «спасибо» слышался небольшой надрыв, сиплый свист свободы. Он говорил не ей. Он говорил это «спасибо» лишь потому, что «спасибо» необходимо сказать. Из полагающейся вежливости. Она вздыхала и, пытаясь его забыть, включала электрочайник, чтобы хоть чем-то себя занять.

Николай же выходил из библиотеки, и самая первая фраза, что всегда слетала с его губ, была:

— Какая девушка!

Он глубоко вздыхал и шел домой.

Впрочем, Надежда не была библиотекарем в самом настоящем смысле этого слова. У нее не было особых знаний, и она не получала зарплату. Надя плохо разбиралась в книгах и легко могла спутать картотеку женщин-писательниц с картотекой книг о любви или о послевоенной жизни.

Лет с шести мама постоянно говорила, что Надя некрасива. И, если Наде предложит руку и сердце какой-нибудь немолодой человек, не стоит отказываться. Маму смущали глаза девочки, что будто бы «навыкате» и маленький рот, «словно у рыбки». Предложение мужчины, например, в возрасте, говорила она, единственный шанс.

И однажды, когда Наде было девятнадцать, этот шанс представился.

Директор фармацевтической компании, изгнанный женой из дома и из брака за патологическую бесплодность, заработанную им вместе с несколькими миллионами рублей, сорока девяти лет отроду Николай Иванович Лизергинов без ума влюбился в Надежду, что играла на укулеле в подземных переходах на улице Вайнера.

Николай Иванович по рабочим вопросам часто заходил в Министерство здравоохранения на той же улице. И, выходя оттуда, шел на Кафедральную площадь, ловил такси и ехал в офис.

Путь до Кафедральной площади проходил через подземные переходы. И то в одном, то в другом Николай Иванович встречал Надю. Обычно она стояла у лестницы, невнятно тренькая на инструменте, и что-то напевала.

Николай Иванович останавливался перед ней, доставал из внутреннего кармана куртки платок, тщательно вытирал лоб, прятал на место.

Надя в то время обесцветила волосы. Через пару недель волосы отросли и показывали черные корневища. Это выглядело глупо. Тогда девушка выкрасила их в голубой.

Она долго разводила краску, вымеряла нужные пропорции, чтобы получился не синий, а именно лазурный. Но так и не смогла угадать с ними. Цвет вышел бледно-голубым.

А Николай Иванович Лизергинов, утираясь платком, слушая голос бледно-голубой Нади, забывал о работе, министерстве и бывшей жене.

Играла Надя плохо, но ее голос завораживал. Затем, дослушав песню, он бросал ей в раскрытый футляр несколько купюр и уходил.

Так продолжалось из недели в неделю, пока Николай Иванович, вконец накрученный ссорами с бывшей женой, трудностями общения с министерством и грядущими хлопотами по новому проекту, вновь не оказался возле поющей Нади. По своему обыкновению, он встал рядом с ней, близко, почти напротив, стал вслушиваться в слова.

— Мое сееердце остановилось, мое сееердце замерло, — пела Надя.

«И я все вижу наяву», — подумалось Николаю Ивановичу. И в тот же миг он каким-то особым и новым, внезапно родившимся чутьем, понял, что песня эта — о нем. Что как ни трещали бы швы его личной жизни, какие бы проблемы ни возникали у него в разговорах с госслужащими и подчиненными, сердце его стучит. Работает, и, значит, он еще жив и может изменить многое в этой жизни, исправить и привести к общему знаменателю.

Полный благодарности, он достал бумажник, но в нем было лишь три сотни наличных. Он положил их в футляр укулеле. Этого показалось мало.

Надя улыбнулась, узнав его. И когда она, доиграв песню, отняла от своего живота инструмент, чтобы немного передохнуть, он, преисполненный восторга от открывшейся ему мысли, не зная и не ведая, как это преодолеть, прильнул к ее губам.

Девушка тут же захотела залепить ему пощечину, она уже взмахнула рукой, но вдруг вспомнила слова матери о «немолодом человеке» и поняла, что вот оно — то, что ей предначертано.

Надвигалась очередная осень.

От него всегда пахло больницей, аптекой, вымытым с хлоркой полом, едким физраствором и даже ватно-марлевой повязкой. Он был внимателен, чуток, вежлив и, самое главное, быстро засыпал.

Под его размеренное сопение Надя рассматривала потолок и, находя в этой плоскости, покрытой известью, какие-то мелкие изъяны отмечала, что Лизергинов все же идеальнее своего потолка.

Вскоре Надя съехала от мамы. Николай Иванович заботливо оплачивал ее съемную квартиру, но сам появлялся там редко.

— Дела, голубушка моя, — говорил он в ответ на укоры, — они ведь сами себя не решат. А если и решат, то совсем не так, как хочется.

Мама Надежды пыталась держать с дочерью связь столь же часто, как раньше. Телефон мог зазвонить в любое время суток. По мнению мамы это, разумеется, как столкнуться ночью возле кухни или ванной и переброситься парой фраз, то есть было естественно.

Надя, когда раздавался телефонный звонок и Николай Иванович в этот момент был в ее съемной квартире, трубку не поднимала. На ночь же совсем выключала телефон из розетки. Но эти небольшие хитрости никак не могли избавить Надю от расспросов мамы, и окольными путями мудрая женщина выведала все, что ей хотелось знать.

Вскоре девушка почувствовала давление на себя. Мама желала познакомиться с ее, как она ехидно произносила, «молодым человеком». О том, что он немного старше ее самой, мама уже знала.

Лизергинов отнесся к этой вести просто.

— Ну, раз она хочет, то отчего же и не познакомиться? Мать все же, имеет право, — сказал он Наде, и девушка разом поняла, что единственный несогласный на это знакомство человек — она сама.

Ее словно окатили ледяной водой.

Какими бы ни были ее представления о жизни, как бы ни порицалось то или это действо в обществе, и ее мама, и Лизергинов плевать на то хотели. Надя успокоилась.

— Только знаешь что, Николай, — сказала она. — Надо бы тебе купить особый костюм. Мама любит, когда мужчины в особых костюмах.

Лизергинов кивнул, и в этот же день они поехали по магазинам.

Костюмы видели разные, и почти все хорошие. Темные и светлые, даже цветные, с большими лацканами и без таковых, однотонные, в мелкую клетку, «сюртучные», как называл их Лизергинов после примерки, и «в обтяжечку как-то». В конце концов, выбрав и пиджак, и брюки, и галстук, и даже золотую застежку к нему, они, уставшие, вернулись к Наде.

Лизергинов попросил таксиста дождаться его, проводил Надю до подъезда, поцеловал ее холодеющими губами и попрощался.

— Завтра в десять будь тут, поедем вместе, как полагается, — шепнула Надя.

Он кивнул, сказал «конечно-конечно», еще раз поцеловал девушку и вернулся в машину. Таксист тут же включил дальний свет и поехал.

Утром, в половине одиннадцатого, Надя ждала Николая Ивановича во дворе, ругала, называла трусом, комкала пальцами тщательно выглаженное платье. В конце концов, она вернулась в квартиру, услышала дребезжание телефона, сняла трубку и узнала, что в восемь часов пятьдесят две минуты поутру Лизергинов умер от острой сердечной недостаточности.

Хоронили его в новом костюме с галстуком и золотой застежкой. Костюм, и правда, немного «сюртучил».

Надя держала в руках большой носовой платок на случай, если слезы вдруг побегут по ее щекам. Но слез не было. Она стояла бледная, без недели двадцатилетняя, и понимала, что впереди ее ждет новая, но пока что туманная, полная внезапных всхлипов жизнь.

Николай Иванович был бел, словно простыня.

Он лежал в гробу, замеренным точь-в-точь для его тела, и, казалось, был до безмолвия доволен гробом, вещью нужного размера, сделанной именно для него.

После долгого прощания гроб накрыли крышкой. Работники ритуальных служб неспешно и деловито заколотили гвозди, спустили тело Лизергинова на дно ямы и забросали землей.

Спустя неделю Наде исполнилось двадцать. Гостей она не принимала. Молодой человек постучал в квартиру матери, куда девушка естественным образом вернулась после смерти жениха, и сообщил, что на нее составлено определенное наследство от недавно умершего Лизергинова.

Николай Иванович подсчитал все накопления, разделил их на количество прожитых им лет, затем распределил помесячно. В итоге, он завещал Надежде все свое не очень большое, но и совсем не маленькое состояние. Однако выплачивать его просил лишь раз в месяц и при условии, что Надя в это время будет трудиться в образовательном учреждении. Желательно, в библиотеке.

Лизергинов надеялся, что присутствие Нади в интеллектуальной среде даст ей неограниченные возможности, она многому научится и потом разовьет свой талант в стихосложении. Как оказалось, песню «Мое сердце» Николай Иванович совсем не знал. Он честно считал, что ее сочинила Надя.

Девушка, не имея особого знания, устроилась в библиотеку. Директорша поначалу наотрез отказывалась ее брать, справедливо считая некомпетентной, однако настойчивость Нади и нехватка кадров вызвали бурю сомнений, а когда девушка сообщила, что готова работать бесплатно, все решилось.

Поначалу пришлось изучать каталоги и расположение книг на стеллажах. Благодаря алфавитным указателям дело оказалось простым. Затем нужно было определить век, когда жил и творил писатель. Почти всегда время и основная тема писателя указывалась в аннотации к книге. После этого оставалась еще несколько сотен книг тех авторов, в жизни и теме которых было непросто разобраться. Аннотации к ним были написаны туманно, и Надя понимала, что ее составители сами не читали этих книг. Приходилось вникать в книгу, читать фрагментами, иногда главами и даже разделами, чтобы понять, к какому периоду и теме отнести, например, Максимилиана Волошина или Славоя Жижека.

Вот так, помаленьку, девушка медленным, но верным трудом обзавелась необходимыми для работы знаниями.

Затем одна из коллег, сорокапятилетняя отзывчивая и добродушная женщина по имени Инесса, внезапно забеременела шестым ребенком и ушла в декрет. Надю освободили от работы в архивах и посадили за стол библиотекаря, из-за которого она принялась общаться с посетителями.

Николая заприметила сразу. В любую погоду он ходил в кожаной фуражке, всегда носил усы и, видимо, презирал шарфы.

Однажды в лютый мороз, когда никто бы и подумать не мог, чтоб пойти в библиотеку, явился Николай. Усы, как и ресницы, были покрыты инеем, словно ветви деревьев в первое зимнее утро. Надя подставила к столу обогреватель и то и дело двигала его все ближе и ближе к себе. От вида оголенной шеи Николая ее словно током дернуло.

— Что же вы без шарфа-то ходите? — возмутилась она.

Николая при этих словах также сильно перетряхнуло, видимо от какого-то внутреннего омерзения, связанного со всяким, так сказать, «необязательным гардеробом», и он, не дав ответа, спросил:

— Скажите, не располагает ли библиотека романом «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери?

Девушка сверилась с картотекой и сообщила, что нет, не располагает.

— Очень жаль, — произнес Николай и, как был, с голой шеей, вышел в мороз.

Надя поежилась.

Из этой истории получалось, будто Надежда при всей своей женственности, чуткости и нежности, все же стремилась за материальными благами. А это, по мнению Николая, все прекрасные черты характера девушки сводило к минусу. Тогда он смял и выбросил этот сценарий.

Автобус остановился, открылись двери. Николай огляделся. Он ехал в автобусе один, и даже кондуктора было не видно.

Держа в кулаке согретую мелочь, Николай думал, что с ней делать. Автобус стоял, распахнув двери, и, похоже, не собирался двигаться дальше, пока мужчина не оплатит проезд.

Холодная влага осени наполняла автобус. Под пальто забегали мурашки, вскакивая одна на другую. Мужчина оглядел салон и заприметил возле кабины водителя небольшую шкатулку. Из нее, будто дразнящий язык, свисало нечто похожее на пассажирский билет.

Он подошел. Сверху шкатулки находилась пластиковая прозрачная крышка с прорезью для монет и купюр. Николай аккуратно протолкнул в прорезь приготовленные для оплаты теплые железные кругляши и повернул торчащую сбоку ручку.

Монеты двинулись. Брошенные им пятаки перевернулись, и место двуглавого орла занял земной шар, обрамленный колосьями злаковых. От низа до середины высоты колосья бережно оплетала лента.

Вылез билет. Оборвав его о заточенные зубцы механизма, мужчина вернулся к прежнему месту и сел.

Автобус продолжал стоять. За окном редкие прохожие кутались в воротники одежд и шли, казалось, бесцельно. Птиц не видно.

Листва смешивалась с окурками и осенней грязью, черно-красно-желтая, твердела в ожидании сильных морозов.

Взгляд побежал по салону и в двух шагах заприметил нечто похожее на стоп-кран. Однако стоп-крана тут быть не могло.

Мужчина подошел к устройству. Прямоугольная металлическая коробочка, висевшая на пластиковой перегородке между автобусных окон, имела подвижную рукоятку, обращенную внутрь салона. Сверху нее небольшой зазор, куда могла поместиться разве что какая-нибудь тоненькая бумажонка.

Вставив в него билет, Николай нажал на рукоятку. Шипы устройства, как дырокол, пронзили беззащитную бумажку. В это же мгновение автобус закрыл двери и тронулся с места.

— Следующая остановка — Греческий проспект, — прохрипели динамики.

Тряхнуло. Резко схватившись за поручень, Николай аккуратно сполз на ближайшее сиденье.

— Зачем ты читаешь все эти книги? Только ради любопытства? — спросила Надя.

— Нет. Конечно, нет, — ответил Николай.

Его руки пытались покрепче завязать шнурки на коньках. Опыт подсказывал, что те имеют привычку постоянно развязываться, причем, в самый неподходящий момент.

— И зачем же? — спросила девушка.

Шапку с заячьим меховым ободком она надела чуть ли не по брови. Каждый раз, смотря ей в глаза, мужчина невольно улыбался. Полозья коньков отражали свет фонарей. Николай прищурился.

Внутренняя камера подчеркивала лишь пастельные тона голубого цвета, выбеливала все светлое, представляя его, словно искрящийся чистый лист бумаги, а остальное — погружала в глубокий беспросветный черный. Присутствовал и ярко-зеленый, но им были награждены лишь Надины глаза.

Казалось, помимо истекающих светом фонарей, белоснежного, покрытого мелкими ссадинами катка, черного беззвездного неба, летящего на них снега и ее зеленых глаз, в этом мире более ничего не существует. И глаза Надежды казались ему единственной, последней живой звездой во всей бескрайней вселенной, что обхватывала со всех сторон ледяной каток.

Она как-то особо глубоко вздохнула и, задержав воздух на пару секунд, выдохнула. Белый пар в этом, создаваемом ей мире, оказался чем-то новым, изысканным, красивым.

Николай поднялся со скамьи, схватил Надю за руку и принялся разбегаться по кругу.

— Успевай, — бросил он ей и крепче сжал ладонь девушки.

Надя, сначала несколько неловко, но затем, войдя в ритм, набирала ту необходимую скорость, что позволяла находиться наравне с Николаем. Он не отпускал, и, когда они мчались по кругу, по дальней границе этого засыпаемого снегом, маленького, уютного и стремящегося мирка, сказал:

— Что ты думаешь об этих людях?

Надя пригляделась. Люди, катавшиеся вокруг, были веселы, они смеялись, даже когда падали. Пара огибала упавшие тела и ускорялась вновь. В крутящемся снеге и на большой скорости невозможно было разглядеть ни одного лица. А их было множество, все лучились счастьем и весельем.

— Я не могу их рассмотреть, — сказала Надя, — но, в целом, они мне нравятся.

— А завтра сможешь ли ты узнать их, если, скажем, они зайдут к тебе в библиотеку?

Надя рассмеялась.

— Конечно, нет! Я же, говорю, даже рассмотреть не могу!

— Вот, — сказал Николай. — Все вокруг развивается со стремительной скоростью, и это вызывает восторг! Однако я не могу объяснить, что, как и почему. Кажется, мне не хватает словарного запаса, чтобы определить, где и что сейчас наш мир. Но ведь эмоции зашкаливают?!

В этот момент полозок конька Николая столкнулся с полозком летящего на них грузного, громко хохочущего усатого мужчины. Николай, отчаянно вскрикнув, упал. Надя остановилась, подъехала к нему. Присев на колени, она погладила его по съехавшей фуражке.

— Ну как? Нормально?

— Вполне, — кивнул Николай.

— Собрал впечатлений о мире, — спросила девушка, ухмыляясь. — Ээээх, Кубышкин ты, Кубышкин!

На полу валялся грязный маркер. Николай поднял его, снял колпачок и под широким автобусным окном написал:

«I miss you too».

За окном пронеслась остановка с названием «Пантелеймоновская». Автобус проехал мимо.

С того случая, если ей хотелось перейти на игривую фамильярность или иронично что-то поведать, она называла его Кубышкиным. Он не возражал.

Это было своего рода прозвищем, но прозвищем совсем не обидным, а попросту глупым или даже, в некотором роде, безоценочным. Безоценочным к его естеству, но не к тому, как он выхватывал из реальности образы, приукрашивал их и хоронил в своей голове, надеясь на то, что однажды они взойдут в его первой и, наверняка, единственной киноновелле.

Так что аналогию с полученным от Нади прозвищем он понимал.

Однажды, сидя в парке на скамейке, она спросила:

— Много у тебя было прозвищ?

Николай задумался.

В парке, в центре одной из главных клумб стоял пятиметровый памятник Маяковскому. Статуя держала правую руку в кармане каменных брюк, а левую, с открытой ладонью, отводила чуть назад. Волосы поэта изображались четким пробором посередине головы. Было ясно, что поэт декламирует.

— В школе меня прозвали Тяпкиным-Ляпкиным, потому что всегда и все мне удавалось лишь тяп-ляп. Дети за словами далеко не ходят же.

— Что именно тяп-ляп?

— Да все, — Николай махнул рукой и усмехнулся.

Будучи школьником, Николай имел обыкновение заполнять дневник, как попало. Мальчик открывал его на любой странице и в первую свободную «клеточку дня» вписывал текущий. Не было ничего удивительного, что к середине учебного года листы дневника больше походили на пунктирную линию. Когда же свободные «клеточки дня» найти было все сложнее, мальчик понимал, что еще чуть-чуть — и наступит лето.

Учительница русского языка и литературы однажды назвала Колин дневник «дневником постмодерниста». Мальчик не знал, кто такой постмодернист и почему его дневник напоминает учителю дневник другого человека. Он даже думал на одного мальчика из параллельного класса, с которым никто никогда не общался, что этот мальчик почему-то и есть «постмодернист». То есть Постмодернист. Фамилия такая. С кем не бывает?!

Но примерно через год в руки Николаю попалась одна странная книжка. В ней рассказывалось про некоего Порфирия Петровича, который расследовал всяческие преступления, неожиданно для себя попал в канву искусства и параллельно писал об этом же детективные романы. Самым удивительным в книге было то, что Порфирий Петрович — не человек, а некий алгоритм.

Мальчик мало что понял из книги, но она его удивила. Он прочитал в конце книги краткую справку про автора и обнаружил, что этот странный автор и есть тот самый «постмодернист», с дневником которого сравнили дневник Коли.

В этот момент подул ветер и принес майского жука. Жук сел Наде на волосы, замер. Николай, заметив его, отметил, что девушке очень идет майский жук на волосах.

— Что такое? — заволновалась Надежда.

— Ничего. Просто засмотрелся на тебя… — Николай вздохнул и продолжил: — Еще я постоянно терял ручки, карандаши, всю эту скучную ерунду. И даже если я не мог найти ни одного пишущего предмета за весь вечер, руки мои все равно покрывались пятнами синей пасты. Я их дома долго отмывал с мылом и порошком. Каждый день.

Девушка засмеялась.

— Ты это выдумываешь, Коля!

— Нет.

Жук, сидевший на голове Надежды, расправил крылья и взлетел. Она, почувствовав некое движение в волосах, провела по ним рукой, но, конечно, ничего не обнаружила.

— А какие-то еще клички были?

— Клички — это у собак! — возмутился мужчина.

Девушка выкатила глаза и натужно произнесла, имитируя лай:

— Клички только у собак, гав-гав!

При этом она выглядела так нелепо, так неуместно, что Николай рассмеялся.

— Ну, — ответил он, — много прозвищ было. Мы с приятелем как-то на лето устроились подрабатывать. Работа такая была, не грязная, но и совсем не благодарная…

— Что за работа?

Тогда Николай и один его приятель подрабатывали в военкомате «мальчиками на побегушках». Им приходилось разносить повестки призывникам, и в отдельном листе те расписывались в получении. Сказать, что этих двух ребят не любили — не сказать ничего.

Им угрожали, обещали избить, сжечь квартиры. Работали они в кварталах, соседних к тому, в котором жили. Через пару недель все парни призывного возраста знали их в лицо, и друзья уяснили, что после рабочего дня до конца призывной кампании им из дому лучше не выходить.

С тех пор, встречая в различных объявлениях фразу «работа рядом с домом», Николай ощущал столь сильные негативные эмоции, что ежился.

Они тысячу раз объясняли призывникам, растущим, сильным, взбешенным организмам, что ни Николай, ни его друг не виноваты в том, что кому-то придется служить в армии. Они не виноваты, что молодежь, вроде Коли и его приятеля, нуждается в небольшом приработке, а нормальной работы им не предлагают.

Все было бесполезно.

Призывники соглашались с каждым аргументом, дополняли своими, энергично кивали, но когда разговор переходил на уровень частностей, скорых перемен в личной жизни мобилизуемых, от прежних покладистых собеседников не оставалось и следа. Истерики, замахивания кулаком, крики, мат. Лучшим проявлением реакции была мгновенно закрывавшаяся дверь. Но Николай со временем научился выверять нужный момент и подсовывать под закрывающуюся дверь ногу.

Однако встречались и абсолютно безразличные «клиенты». Они спокойно брали повестку, тихо расписывались в учетном листе и, не проронив ни слова, закрывали дверь. Вид при этом они сохраняли тем ни менее унылый.

Тут и получалось, что все счастливые дембеля похожи друг на друга, каждый несчастливый призывник несчастлив по-своему.

Одним словом, работа нервная. Каждый раз, когда они приходили к очередному призывнику, им было неизвестно, чем закончится эта встреча.

Придя по одному из адресов, Николай и его приятель постучали в дверь. За дверью ни звука. Обычно всегда слышно, крадется ли кто за дверью или же уверенными твердыми шагами подходит к двери. Тут — абсолютная тишина. Складывалось ощущение, что дома ни души. Они постучали второй и третий раз, но, так ничего и не услышав, повернулись к выходу и уже пошли.

Внезапно прямо из-за двери раздался томный, полный изумления и вопросительных знаков, мужской бас:

— Вы к кому?

Ребята аж подпрыгнули на месте. Николай начал судорожно искать нужную фамилию в списке. Найдя, он, заикаясь, сказал:

— М-мы… м-мы к… к… К. Тулху!

Выдержав паузу, голос из-за двери произнес:

— Он спит… Разбудить?

Приятель прыснул от смеха.

Позже, когда призывник, будучи действительно разбуженным, красным и немного опухшим, расписывался в получении, Николай увидел, что неверно прочитал его фамилию. «К. Тулин» — значилось в списке.

Но после этого случая приятель прозвал Николая «ктулхом», и, как водится, по-приятельски рассказал об этом прозвище всем знакомым.

Николай рассказал еще множество историй, связанных с прозвищами, Надежда смеялась, но в уме считала их. Ей казалось, что все эти люди, окружавшие и окружающие Николая, так плохо знают его, так плоско о нем судят, что даже прозвища противоречат друг другу. Но сама находила в них те или иные черты характера Николая, внутренне соглашаясь с прозвищем, и одновременно ей хотелось сказать всем этим людям: «Погодите! Это же далеко не все!». А так как этих людей рядом не было, Надя лишь смеялась и считала.

Сто сорок восемь.

Столько прозвищ было у Николая к неполным тридцати годам.

Николай перепрыгнул растущие на клумбе цветы и, приземлившись на цементное подножие пьедестала, принял ту же позу, что и изображенный поэт:

— Здесь каждый камень Кубышкина знает, — продекламировал он нарочитым басом.

Надя захихикала.

Статуя шевельнулась. Поэт присел на постаменте и отведенной рукой залепил Николаю подзатыльник. Затем поэт принял прежнюю позу и замер, будто ничего не было. Николай потер ушибленный затылок и удивленно посмотрел на памятник.

В этот момент девушке в руки прыгнул рыжий котенок. Надя посмотрела на его мордочку, почесала за ушками. Котенок прикрывал глаза, ему нравилось то, что с ним делают.

— Ты, похоже, ничейный, — сказала Надя. — Будешь жить у меня. Назову тебя Мартокотом.

— Но ведь сейчас не март, — заметил Николай.

Надя погладила котенка по голове. Тот замурчал.

— Не март, — согласилась она. — Но в октябре будет не до кличек.

И в этот самый момент на город обрушился сильный ливень.

Николай выпрыгнул из клумбы, схватил Надежду за руку, другой она прижала котенка к себе, и они побежали.

Дождь стоял стеной. Тяжелые капли еще до приближения к земле сливались в единую плотную стену, и эта водяная стена падала вниз.

Зеленое платье, как папиросная бумага, намокло в один миг и прилипло. Николай смеялся и бежал, не выпуская ее руки. Мартокот, как умел, пищал и походил на мягкую игрушку после стирки.

У какого-то здания толпились люди. Дождь вынудил их прижаться к стенам дома, они прижимались, но не уходили.

Пробегая мимо, Николай заметил надпись над входом: «Планетарий». Рядом, но ниже красовалась еще одна: «На сегодня билетов нет».

Пара неслась по улицам наперегонки с ручьями в ливневых системах. Ливневки не справлялись. Вокруг все больше и больше росли городские озерца. Троллейбусы погружались колесами в лужи, выхлестывая часть воды на тротуар. Через секунду вода сбегала обратно.

Троица юркнула в первое попавшееся кафе.

Пока Надя выжимала волосы, а Мартокот пытался вылизать с себя всю воду, Николай оглядел помещение. Стены цвета пены капучино, черно-белые, набившие оскомину фотографии — от ночного Нью-Йорка и Манхэттенского моста до Мерилин Монро и Одри Хепберн. Зубы, глаза и ожерелья женщин отражали свет фотовспышек когда-то знаменитых, а ныне забытых фотографов.

— Здесь, похоже, невкусно кормят, но и недорого. Давай попробуем десерт и чай, — предложил мужчина.

— Тем не менее тут нет дождя, — улыбнулась девушка.

Они сели за один из угловых столиков. Надя посадила котенка на колени. Откуда ни возьмись вспыхнул официант и положил перед ними два экземпляра меню.

Через пару минут появились две широкие тарелки, по краям которых друг напротив друга были изображены по два фаэтона. По кайме тарелок над и под фаэтонами, сверху и снизу, было дважды выведено «Площадь Свободы». Между рисунками автомобилей располагались аккуратно выложенные поваром шестнадцать освобожденных от косточек вяленых в сахаре чернослива.

К блюду принесли по два глиняных горшочка, в одном из которых был сырный соус, а в другом — горячее сухое вино. Полагалось брать чернослив на вилку, окунать его в соус, затем наполовину погружать в вино. Вино скатывалось с соуса, и приходилось на секунду приземлять чернослив на тарелку, чтобы дать стечь лишним каплям. Потом десерт естественным образом погружался в рот и пережевывался.

— Чудесно, — сказал Николай официанту. — А как это называется?

— Вы просили наше фирменное блюдо, — ответил официант. — Оно называется «Тифлисское фондю».

Когда с фондю было покончено, оказалось, что вся площадь Свободы забрызгана вином, будто кровью.

Расплатившись, Николай с улыбкой спросил Надю:

— Высохла? Идем?

Девушка кивнула. Но в этот момент к их столику подошел грузный человек с черными вьющимися усами. Он положил руку на плечо Николая и густым басом осведомился, понравилось ли блюдо, рецепт которого придумал он сам.

Николай одобрительно кивнул несколько раз и улыбнулся.

— Это превосходно, господин повар!

— Как Вас зовут?! — спросил усач.

— Мою девушку зовут Надеждой, наш рыжий друг — Мартокот, а сам я — Николай.

— Николай, — задумчиво произнес повар. — Что ж! А я — Спиридон! Вы если вдруг как-нибудь, когда-нибудь захотите иметь личного повара, я к вашим услугам.

— Это очень странно, Спиридон, — сказала Надежда, — что Вы предлагаете свои услуги людям, которых совсем не знаете. Вас тут обижают, что ли?

Спиридон расхохотался и замахал рукой, как бы отгоняя это предположение будто назойливую муху.

— Никто меня не обижает, — пробасил он, успокоившись. — Это, если хотите, вклад в будущее.

— Вклад?

— Угу. Мне тут цыганка нагадала, что если меня поваром на службу возьмет какой-нибудь человек, то внук мой станет президентом.

Надежда прыснула, прикрыв ладонью рот. Спиридон широко улыбнулся, услышав ее смех.

— Уважаемый Спиридон, так тож цыгане! Они Вам и не того понарасскажут.

— Но ведь вероятность есть? — спросил повар Николая.

Николай на секунду задумался и с твердой серьезностью ответил.

— А ведь, правда! Возможность есть, и еще какая! По сути, любая кухарка может управлять государством! Ну а внук шеф-повара — тем более!

Мартокот приподнял с колен Надежды мордочку и, встретившись с Николаем глазами, подмигнул ему.

Спиридон продемонстрировал Надежде толстый указательный палец, оттопыренный к потолку и шепнул «Вот!».

Водитель автобуса, казалось, зазевался и нажал педаль тормоза в последний момент. Автобус тряхнуло. Динамики сообщили, что этот остановочный пункт — не что иное как «Забалканский проспект». Двери открылись, в них влезла какая-то бабка с двумя сумками. Отдуваясь, она плюхнулась на сидение возле дверей автобуса, выставив груз в проход.

Вынув откуда-то изнутри себя красные корочки, бабка распахнула их в направлении кабины, произнеся притом слегка надменное «О! смотри-ка!».

Двери закрылись, и автобус покатил дальше.

Бабка убрала корочки обратно и вылупилась в окно.

Случилось так, что Николай и в самом деле пригласил к себе Спиридона в качестве повара. То был тридцатипятилетний юбилей Николая. Хотелось удивить гостей блюдами, о которых они не знали и которых, естественно, попробовать раньше не могли. При всем этом, решил Николай, блюда должны быть вкусными, даже изысканными.

И тогда именинник вспомнил того необычного повара, что угощал его и Надежду удивительным десертом. Тут же отыскалась визитка Спиридона. Николай набрал номер и стал считать гудки.

На четвертом кто-то снял трубку.

— Алло, — это был тот самый басовитый голос.

— Здравствуйте, Спиридон! Я хотел бы нанять Вас поваром на свой юбилей.

— С большим удовольствием! — ответил повар. — Когда и что нужно? Ну и на сколько персон, разумеется?

— Приезжайте ко мне, Спиридон! Тут все и обсудим!

Повар согласился. Через полчаса он уже сидел напротив Николая и внимательно слушал.

В итоге меню было составлено.

У Николая сверкали глаза.

— А где Надя? — спросил повар, припомнив чуткую звонко смеющуюся девушку.

Николай вздохнул. Рука его застыла в воздухе, будто он хотел ей взмахнуть, но не стал.

— Она уехала в Берлин, — сказал он.

— По делам?

— Да. Помогает Сорокину адаптировать Льва Толстова для германцев так, чтобы им тоже понравилось.

— Тоже? — спросил Спиридон. — Они ж его и без того любят!

— «Тоже» — это настолько же сильно, как и Сорокину, — шепнул Николай.

— Ясно, — ответил Спиридон и крепко задумался.

Следующая сцена случилась в желто-коричневых тонах, будто кто-то решил раскрасить старый фильм, используя лишь диафрагму объектива цвета меда.

Словно глумясь над расчетами Николая, количество явившихся друзей оказалось в несколько раз большим. Спиридон, завидев взволнованную гримасу юбиляра, делал пальцами знак «ок» и подмигивал.

И правда, он успевал справляться и с готовкой, и с накрытием столов. Успевал даже рассказывать гостям анекдоты. Те смеялись, не подозревая о том, что повар высчитывал каждую секунду.

Когда друзья и знакомые Николая отведали первое блюдо, стало спокойнее. Спиридон вздохнул с облегчением.

Впереди было второе и десерт. Вино уже открыли, и женщины, как на подбор облаченные в бежевые платья, похихикивали из разных углов дома.

Одна из них, ее звали Инессой, все время сопровождала Николая. Она держала его за локоть, томно заглядывая в глаза. В сумраке этих глаз Николай находил лишь тягучую, словно нуга, черную воду, что была способна уносить мужчин в омут таких желаний, что те вряд ли могли задуматься о каких-либо последствиях.

Николай не сопротивлялся, но был отстраненным.

Инесса показывала ему зубки, потом смеялась. Она слегка высовывала розовый язычок, и этими зубками прикусывала кончик.

Николай чувствовал особое, ближе к романтическому, возбуждение, но никак того не проявлял. Инесса хлестала вино безбожно. Огромными глотками она опустошала бокал на раз-два. Оттого еще больше пьянела и еще откровеннее приставала к Николаю.

И вот, когда Инесса, напитая до такого состояния, что левый ее глаз не успевал за правым, петлей обвивала Николаеву шею, шепча ему эпитеты, которые он находил странными — «милый», «нежный», «мой» — в этот момент в квартиру въехал танк.

Радиоуправляемый пластиковый танк. Он наехал гусеницами на ногу Николая и замер. Мужчина огляделся вокруг, но никого, кто мог бы этим танком управлять, не увидел. Однако интуиция подсказала, что в коридоре кто-то прячется.

Николай подошел ближе к коридорному проходу.

Оттуда с громким «бу!» вылетела девушка. Она была изумительна и обнажена. Почти идеальная фигура, подчеркнутая округлость глаз, очаровательная улыбка. Грудь ее походила на холмы возле озера, а бедра, темно-румяные, казались идеальными.

В руках она держала пульт.

— Вы так прекрасны! — воскликнул Николай. — Не найду комплиментов, которые будут столь же идеальны.

Глазами он пытался найти Инессу.

— Она ушла, — заметив его взгляд, ответила девушка.

— Так как Вас звать?

— Вы же знаете, Николай! Мое имя — Надежда.

— Надя, — он кинулся целовать ее в губы быстрыми многократными поцелуями.

Она смеялась, пыталась его угомонить, но все впустую.

— Коля, — сказала Надежда, когда он немного поостыл, — знаю, тебе бы хотелось броневик, но, поверь, я в Берлине все ноги сломала. Там их нет. Можешь отпилить танку дуло, и из него выйдет отличный броневик.

Николай почти плакал.

— Господи, Надя! Броневик! Какой броневик?! Какой танк и какой Берлин?! Ну что ты, в самом деле?! Ты здесь! Милая моя, ты снова здесь! Это подарок!

— С днем рождения, Кубышкин! — ответила она с улыбкой. — Кремль, если что, там!

И она махнула рукой на северо-запад.

Их губы встретились. Они встречались вновь и вновь, расставание всегда было для них болезненным, а воссоединение — бесконечным праздником.

«Точка».

— Остановка — улица Широкая, — сообщил динамики. — Конечная.

Мужчина встал, поправил кепку, проверил, на месте ли сценарий. Во внутреннем кармане лежали теплые листы бумаги. Он подошел к кабине водителя, чтобы посмотреть, как тот выглядит. Однако в кабине никого не было.

Выйдя из автобуса, Николай увидел кинотеатр, в который они любили ходить с Надей.

Как-то они посмотрели там ванильную мелодраму про роман танцовщицы и госслужащего.

— У каждой — свой Николай, — сказала девушка после сеанса.

Они выходили из кинотеатра. Какие-то люди обкладывали его бочками, наполненными, похоже, горючим. По крайней мере, на бочках была наклейка «огнеопасно».

Эти люди, как обычно, ничего не успели.

Оставалось несколько сотен шагов, и Николай окажется на Кафедральной площади. Он увидит Собор и три мраморных ступеньки и Надю.

Вероятно, она будет уставшая, вымученная дорогой. Но ведь Николай видел ее разной. Наблюдал ее милой, искрящей, словно оголенный провод, смотрел на нее, когда она была вдумчивой или усталой. Он помнил ее обнаженной, и ее тело было невозможно забыть за протянувшиеся полгода разлуки.

Как ее руки гладили его рано лысеющую голову, как голос ее щебетал, когда она что-то взахлеб рассказывала и при этом смеялась сама, как прижимала к себе Мартокота, а сверху стеной вставал ливень, и они оба пищали, выдыхая пар.

Все, что необходимо, — почувствовать вновь это приятный аромат фиников, почерневших за время их совместного одиночества и отдающих неясной горечью, но все также вкусного бразильского ореха. Ощутить ее материальность, понять, что она — не наваждение. Что все на самом деле было и может продолжаться в лучших, более атласных тонах.

Об этом он вскоре напишет сценарий. Финал будет радовать его ум, а середина истории очень сложно дастся Николаю.

Этот фильм лучше снимать, используя градации серого.

Вот дом по улице Широкой, за его углом — проспект. На проспекте начинается Кафедральная площадь, во главе которой стоит Богоявленский Собор. Но главное в этом Соборе — маленькая молодая женщина, ждущая Николая на мраморных ступенях. Она — его вера, его Надежда, его любовь.

Повернув на проспект, он ахнул.

Богоявленский Собор, основа города, точка его опоры, сгинул.

Пустошь, переложенная брусчаткой, по которой, неизменно тарахтя, движутся автомобили.

В центре площади виден невысокий предмет, похожий на мраморный куб. Надежды нет.

Николай подошел к кубу, прикрываясь от слабого, но все еще яркого солнца, сделал ладонью козырек над глазами и огляделся.

На месте Собора образовался рынок. Тут продают пирожки, мясо, рыбу, урожай с огородов, опята, свинину и говядину. Также есть шутихи, лазерные диски, книги о прошедшей войне и о надвигающейся.

Николай встал на куб, чтобы быть повыше. Со стороны вокзала кто-то бежал. Мужчина отметил реалистичность картины. Он приставил большой и указательный пальцы рук друг к другу, чтобы ограничить пространство кадра, и направил этот «кадр» на бегущего человека.

Человек приближался, и через несколько секунд стало ясно, что это — Надежда. Та самая Надя, несущая с собой перемены в жизни, та самая, что наверняка снимется в любом фильме, та Надежда, которую он любит и которая любит его. С этого момента все будет иначе. Иначе — в смысле лучше.

Он представил, как она бежит в ретроспективной съемке. Николай протянул руку так, чтобы казалось, будто Надя бежит к пальцам его ладони.

В этот миг куб под ним начал расти. Он становился все выше, и Николай, не понимая, что происходит, схватился другой рукой за лацкан своего пальто, прокричал:

— Надя, я написал сценарий!

Надя, игнорируя законы физики, поддавшись оптическому обману, вбежала на его ладонь. Встретившись изумрудным взглядом с каменными глазами Николая, она упала с его ладони вниз, на брусчатку, оставив лишь темное пятно.

Прошла секунда, и пятно превратилось в миногу. Та скакнула на ладонь Николая, спрыгнула с нее, и затерялась в ближайших дворах.

На рынке, возле прилавка с рыбой, на табурете сидел уже подросший и слегка растолстевший Мартокот. Он смотрел на окаменевшего Николая. Глаза кота были точь-в-точь как у нескольких десятков рыб за его рыжей спинкой. Кот был сыт.

Он задумался, почему Николай превратился в памятник Ленину, но в момент этой мысли мимо него проскользнул последний солнечный зайчик.

Мартокот спрыгнул с табурета и побежал за лучом.

Сложные и тяжелые мысли больше не занимали кота.

Из непродолжительного знакомства с Николаем Мартокот извлек один интересный навык: когда кот исчезал из кадра, сцена уходила в затемнение.

## Проза. Фантастика. Пышкин Евгений. Кукурузомания

> Да, было время… Было.

> Вот помню, как вчера. Прилетели, значит,

> к нам из другой галактики, кукурузы хотели.

> (записки нормального человека)

> «Хлеб как хлеб, только синий».

> Аркадий и Борис Стругацкие.

> «Второе нашествие марсиан».

> «Учитель: Дети, откройте тетрадки.

> Запишите: на ветке дерева сидела рыба.

> Ученик: Марья Ивановна, но рыбы не живут на деревьях.

> Учитель: Ну, это была сумасшедшая рыба».

> Из детского анекдота.

Начало истории. Посадка звездолета

Была тихая августовская ночь. Серебристая луна освещала поле. Прохладный ветерок задумчиво играл листьями. Жители деревни мирно почивали в своих теплых постелях, и ничего не предвещало… Короче.

Инопланетяне совершили посадку на кукурузное поле в три часа ночи по местному времени. Космический корабль бесшумно завис и погрузился в зеленные заросли.

Люк ушел вглубь аппарата, и из темного проема показалось явно недовольное лицо. Инопланетянин оглянулся по сторонам.

— Кто так сажает, мать вашу! — на русском языке сказал Главный.

(Главный — так звали пришельца).

Из аппарата кто-то забубнил.

— Ты у меня сейчас договоришься. Я просил совершить мягкую посадку, но не на кукурузу же. Ты глянь, сколько мы примяли!

Опять кто-то недовольно забубнил.

Главный выбрался из космического корабля. За ним спрыгнули на поваленную кукурузу еще два гуманоида. Все трое огляделись, прикидывая, куда дальше идти. Главный отстегнул фонарь от пояса, включил его и сказал:

— Северо-запад. — И указал лучом в нужном направлении.

Пятнадцать минут спустя. Первый контакт

Главный, Старший и Младший (так звали двух других пришельцев) оказались перед домом. «Как вступить в контакт? — подумал инопланетянин. — Ведь неизвестно, какая будет реакция. Была не была». Главный постучал в дверь. Спустя минуту ему открыли. На пороге стоял заспанный небритый мужик в семейках и майке, на ногах — тапочки.

— Чего надо? — спросил хозяин дома беззлобно.

— Мы братья по разуму, мы хотим…

— По недоразумению, — хмыкнул мужик и захлопнул дверь.

— Не понял, — удивился Старший.

— Может, мы неправильно провели анализ языка жителей этой планеты и вложили неверный смысл, применив неправильную интонацию? — предположил Младший.

— Все я правильно применил! — возмутился Главный и постучал нетерпеливо.

На этот раз над дверью зажглась лампочка. На пороге уже с ружьем наперевес стоял недовольный мужик, который злобно пробубнил:

— Так. Если еще раз постучите, то это будет ваша последняя попытка. Вы чего, совсем ох…

— Гражданин, вы не понимаете, что происходит? Мы — инопланетяне. Мы прилетели из другого мира по очень важному…

Хозяин настороженно посмотрел на гуманоидов и захлопнул дверь.

Минуту спустя. За столом переговоров

Посовещавшись, пришельцы решили продолжить контакт. Главный громко и еще более настойчиво постучал. Дверь открылась.

— Это была последняя попытка! Сейчас я разряжу в тебя ружье! — выплюнул угрозу хозяин дома.

Он вновь зыркнул на непрошеных гостей — невысокого роста с бледно-зеленой кожей и с синим ежиком волос.

— Не получится. Ружье-то не заряжено, — твердо сказал пришелец.

— Верно, — растерялся мужик. — А откуда знаешь?

— Пустишь внутрь — скажу.

— Хм… — Мысль промелькнула в его глазах. — Ну, заходи.

Так пришельцы оказались в доме. Хозяин включил свет, сел за стол, но ружье пристроил рядом с собой. Так, на всякий случай.

— Говори, — твердо сказал мужик.

— Во-первых, я — Главный. Это Старший. Это Младший. Тебя как звать?

— Михалыч.

— Здравствуй, Михалыч.

— Так как ты узнал о ружье?

— У тебя руки дрожали, следовательно, боялся, а раз боялся, значит, в чем-то не уверен. В чем? А в том, зарядил ли ружье?

— Да у меня вообще нет патронов.

— Тогда зачем оружие держать?

— Психологический эффект. — Хозяин дома попытался удержать интеллектуальность беседы на должном уровне, но сорвался: — А патроны Семеныч, гад такой, председатель хренов, конфисковал, сказав мне: ты, Михалыч, по пьяной лавочке еще пристрелишь кого-нибудь.

— Значит, испугался нас? — почему-то уточнил Старший.

— Ну, не то чтобы… — Михалыч замялся.

— А руки-то дрожали.

— Похмелье.

— Чего?

— Самогон.

— Са-мо-гон, — растягивая слово, повторил Младший. — Он состоит из двух корней. «Сам» и «гон». А что за гон?

— Вам-то чего надо, братья по разуму? — сменил тему Михалыч.

— Кукуруза нужна, — признался Главный.

— Да на хрена? Самогон гнать?

— Нет. Топливо для нашего звездолета.

— Да не пи… и! Какие вы пришельцы, если у вас…

— Век воли не видать! — вдруг вспомнил из речевого запаса Главный. — Пошли, корабль покажу.

Сорок минут спустя. Выпили за встречу

На «пошли» Михалыч сразу согласился. Не каждый день тебе выпадает возможность видеть космический корабль вблизи, не по телевизору, да еще когда это инопланетный звездолет. Ну, посмотрел он на их корабль. Не такой он и необычный, и не такой уж и большой, но заходить внутрь не стал, сказал лишь сухо:

— Верю. Пошли ко мне домой, обсосем эту тему.

— Ничего мы обсасывать не будем, — не понял Главный.

— Да я имел ввиду прикинем… Э-э… — Михалыч задумался. — Короче, переговорим о том, где можно добыть кукурузу.

Хотя «обсасывать тему» не пришлось. Михалыч сразу вспомнил, что в колхозных закромах есть кукуруза: прошлогодние семена. Поэтому, как только они вернулись в дом, он предложил этот вариант. Гуманоиды согласились. Свежесть кукурузы не имела значения, главное, что она есть.

— А теперь надо выпить за встречу, — подвел итог переговоров Михалыч.

— Мы не голодны, — ответил за всех Главный.

— Аппетит приходит во время еды. Я сейчас.

Михалыч вышел из дома. Через минуту он появился, обнимая драгоценный груз.

— Вот она, родная.

— Что это? — насторожился Главный.

— Ну, за встречу надо выпить? Надо. Я и принес. Не каждый день встречаешься с братьями по разуму.

Гуманоиды с недоверием смотрели на стеклянную тару, в которой плескалась бесцветная жидкость, но выпить согласились. Главный, Старший и Младший стали не братьями по разуму, а по бутылке, проще говоря, собутыльниками.

Утро. Похмелье

Стекло звякнуло. Михалыч разлепил глаза и с трудом оторвал голову от подушки. Он обвел рассеянным взглядом комнату. Звук повторился: кто-то вновь постучал в окно. «Приснится же такое, хм, пришельцы, кукуруза», — подумал Михалыч, но тут его взгляд застыл. Он увидел трех гуманоидов.

— Приехали, — шепотом произнес Михалыч.

На матрасе, постеленном на полу, укрытые тонким одеялом спали пришельцы.

Стекло опять звякнуло. Михалыч поднялся с кровати, оделся и вышел из дома.

На пороге стоял председатель колхоза.

— Ну, чего, дрыхнешь?

— Отдыхаю, Семеныч.

— Так ведь и проспать все можно.

— А что случилось?

— Сам недалеко от кукурузного поля живешь, а не…

— Да знаю, знаю, — будто нехотя произнес Михалыч, отмахнувшись рукой, — НЛО приземлилось.

— Не понял? — удивился Семеныч.

— Экипаж НЛО после трудного перелета сквозь вселенную у меня отдыхает.

Председатель колхоза внимательно посмотрел на Михалыча и подумал: «Издевается?»

Ведь от Михалыча, страдающего сейчас похмельем, стоило ожидать свиньи любого размера и не потому, что он недолюбливал Семеныча, а скорее всего по сложившейся традиции пренебрежительного отношения к власти. Хотя сейчас, когда Советский Союз ушел в прошлое, статус Семеныча в деревне Наавосино резко изменился, если не сказать что вовсе накрылся медным тазом.

— Да я тебе правду говорю. Пришельцы у меня.

— И чего они хотят?

— Кукурузы.

— Чего?

— Пошли. Сейчас сам все увидишь.

И председатель колхоза действительно увидел трех гуманоидов и удивился не столько их присутствию на планете Земля, сколько тому, что Михалыч не обманул.

Главный рассказал о заглохшем двигателе и о приземлении на кукурузное поле. Старший поведал о контакте, а Младший добавил, что нужна кукуруза. Иначе звездолет не взлетит.

«Биотопливо», — смекнул Семеныч.

Но прежде чем идти к звездолету и разбираться на месте, как того захотел председатель, гуманоиды и Михалыч подлечились бесцветной жидкостью из стеклянной тары. Семеныч тоже присоединился, хоть и был здоров.

Полчаса спустя. На кукурузном поле

Жители села Наавосино уже протоптали тропку к космическому кораблю. Собрались почти все. Любопытство оказалось сильнее страха перед неизвестным.

Главный вновь рассказал о кукурузе. Послали сторожа Степаныча. «Для пробы достаточно небольшого ящика», — пояснили гости из другой галактики.

Когда Степаныч вернулся, гуманоиды приняли ценный груз и скрылись внутри звездолета.

— Улетят ведь, едрить твою через коромысло, и спасибо не скажут, — занервничал Степаныч.

— Будем полагаться на их разумность, — успокоил председатель.

Через пять минут внутри звездолета что-то загудело, затем хрюкнуло, и корабль заглох.

Главный вылез с кислой миной.

— Не подходит кукуруза, — сказал он. — Не тот сорт.

— Другого не держим, — развел руками председатель.

— Может, поищете, а? Если заведется, благодарны будем. Спасибо скажем.

— Спасибо не булькает.

— Хорошо. Чего вы хотите?

Председатель задумался. Он посмотрел на жителей села, ожидая от них ответа, но те молчали. Задача представлялась сложная. Хотелось всего и сразу.

— Может, звездолет? И улетим на хрен отсюда, а? — воодушевился Степаныч.

Инопланетяне запротестовали, сказав, что корабль один, но помочь в строительстве летательного аппарата смогут.

— А толку? — спросил разочарованно Семеныч. — Материалы все в перестройку еще закончились, а те, что были, сгнили или заржавели на складах. Из чего строить-то звездолет?

— Финансирования не хватает? — обрадовались пришельцы. — Ну, это не проблема. На нашем звездолете вы все найдете: и материалы, и драгоценные металлы. Лишь правильную кукурузу найдите.

Конец истории

«Вдруг» — широко распространенный литературный штамп, но именно вдруг небо потемнело. Над кукурузой завис инопланетный космический корабль еще больших размеров, чем тот, что приземлился в прошедшую ночь. События разворачивались стремительно. Из корабля, что завис над головами жителей, вырвался сноп света. По нему словно на эскалаторе стали спускаться на землю пришельцы. Всего шесть гуманоидов. Они тоже оказались с бледно-зеленной кожей, но в отличие от Главного, Старшего и Младшего, которые одеты в обтягивающие костюмы, были в синих халатах с колпаками такого же цвета. Ни у кого ничего не спрашивая, шестерка в мгновение повязала трех гуманоидов и ускользнула с ними по снопу света вверх. Затем сноп исчез.

Жители Наавосино испуганно наблюдали за происходящим. Никто не пошевелился, не сказал ни слова. Они оторопели от страха.

Наконец сноп света опять вырвался из космического корабля. Появился пришелец.

— Кто тут у вас главный? — поправляя синий колпак, строго спросил гуманоид.

Толпа расступилась перед Семенычем.

— Ну… я… — робко ответил председатель.

— Вы, конечно, молодцы, что их вовремя задержали, но, клянусь черной дырой вселенной, была опасность для жизни, была…

— Погодите. Вопрос можно? — перебил председатель, немного оправившись от шока.

— Да. Слушаю?

— Они бандиты?

— Психи.

— Как?

— Чрезвычайное происшествие случилось на нашей планете. Сбежали три пациента из психиатрической клиники и угнали транспортный корабль с ломом.

— Блин! А вы кто?

— Медбратья.

— Во попали! — зашумела толпа.

— А разве неясно, что они психи? — удивился пришелец.

— Да тут у нас в стране такое творится, что черт ногу сломит. Хотя насчет кукурузы были сомнения, были, — оживился Степаныч. — Мы-то подумали, что это биотопливо такое…

— Да какое биотопливо! — возмутился пришелец и вновь поправил колпак. — Может, у вас двигатели на кукурузе работают, а вот у нас давно уже…

Гуманоид задумался, поднял вверх указательный палец и произнес:

— Подождите меня здесь.

Он исчез в корабле и через пять минут появился, держа на руках большую коробку, завернутую в розовую с блестками бумагу и перевязанную бордовой лентой. Сверху на коробке красовался бант.

— Это подарок, — сказал пришелец и поставил его на землю. — Компенсация за неудобства. Вот. Еще раз спасибо. До свидания.

Гуманоид уплыл по снопу света. Больше он не появился.

Космический корабль, на котором прилетели Главный, Старший и Младший, затрясло. Он медленно начал взлетать, увлекаемый звездолетом медбратьев.

Когда все закончилось, остались примятая кукуруза и розовая коробка — единственные следы внеземного разума.

— Кстати, — сказал председатель, — а что там внутри?

Семеныч осторожно шагнул к подарку, сорвал бумагу, бант и убрал крышку. Коробка оказалась до отказа заполненной семенами кукурузы. Правда, они были разного цвета: голубые, розовые, фиолетовые, оранжевые, желтые и других всевозможных оттенков.

## Проза. Фантастка. Михалевский Георгий. Идущие вперед

Неожиданно для себя сталкиваюсь с Михалычем у спуска на техпалубу. Механик, не дав открыть рта, переходит в атаку:

— Где ходишь, кэп?! Тебя уже собрались по селектору вызывать!

— В смысле? — удивляюсь, слегка опешив от наезда. — Что случилось-то? Крианцы напали?

— Чур, тебя! — Михалыч отплёвывается. — У нас вылет через двадцать минут. Все с ног сбились, тебя ищут. А ты тут прохлаждаешься!

— Э-э-э, — мысли беспомощно мечутся в голове, не понимаю, что происходит. Вчера отпахал вахту: прошёл трое врат, и мне полагалось два дня отдыха.

Наконец, догадываюсь:

— Рикки напился, и мне лететь?

Механик хмурится:

— Почему напился? Он — выходной. Вчера через трое врат прошёл.

— Что?!!

Устойчивое ощущение, что старый механик меня разыгрывает, никак не вяжется с голосом из селектора:

— Капитан Щетинин явитесь в комнату предполётного инструктажа!

Чёрт! Не спрашивая больше ничего, мчусь к трапу. Михалыч — за мной, грузно топая.

Предангарный отсек встречает нас гулкой тишиной, поглощающей отзвук шагов. Кажется, на авианосце никого нет: лишь я да мой "дядька", как дружески пилоты зовут механиков. Но вот шлюзовые створки расходятся, и нас накрывает какофонией гудков, отрывочных команд, писком дронов и грохотом грузовых систем. В нос ударяет запах горячего масла, топлива и нагретого металла.

Невольно улыбаюсь, окунаясь в знакомую атмосферу предпрыжковой подготовки. И тут же останавливаюсь в недоумении. Все надписи: номера доков, полос, позывные над птичками… всё написано жёлтой краской. Трясу головой. Надписи должны быть белыми. Зажмуриваю глаза и снова открываю: нет, наваждение не ушло. Появилось желание ущипнуть себя за руку, но тут из дежурки выскакивает лейтенант Ник Николсон — мой запасной пилот:

— О, наконец-то! Серьёзный разговор есть.

— Чуть позже, — отмахиваюсь от лейтенанта и иду в комнату пилотов.

Майор встречает меня испытующим взглядом, хмуро бросает:

— Опаздываешь, капитан.

— Виноват, мэм. Но вчера вне плана пришлось пройти двое врат и…

Она смотрит сурово, поджав губы:

— Двое врат вне плана прошёл капитан Альварес. А ты, капитан Щетинин, отдыхал в баре с коллегами.

В ушах — звон. Ощущение, что мир спятил, борется со здравой мыслью: ребята подшутили и не по-детски. И неужели майор вместе с ними устроила этот розыгрыш? Невероятно. Смотрю поверх головы командира на расписание вахт и, забыв о всякой субординации, подскакиваю к табло. Там действительно указано, что вчера вахту нёс Энрико Альварес, а у меня был выходной. Ну извините, чтоб подменить расписание, надо втянуть в розыгрыш не только всё крыло Идущих Вперёд, а ещё службу полётов, диспетчерскую и техдивизион как минимум.

Ладно. Разберусь с шутниками позже. Поворачиваюсь к майору, вижу, что она озадачена моим рассматриванием расписания. Вытягиваюсь в струнку, чтоб скрыть растерянность:

— Мэм, к выполнению задания готов! Разрешите пройти инструктаж?

— Алексей, — майор, наконец, усмехается, — с тобой всё в порядке? Садись уже. И не устраивай тут цирка.

Сажусь на откидное сиденье с моим именем, смотрю на экран, где вращаются гиперврата. Майор буднично начинает:

— Всё как обычно. Твоя задача: пройти через врата, убедиться, что прибыл по назначению. Установить связь с флотом и через стабильный канал провести корабли в сектор. В случае, если врата дали сбой и выкинули тебя не в том секторе, возвращаешься и…

Она привычно бубнит инструктаж для формальности.

Уже больше двух веков человечество пользуется вратами — крианской системой пространственного перемещения. Установка врат началась до войны, когда мы дружили с собратьями по разуму, а не воевали. И сейчас уже почти все обжитые сектора связаны системами врат.

Но мы до сих пор не можем ничего поделать с флуктуациями, из-за которых гибнут корабли или переходят в неизведанный космос, откуда пути назад нет. У самих крианцев — создателей порталов — та же проблема.

Для того и нужны Идущие Вперёд, чтоб не рисковать всем флотом.

Майор заканчивает инструктаж:

— Вопросы есть, капитан?

— Никак нет, мэм. Разрешите выполнять?

— Ты как новобранец сегодня, ей богу. Не расскажешь, что случилось?

Быстро прокручиваю возможный разговор, понимаю: мои объяснения будут выглядеть бредово. Бодро заявляю:

— Простите, майор. Но… Да так, плохо спалось. Разрешите идти?

— Иди, капитан. Чистого пространства!

— Есть чистого пространства, мэм!

Выхожу в ангар и несколько секунд стою, приходя в себя. Реальность никак не хочет складываться в гармоничную картинку.

Лейтенант Ник Николсон, ждущий около дежурки, неторопливо подходит, жуя неизменную соломинку от коктейля:

— Вижу, удивлён. Ну, рассказывай.

— У тебя же какой-то разговор был.

— Хе, то, что я скажу, ты опять сочтёшь выдумкой. Помнишь, я рассказывал о сдвигах реальности?

До нас он служил на другом авианосце и утверждал, что однажды у него сменились позывные во время прыжка и никто этого не заметил. Хотя такое в принципе невозможно. А когда Ник начал спрашивать, почему сменили позывной, то выяснил: никто их не менял. Тот случай он окрестил "сдвигом реальности", а все ребята — "сдвигом Ника". Со временем он перестал говорить о сдвиге, так и не найдя понимания.

Каюсь, я тоже не верил в его байку. И сейчас, помолчав, сказал:

— Прости, дружище. Я, конечно, помню твой рассказ. И, чёрт… вчера была наша вахта...

— Да, наша. И вот, сегодня тоже… понимаешь? Это — сдвиг, о котором я говорил.

— Это твой розыгрыш!

— Не розыгрыш! Ты что! Как бы я смог его провернуть? Я всего лишь твой запасной, а не командир дивизиона. Реальность сдвинулась. Я тебе говорю, в этот мир кто-то вносит корректировки, — глаза Ника лихорадочно сверкнули, и он перешёл на шёпот. — Они меняют реальность для каких-то своих глобальных целей. Может быть, хотят нам помочь…

— Бред, — снова трясу головой, — какая им может быть польза от смены вахт? Или… перекраски букв? — показываю на жёлтые надписи. — Вселенский заговор? Не смеши. Мы отдежурим два дня подряд и будем смотреть на дурацкие жёлтые цифры. Но война с крианцами от цифр точно не закончится, и великий герой в мир не явится, чтоб всех нас спасти. Бред. Ник, это полный бред…

— Но ты же теперь сам видишь, что он есть! Сдвиг реальности.

— Чёрт… Вижу. И даже спорить не могу, — пытаюсь успокоиться и вдруг понимаю, что ощущал Ник, когда впервые столкнулся с такой чехардой. Посмотрел на друга и улыбнулся, — Сейчас нет времени, давай сдвиг обсудим после прыжка?

— Обязательно!

Идём мимо истребителей, что застыли ждущими полёта птицами. Титановые "клювы" смотрят на взлетку, кажется, в каждом изгибе фюзеляжа скрытая мощь, жажда скорости и тоска по пилоту.

Космотехники в зелёных спецовках хлопочут вокруг моего Копья. Только что заправили и теперь откатывают танк. Палубный регулировщик мается рядом, ждёт, теребит свою жёлтую куртку.

Припозднился я…

Механик Михалыч вытягивается в струнку, салютует. Отвечаю ему и тут же подаю руку для пожатия, чуть быстрее дядьки. Он запаздывает, и мы замираем, испытующе смотря друг на друга… Лейтенант Ник тихо ругнулся, закусив соломинку. Дядька виновато опускает взгляд:

— Не считается. Давай снова.

Это особый ритуал между лётчиком и механиком своего рода обряд: надо успеть отсалютовать и синхронно протянуть руки, пожав их. Если запоздает механик — в полёте будут проблемы. Если запоздает лётчик… то не вернётся. Тем, кто не летал, нас не понять, но ритуал мы свято соблюдаем. И нельзя повторно испытывать судьбу. Натянуто улыбаюсь:

— Не бери в голову Михалыч. Мы почти ровно… ну чуть-чуть не считается.

Дядька торопливо кивает:

— Да, почти ровно.

Ник, наконец, вынимает соломинку изо рта:

— Ладно. Давай, Лекс, с Богом… — хлопает меня по плечу. — Ну, старина, надеюсь, когда вернёшься, узнаешь меня и никакой сдвиг реальности не помешает.

— Надеюсь, Ник, — смотрю на друга, на дядьку, запоминая всё до деталей, и поднимаюсь в кабину истребителя.

Михалыч следом примостился, опершись одной ногой о боевую подвеску, второй — о выступ кокпита — кабины пилота: так удобнее контролировать погружение в систему.

Пилотское кресло мягко обнимает, подключаясь к моей нейросети. По пальцам словно ёж бежит, вдоль позвоночника ползёт холодный слизень. В тот же миг глаза слепнут, мир исчезает в черноте: я соединяюсь с бортовым компьютером и уже не вижу, как Михалыч подключает систему подачи воздуха и аварийку.

Густой баритон борткома звучит в голове:

— Контакт установлен. Ожидаю приказа.

Глаза наконец-то прозревают. Навигационная сетка перекрывает ангар, шкалы индикаторов расползаются по сторонам, открывая обзор. Вижу довольное лицо Михалыча, он показывает мне большой палец и соскакивает с фюзеляжа, активируя закрытие кабины.

Системы управления в порядке, бортком, подчиняясь мысленному приказу, даёт сигнал "готов". Техники, дядька и Ник, отсалютовав, быстро убираются подальше от Копья. Регулировщик с командой бегут на стартовую отметку: маленькие жёлтые человечки, стоящие вдоль массивных рёбер стальной стены. Я всегда считал их самыми храбрыми людьми на авианосце. Вот они стоят между многотонной птичкой и защитными панелями — единственные люди, которым я доверяю больше, чем себе. Они меня отправят в полёт и первыми встретят на палубе…

Сигнальные огни бегут по полу, щиты идут вверх, и перед нами открывается расцвеченная сполохами силового поля полётная палуба. Взлетка мигает, зовёт, указывает серыми стрелами в чёрную глубину космоса, туда — за силовой барьер, к звёздам.

Регулировщик даёт отмашку. И только после этого приходит "добро" от диспетчера.

Убедившись, что никого живого нет рядом, вывожу истребитель на палубу. Копьё мягко встаёт в катапульту, лёгкий толчок, клацают захваты. Ощущаю каждым нервом холодную хватку держателя. Ведь мы с Копьём теперь единый симбиот-биомех.

Регулировщик приседает на левое колено, чуть в стороне от взлетки, и поднимает большие пальцы вверх — сигнал "катапульта готова". Мы до сих пор общаемся жестами, рок-н-ролл на палубе идёт от самых первых авианосцев, которые ещё плавали по морям. Не имеет смысла кричать в коммуникатор "право-лево", "верх-низ", когда на палубе рёв двигателей в сто сорок децибел, а в голове — писки периферийных систем Копья и список команд диспетчерской. Рок-н-ролл регулировщика — единственное, что не сливается с общим потоком данных на нейроинтерфейсе.

Вижу: регулировщик показывает "готовься". Проверяю маневровые, сопла выплёвывают реактивные струи в барьеры-гасители. Норма. Ревут маршевые…

Привычные движения, казалось бы, скучная педантичная рутина, но именно с этого момента начинаешь жить, потому что ждёшь полёта. Сросшийся с могучим механизмом, закованный в броню, вздрагивающий от еле сдерживаемой мощи двигателей, сидишь и смотришь на зовущую к абсолютной свободе мигающую взлетку.

Обороты почти на максимуме, и как только регулировщик, крутанувшись на месте, показывает "старт", отключаю тормоза. Истребитель мчит вперёд, выносимый катапультой за силовой барьер. Меня вжимает в кресло, противоперегрузочный гель не справляется: десять "же" впечатывают тело в кокон, выдавливая воздух из лёгких. Встряска, мощный толчок, и резко исчезает нагрузка… чувство такое, что впервые вдыхаешь воздух, а вокруг немигающие крупные звёзды, сиреневая полоса Млечного Пути и тишина… Лёгкая вибрация двигателей воспринимается как стук собственного сердца, и кажется, что слышна музыка звёзд.

Рапортую на мостик:

— Стриж в космосе.

— Чистого пространства, Стриж! Ждём твоего сигнала с той стороны.

— Принято. Иду к вратам.

Никакого протокола, никаких уставных фраз. Идущим Вперёд даже удачи не желают… только чистого пространства.

Привычно увожу истребитель по параболе от носителя. Лёгкость скольжения в пространстве наполняет всё существо свободой. Не удерживаюсь и делаю петлю, кувыркнувшись через нос, типа маневровые проверил.

По правому борту уплывает серая громада корабля с белыми рублеными буквами на борту КА "Русич". Огромные цифры 089 светятся на носу авианосца, а за ним видны силуэты четырёх эсминцев. Вся ударная группировка ждёт разрешения на прыжок через врата. Мы идём на соединение с союзным флотом, эти врата — предпоследние.

Зев воронки перехода раскрывается меж четырёх вращающихся пирамид. Врата принимают координаты и создают туннель. Чёрный вихрь закручивается в канве молний и сполохов, Копьё плавно входит в центр воронки. И, кажется, мир сворачивается в тугой канат. Сознание взрывается звёздами, и вижу Вселенную на своей ладони. Эйфория перехода, пьяное счастье быть частью Космоса, ощущение всесильности и небытия. Краткий миг, что дороже вечности…

— Сигнатура системы не определена. Галактический маяк отсутствует…

Вот и всё счастье перехода. Куда меня занесло на этот раз? Дымчатые облака, подсвеченные двумя гигантами, мерцают пылью, закрывая сектор. Сквозь кисею взвеси просвечивают далёкие красноватые звёзды. Я точно здесь никогда не был.

Симбиоз с борткомом дарит круговое зрение, вижу: позади истребителя вращаются четыре пирамиды врат. Это радует, можно вернуться назад.

Определив систему по номеру портала и ещё не до конца осознав масштаб катастрофы, бросаю истребитель к вратам. Убраться как можно быстрее! Я — в середине крианских секторов, в паре переходов от их столичного мира.

Врата раскрываются воронкой, но тут же захлопываются: пограничная служба перекрыла доступ.

Почти квадратные крианские катера появляются на экране дальнего обзора. Не торопятся. Конечно, видят: у меня позывные Земного Альянса и определили тип — истребитель.

Ныряю под врата. Массивная пирамида серой глыбой проплывает над кокпитом, разворачиваю истребитель, раскрыв боевые пилоны. Делаю "перекличку" систем вооружения. Ракеты входят в порты, с лёгким жужжанием включились носовые турели, пелена защитного поля подёрнула космос перед глазами. Чёрт, на авианосце даже не узнают, где я сгину.

Посылаю запрос на открытие врат в ближайший сектор. Никакой реакции. Похоже, пограничники деактивировали портал. Одного не понимаю, как я мог за один переход прыгнуть почти на сто парсек? Когда максимум — чуть более сорока? Треклятые крианцы устроили какую-то ловушку, не иначе.

Снова пытаюсь открыть врата. Бесполезно. Катера появились в пределах видимости. Приходит запрос на космогоне:

— Борт эхо-зулу-два-браво вы нарушили границы…

Бла-бла-бла… долгая и пространная речь о том, что я не имел права тут появляться и они вынуждены меня расстрелять. Характерная черта засранцев — долго разговаривать.

— Я эхо-зулу-два-браво, приношу свои извинения за нарушение ваших границ. Причина — гравитационно-квантовая флуктуация врат. Прошу разрешения покинуть сектор, — делаю паузу и добавляю неофициально: — Ребят, эти чёртовы врата всё время ошибаются. Давайте, я просто улечу отсюда? — а про себя добавляю: "И… мы все будем живы".

Четыре быстроходных катера передо мной, и на радаре мигает опознанный борткомом сторожевой крейсер вне пределов визуального контакта. Прячется, зараза. Шансов у меня нет: при большой удаче собью три катера, но крейсер меня уделает дальнобойной артиллерией и ракетами.

Крианцы не нападают. Включаю прослушивание на всех частотах: зловеще шипит астероидное поле, помехи и потрескивание в эфире. Крианцы молчат. Да что с ними? Засекаю энергетическую активность — в мою сторону пошли ракеты…

Ну, родная, понеслась!

В мозгу перещёлкивает. Вселенная сужается до размеров четырёх вражеских кораблей, а все личные цели — до одной: выжить. Выныриваю из-под врат, фейерверк заградительного огня, сметающий ракеты. Форсаж, опережающий реакцию врагов, выносит Копьё под корму ближайшего сторожевика, туда, где щиты слабее. Мои ракеты пошли в сопло двигателя катера и в грависистему. Теперь — прочь от облака обломков настигающей меня смерти. Ускорение вжимает в кресло, форсажный бустер — пуст, и истребитель идёт по инерции вдоль борта второго катера. Маневровые тонко ревут, когда, выворачивая под невероятным углом, увожу машину от артсистем противника.

Защитное поле идёт сполохами, проглатывая залпы крианцев. Пищит зуммер тревоги: я — под прицелом ракеты. Вираж над катером, он неуклюже уходит, накренившись и оставив дымный шлейф…

Мне некуда деться, некуда бежать, врата закрыты… но я дерусь, почти без надежды, практически без шансов и без высоких лозунгов. Хотя мысль: "Знайте наших!" — где-то живёт на задворках сознания, ставшего боевой машиной.

Ухожу от ракеты, нагоняю катер… и тут из-за него россыпью — капли крианских истребителей. О… носитель где-то рядом?

Из шипящего эфира наконец вылавливаю трескучую крианскую речь… приказано взять живым. С чего столько чести?

Безрезультатно обмениваемся ракетами с крианцами, танцуем петлями, стараясь поднырнуть друг под друга, треки выстрелов уходят в черноту космоса. Вспарываю брюхо крианской "капли", пилот катапультируется, и тут же мне на хвост падает вторая "капля", ухожу на вираж, стараясь стряхнуть аса с хвоста. Навстречу проносится неизвестный кораблик… и разносит крианца позади меня на куски. Затем — его ведомого. Выхожу из пике, вижу на хвосте у неизвестного — "капля", сношу её, и в эфире раздаётся на безупречном космогоне:

— Яхоо!!! Дружище, открываю врата, уходим! Прикрой меня!

Выхожу на оптимальный угол атаки, накрываю "каплю" огнём, но ракета, пущенная кем-то из противников, пробивает щиты, сносит мне правый боевой пилон и половину маневровых. Индикаторы перед глазами заливаются красным. Убираю их из поля зрения и ухожу от второй ракеты в уже открывшийся зев воронки. Куда? Не знаю, но главное — подальше от крианцев.

Вокруг — незнакомый сектор. Определяю координаты — нейтральные территории, заброшенный крианский аванпост. Впереди по курсу летит нежданный друг. Идентифицирую по форме: крианская частная яхта, бортовой номер не числится в каталогах Альянса.

— Спасибо, что вытащил, приятель!

— Да не за что. Летим к твоим. Ты ж с авианосца?

Сразу напрягаюсь. Мысль, что всё было подстроено, прочно заседает в мозгу

— Спасибо, но давай так: ты — к своим, а я — к своим?

Он не успевает ответить, врата раскрываются, выплёвывая окутанные молниями истребители. Крианские "капли" устремляются к нам, и мы рвём через весь сектор к следующим вратам. С половиной маневровых у меня шансов нет, зато маршевые пока в порядке. Хотя идёт утечка из накопителя. Долго Копьё не протянет. У нас есть небольшая фора, идём с незначительным отрывом, отбивая догоняющие нас ракеты. Пилот крианской яхты открывает врата:

— Давай вперёд. Я прикрою!

Если мы выберемся, я буду обязан ему. Даю ускорение и влетаю в зев воронки, яхта — за мной, закрыв врата. В новом секторе разворачиваемся и открываем заново врата, через которые прошли. Такой трюк запрещён, он истощает системы врат, но у нас нет выхода. Теперь крианцы не смогут прыгнуть через них в ближайший час, пока системы восстанавливают энергоресурс.

Переходим на территорию Альянса и снова проделываем тот же трюк с вратами. След заметён, крианцы нас не найдут. Мой накопитель сдыхает окончательно и бесповоротно. Копьё начинает "штормить", вгоняя в горизонтальный штопор, мотает по дуге вправо-влево. С трудом удерживаю его, направляя в последний прыжок. Без крианца мне не прыгнуть, не удержать ось перехода, меня просто разобьёт о диафрагму врат.

Мой новый друг открывает стабильный канал и держит его. То, что делается для флота, когда проходят большие корабли. И мы вылетаем из врат в расположении сил Альянса.

Истребитель несёт, нещадно бросая из стороны в сторону. Сбрасываю скорость и веду Копьё параллельным курсом рядом с авианосцем. Новый друг держится за мной почти вплотную, словно прячется. Рапортую о повреждениях и стычке с крианцами. Прошу подготовить аварийную посадку. Сквозь синее защитное поле вижу, как носятся жёлтые человечки по лётной палубе, готовя "баррикаду".

Иду боком на посадку. Чёрт, я так не садился даже в учебке! Копьё влетает с разворота в тросы баррикады, скользит по палубе… и замирает в трёх мерах от защитной стены. Затем оттягивается назад отдачей тросов. Команда финишеров бежит ко мне сломя голову, но бортком уже разорвал связь, кокпит открылся. Я — в норме. В голове гудит — результат выхода из симбиоза. Руки и ноги онемели, отойдут минут через пять.

Михалыч уже влез на фюзеляж и квохчет надо мной. Пытаюсь улыбнуться и тут вижу отряд космопехов, двигающихся перебежками по палубе. С трудом поворачиваю голову: мой крианский спаситель стоит возле яхты с оружием в руках… Слышу приказ с мостика: "Уничтожить!"

— Нет!!

Вываливаюсь из Копья и, хромая, бегу к гуманоиду. Ноги подкашиваются, чёртов симбиоз! Успеть бы, машу руками и ору:

— Лейтенант, стоять!!! А ты, — тычу пальцем в сторону крианца, — спрячь пушку!

Лейтенант мгновенно останавливается, поднимает сжатый кулак. Космопехи замирают. Спасибо. Доковылял до крианца, уже убравшего оружие, встал перед ним лицом к космопехам, раскинул руки. Кричу:

— Он не враг!

Хотя… кто мне это сказал?

***

Не знал, что на гауптвахте так холодно. Меряю шагами клетку, в которой заперт. Мне тут неделю сидеть, а уже всю клетку изучил. Три года безупречной службы, две звёзды Альянса… ну всё когда-то бывает впервые, и "губа" — тоже. Усмехаюсь. Останавливаюсь возле дверей и смотрю на крианца, сидящего в клетке напротив. Он спокоен. На светло-оранжевой физиономии — никаких эмоций, слегка раскосые чёрные глаза устремлены в потолок. На лбу — узорчатая татуировка. Ему, возможно, лет сорок. Крианцы внешне почти не отличаются от людей, ну разве что странным оттенком кожи.

В моей камере витает слабый запах перегара — подарочек от предыдущего "постояльца". Не выветрился ещё. С коридора тянет дешёвым дезодорантом нашей стражницы — сержанта космопеха. Весело у них тут на гауптвахте.

Отворачиваюсь от решётки и иду в дальний угол клетки — четыре шага. Поворачиваюсь, иду назад. Всё время вспоминается разговор с контр-адмиралом, его разгневанное лицо, сдержанный упрёк в словах:

— Как вы могли, капитан, привести врага на палубу секретного авианосца? Это нарушение закона военного времени…

Нарушение закона, нарушение устава, нарушение протокола безопасности… Нарушение… и все за один день.

Летая в космосе, где нет границ, где абсолютная свобода перемещений, вырывая свою жизнь из жадных лап смерти, иногда забываешь, что есть какие-то границы и правила. И нарушаешь их. Ощущение вседозволенности, уверенность что спишут с рук, что победителей не судят… Да, мы, бывает, срываемся.

Вон, Рикки пьёт так, что гауптвахта — его второй дом. Ник вечно курит, где нельзя — грызёт цветные соломинки от коктейля. Я?.. я просто адреналиновый маньяк. Хотя военный психолог смеётся над моим определением. А корабельный священник смиренно говорит: "Сын мой, да простится тебе грех".

Разворачиваюсь у двери и шагаю назад к стене камеры. Позади раздаётся:

— Есть такой зверь — брагла. Ты — как он.

Оглядываюсь. Крианец улыбается, сверкая белыми зубами. Усмехаюсь:

— И на что похож твой брагла?

— Брагла очень быстрый. И так же ходит в клетке: туда-сюда, туда-сюда. Зачем ходишь? Сядь.

Постояв и подумав, сажусь на откидную скамью:

— Слышь, как тебя зовут? Мы ж так и не познакомились.

— Хкрэзс.

Звук такой, будто орех раскололи. Неуверенно повторяю:

— Крэс?

Гуманоид кивает, усиленно улыбаясь. Значит, я не так произнёс его имя. Ну да, ладно. Улыбаюсь в ответ:

— Алексей.

— Алексис, — твёрдо выговаривает крианец.

Интересно, где он так хорошо космогон выучил? Смотрю на него, в голове словно компьютер включился, проматывая сегодняшний день.

— Крэс, а расскажи-ка мне, приятель, как ты умудрился открыть врата, когда их заблокировали пограничники?

— Меня уже допросили ваши специалисты, — крианец слегка дёрнул плечом, опустил взгляд, — теперь ты хочешь допросить?

— Не, не допросить. Любопытствую. Ну так как?

— Я их взломал.

— Хм… Типа, ты — хакер? Не верю. Но… допустим. А с чего это вдруг хакеру приспичило спасать вражеского истребителя?

Крэс пересаживается на скамье, упорно смотрит в пол. Я не унимаюсь:

— И ещё, откуда на твоей гражданской яхте фиксатор канала врат? Вещь редкая, скажем так, и дорогая. А? Был бы у тебя космический буксир, я бы понял. Ну или истребитель Идущего Вперёд.

Крианец ёрзает, покусывает нижнюю губу и смотрит исподлобья. Наконец тихо говорит:

— Алексис, все люди такие неблагодарные как ты?

Чёрт. Теперь моя очередь опустить взгляд.

— Извини. Конечно, не моё дело, что, почему и как…

Сержант-охранница в конце коридора тихо хмыкает. Слушает наш разговор. Ну да, ей больше заняться-то нечем, развлекается. Мы замолкаем. Отсек гауптвахты погружается в тишину, наполненную лёгкой дрожью палубы и чуть слышным гулом двигателей.

Вдруг Крэс с отчаянной решимостью говорит:

— Я — учёный. Специализируюсь на физике пространственных перемещений. И яхта не моя, институтская.

— Ты слишком хорошо сражался для учёного.

— Не я. Бортовой компьютер. На нём стоит программа ведения боя. Сам понимаешь, время неспокойное, а мотаться туда-сюда приходится часто. Вот и сделали себе защиту.

— Ну теперь понятно, откуда у тебя фиксатор канала.

Крэс кивает, снова молчит, смотря в пол. Потом медленно спрашивает:

— Ты, конечно, в курсе, из-за чего началась война?

Усмехаюсь:

— Ещё бы. Ваш флот внезапно вошёл в пограничную систему. И понеслось…

— А слышал, что с нашей стороны говорят? Ваш флот первым начал.

— Конечно. Обвинения с двух сторон до сих пор не утихают. Бред, такого не может… — я замолкаю, внезапно вспомнив про "сдвиг реальности". Как там было в официальном заявлении крианцев? "Флот Земного Альянса вторгся вчера…". Так наши власти говорили то же самое: "Крианский флот вторгся вчера…". И дата была одна и та же! И каждая сторона на следующий день нанесла ответный удар.

Провожу ладонью по лицу. Это что же получается?! Надо сообщить командованию, что есть такая странная фишка… И тут меня осеняет:

— Слушай, раз ты учёный, ты что-нибудь знаешь про сдвиг реальности?

Крэс пристально смотрит через решётку:

— Рассказывай.

Я с готовностью выкладываю про своё двойное дежурство и теорию Ника о том, что "они меняют мир". Крэс внимательно слушает, кивает, и чем дальше я говорю, тем эмоциональнее он реагирует. Наконец восклицает:

— Моя теория верна! Кхунум создаёт новые потоки реальности!

— Что?

— Мы до войны разработали прибор, который мог бы исправить флуктуации врат. Избавить нас от этих досадных ошибок перемещения. Назвали его — кхунум.

— Супер. И он работает?!

— Да как тебе сказать… Тестирование проводили в одном из удалённых районов… на границе с Альянсом. Там с обеих сторон обширные необжитые территории. Во время тестирования получили приказ срочно возвращаться, так как флот Альянса начал масштабное вторжение.

— Прямо в ваш сектор?!

— В том то и дело, что нет. У нас было тихо. Я уже на следующий день услышал из новостных сводок, что Альянс вторгся в ту систему, где мы спокойно тестировали кхунум. Естественно, я сразу обратился к коллегам и был сильно удивлён ответом. Выходило, что я всё напутал: тестирование проходило в другой системе. Судя по записям в журнале, память сыграла со мной злую шутку: я перепутал сектора, которые находились друг от друга на расстоянии свыше ста парсек. Испытав сильнейший когнитивный диссонанс, я решил разобраться в происшествии.

— Разобрался?

— Почти.

— Ну, так прибор работает?

Меня вообще-то интересует только вопрос: "Можно ли избежать флуктуаций или нет?". А крианец идёт к ответу невозможно длинными окольными путями. Не может сразу сказать. Хотя интересно, я тоже испытал такой вот диссонанс сегодня утром.

Крэс, словно собираясь ещё меня помучить, неторопливо рассказывает:

— Прибор всё ещё в стадии тестирования. И пока нет прямых доказательств, что кхунум уменьшает ошибки перехода.

Разочаровано вздыхаю:

— А я-то надеялся… Так, что тебе удалось выяснить с этим сдвигом?

— Не буду долго объяснять, но математическая модель, разработанная мной, показывает: кхунум при включении создаёт новый поток реальности, который накладывается на текущий. Они смешиваются, порождая новую реальность с новыми причинно-следственными связями.

— Ну а если не включать кхунум?

— При выключении так же создаётся новый поток. Но если не трогать кхунум, то потоки стабилизируются со временем, и система приходит в равновесие.

— Ага, и ты не смог убедить коллег не включать кхунум?

— Угадал, — Крэс сдержанно улыбнулся, — они же его тестируют и дорабатывают. Как же их уговорить? Но кроме кхунума что-то ещё влияет на потоки. Появляются непредвиденные смещения пиков активности на диаграммах, словно кхунум двоится. Что очень странно… И мало того, какой-то неизвестный параметр в будущем меняет состояние всей системы в прошлом…

— Это как? Ты хочешь сказать, что рассмотрел будущее при помощи этого кхунума?

— Нет, нет. Я говорю исключительно о математическом прогнозировании. Дело в том, что данный параметр не поддаётся никакому описанию. Он возникает как невероятное событие на кривой реальности.

— Математически невероятное?

— Да. То есть его там не может быть! Но событие появляется.

— И?

— И всё уравнение до этой точки меняется так, чтобы событие стало вероятным и смогло произойти.

— Ты сам-то понял? Типа событие из будущего изменяет прошлое под себя?

Крэс широко улыбнулся:

— Всё верно, Алексис.

— А война? Её тоже породило такое вот невероятное событие будущего?

— Нет, увы. Войну породило случайное наложение реальностей.

Вдруг сержант, сидевшая тихо и слушавшая нас, выдаёт:

— Вот так всегда, эти тупые учёные сочинят какую-то дрянь, а наша жизнь катится в задницу.

Невольно смеёмся. Спрашиваю Крэса:

— А зачем ты сегодня от своих удирал?

— Я украл кхунум.

Моя челюсть непроизвольно отвисает. Захлопываю её. Ха! Не меня было приказано взять живым. А я-то размечтался! Усмехаюсь, смотря на крианца:

— И эта штука на твоей яхте сейчас?

— Ну а где ей быть?

***

Неделю спустя сидим на инструктаже. Майор буднично говорит:

— Ну, мы рады, что капитан Щетинин снова с нами, — ребята смеются, а майор невозмутимо добавляет: — Смотри, Алексей, понравится и будешь вместе с Рикки на губе вместе торчать.

— Не понравится, мэм, — бурчу в ответ под смех товарищей и замечаю злой взгляд Рикки.

Что ж, понимаю его. Над ним каждую неделю потешаются, и он тихо злорадствует сейчас, на меня глядя.

Майор ждёт, пока смешки стихнут:

— Командование решило не допускать к полётам капитана Щетинина ещё на неделю. И мне, Алексей, стоило большого труда изменить их решение. Но статус звена Стрижей понижен. Вы и лейтенант Николсон будете выполнять вспомогательную роль в сегодняшних тестированиях. Роль ведущего звена отдаётся капитану Альваресу, — Рикки при этих словах гордо распрямляется и снисходительно смотрит на Ника, затем на меня.

Я не выдерживаю:

— Мэм, крианец же говорил, кхунум опасен. Он порождает сдвиги реальности. И я бы не советовал спешить с тестированием этого прибора.

— Алексей, вы уже всем достаточно надоели со своим, мягко говоря, бредом. Даже добрались до контр-адмирала. Я ценю вашу заботу о безопасности флота, но вам бы стоило сосредоточиться на предстоящей задаче. А вот вам, лейтенант Николсон, — она недовольно смотрит на Ника, — надо вообще забыть о всяких сдвигах и более внимательно отнестись к службе. Всё ещё в лейтенантах ходите. Давно пора получить назад свои нашивки капитана.

Николсон вспыхивает и опускает взгляд. Я знаю: он понижен в звании из-за "сдвига Ника", так как надумал поругаться с командованием. И вот до сих пор не восстановлен.

Переглядываемся с ним и сидим тихо, слушаем, какая важная роль досталась Рикки Альваресу: доставить кхунум через врата в соседнюю систему и следить за его показаниями, пока все Идущие Вперёд прыгают через портал.

Правительство требовало немедленно приступить к тестированию и торопило с результатами. Нажим "сверху" породил неразбериху, столь непривычную на авианосце. Вчера спешно прибыли учёные с Земли для проведения исследований. Военные — в радостном возбуждении, настоящий ажиотаж. Все разговоры о том, что теперь ошибки врат будут сведены к минимуму. Кое-кто поговаривает о расформировании крыла Идущих Вперёд и переводе нас в обычное подразделение истребителей.

Крэс на допросах всё рассказал. Как устроен кхунум и чем опасен, но его предупреждения проигнорировали. Учёные торопились проверить работу "устранителя флуктуаций" и, узнав, что Крэс — лишь рядовой учёный, а не ведущий специалист, от его мнения отмахнулись, сочтя незначительным и не подтверждённым всем коллективом разработчиков. Если крианские специалисты считали, что прибор безопасен, то почему бы земным учёным в этом сомневаться на заключительном этапе исследований? Тем более правительство не давало времени на раскачку.

И теперь для получения большого числа данных все Идущие Вперёд должны прыгнуть не менее десяти раз через врата… За один день. Да они издеваются!

Словно в ответ на мои мысли майор с сожалением произносит:

— Я понимаю, что от вас требуют слишком много. Риск перегрузок велик, но нам надо точно установить, как работает прибор и можно ли его пустить в серийное производство, чтоб установить на всех вратах.

Вздрагиваю при этих словах. Если один кхунум перевернул мир, то что же будет, когда их наклепают тысячи? Переглядываемся с Ником и чуть заметно киваем друг другу. Кажется, придётся активировать наш план Б, если план А — нормальный диалог с командованием — ни к чему не привёл.

После инструктажа стоим с Ником у дежурки, смотрим на рабочую суету, происходящую на палубе. Идущие Вперёд всё ещё обсуждают между собой порядок прохождения через врата, и у нас есть около получаса на план Б.

Вспоминаю, как с отчаяния вчера добился встречи с контр-адмиралом. Он с улыбкой выслушал объяснения о сдвигах реальности и, конечно, не поверил. А уж наши утверждения, что война — результат сдвига реальности из-за кхунума, были встречены откровенным смехом.

Ник нервно крутит соломинку в руках, наконец, откидывает в сторону:

— Уверен, что всё получится?

— Ну, ты же со мной. Пора.

— Ладно, тогда пошли.

Отлипаем от стены и идём в запасной док, где временно расположились учёные со своей аппаратурой. Уверенно заявляю им, что я — капитан Альварес, прибыл забрать для тестирования в космосе крианский стабилизатор флуктуаций. А сам чувствую, как у меня уши от такой наглости прижимаются к затылку. Даже хочется их рукой потрогать.

Учёные, не посмотрев на часы, засуетились с извинениями, что не успели там что-то установить. Терпеливо жду. Наконец, всё готово. Два бойца-космопеха, выделенные в помощь учёным, подхватывают увесистый ящик и несут за мной к Копью. Пока всё по плану. Себе не верю, что я иду на такую авантюру. Бойцы понятия не имеют, что я не Альварес. Видят лётную форму и нашивки капитана, думают: всё в порядке. Шесть с половиной тысяч человек на авианосце, всех знать — невозможно, а права спрашивать документы бойцам никто не дал. Они — просто помощники. На этом-то мы с Ником и построили свою стратегию.

Грузим ящик. Оружейная команда в ярко-красных комбинезонах помогает подвесить кхунум в ракетный отсек, сержант неуверенно смотрит на меня:

— Сэр, нам ещё приказали подготовить машину Альвареса, он же первым летит?

— Нет, вторым идёт.

Парень торопеет, смотрит на Ника и пожимает плечами. Он прекрасно знает: мой запасной — Ник, а не Альварес. И удивлён, что Альварес пойдёт вторым за мной. Я кидаю взгляд на временное табло. Время поджимает. Тороплю:

— Давайте быстрее, ребята!

Обхожу птичку, Михалыч стоит, ждёт меня. Салютует. Мы обмениваемся ритуальным рукопожатием. Но я, задумавшись, протянул руку с заметным опозданием. Вздрогнув, смотрим друг на друга. Ник закусывает нижнюю губу, Михалыч роняет:

— Давай, по второй попробуем, кэп.

— Нельзя, Михалыч. Всё будет нормально! Просто я задумался. Взлетать-то будем без катапульты.

Михалыч качает головой:

— И то… её ж никто вам не включит… Кэп… зря ты всё это затеял.

Вижу, дядька мнётся, видно, робеет от одной мысли: мы идём на неслыханное нарушение дисциплины. Но держится молодцом, не пасует. Крепкий у меня механик. Ободряю его:

— Брось, Михалыч. Главное, когда будут спрашивать, скажи: капитан так приказал, а ты ни сном, ни духом! Ну… свидимся, надеюсь.

Неожиданно обнимаемся, и я поднимаюсь в истребитель.

Ник бежит к своему Копью, а его механик — к пульту открытия защитных панелей. Он моложе Михалыча, поэтому решили доверить ему ответственную задачу: успеть добежать и открыть.

Михалыч подключит сначала меня, потом — Ника. У нас пять минут, чтобы свалить.

Срастаюсь с борткомом, слепну, погружаясь в мягкие объятья кокона. Когда прозреваю, Михалыча уже нет рядом: он пакует Ника. И оружейники ушли, можно включать маршевые двигатели. Сопла издают рёв, я вывожу Копьё на стартовую линию. Никто не поднимает барьеры-гасители, так что обойдусь без проверки маневровых. Неправильно всё! Руки вздрагивают, а за ними — весь истребитель, сросшийся с моей нейросетью.

Защитная стена идёт вверх, ни мигающей взлетки, ни рок-н-рола регулировщика…

Как-то неуютно становится. Да и говорят, без катапульты взлететь невозможно: из-за низкой стартовой скорости истребитель может "занести" и разбить о борт авианосца. Фигня, бывало, взлетал под огнём противника, когда вся палуба прошита выстрелами и защитное поле почти на нуле… но, буду честен, взлетал с катапультой, уверенный: дивизион регулировщиков всё отследил и всё под контролем.

А сейчас вот так, в обход всех инструкций и порядков… Но я убеждён, что прав. И будь что будет! Но эту дрянь — кхунум, я уничтожу.

Жду Ника, и тут воет сирена: "Несанкционированный взлёт". Вспыхивают красные сигнальные огни, защитная стена останавливается, не дойдя до верха. Натужно воют системы безопасности. Кажется, весь воздух кричит: "Остановить! Не пустить! Закрыть!"

Копьё Ника подкатывается и становится рядом на вторую позицию.

— Готов? — спрашиваю его.

— Готов.

— Тогда погнали.

Внезапно вижу регулировщика, опрометью бегущего к пульту управления. За ним — вся палубная команда взлёта. Ощущение своего предательства становится почти физическим, когда жёлтые человечки растерянно останавливаются за рёбрами боковых щитов, боясь подсунуться под наши птички.

Маршевые взревели на полную мощность, ждём несколько секунд для прогрева, смотря, как тяжёлая стена опускается перед нами, перекрывая взлёт. Одновременно снимаемся с тормозов и двумя сверкающими стрелами несёмся прямо на стальные рёбра.

Ускорение непривычно мягко вжимает в кокон: у нас недостаточная тяга, но вырваться сможем.

Стальная стена — угрожающе низко. Даём форсаж и пролетаем птицами под закрывающейся стеной. Пулей — через полётную палубу и "падаем" в космос.

Скорость маловата, хоть и взлетели с перерасходом топлива. Мне кажется: Копьё тянет назад к авианосцу, так медленно идём. Ощущение, что к хвосту привязана гиря. Никакой радости, скорости и ощущения свободы. Зато безумия — хоть отбавляй. Гоню прочь навязчивую мысль: "Что ж ты делаешь, капитан?"

Бустер ускорения пуст, надо ждать, пока заполнится. Тихо ползём прочь от носителя, от серебристых букв "Русич", от криков с мостика:

— Капитан Щетинин, немедленно вернитесь на авианосец!

Погоня сможет взлететь только через минуту, а к тому времени бустер будет полон. Ник как-то обречённо говорит:

— Нам всё равно не оторваться, слишком медленно стартовали, мне придётся прикрыть твой прыжок… иди без меня.

— Отставить, лейтенант. Ты прыгаешь со мной. Не собрался же ты воевать с Рикки?

— Воевать — нет, — тихо смеётся, — задержать — да. Уж я его погоняю, будет в космосе пятый угол искать.

Смеюсь в ответ, вижу, как наполняется бустер, командую:

— Полный вперёд, лейтенант и не отставать!

— Есть не отставать, сэр, — шутливо отзывается Ник.

Ускорение, наконец, вдавливает в кокон с полной силой, радость скорости заполняет меня до краёв, шумно выдыхаю на пике форсажа. Теперь я уверен: всё получится.

Защитное поле взлётной палубы пошло многочисленными сполохами. С авианосца сверкающими тройками сорвались Копья, синхронно, как на параде выполнили боевой разворот и легли на курс преследования. Два звена быстро сокращают расстояние до нас: сказалась начальное ускорение при старте. Мы всё ещё не на пределе скорости, а они — уже почти на максимуме.

Ник отрывается и разворачивается им навстречу:

— Удачи, капитан! Я их сдержу!

— Да мы уже у врат! Лейтенант, отставить!

Он не отвечает и идёт на сближение, я не верю своим глазам, вглядываясь в показания приборов: Альварес, летящий первым, активирует боевую систему! Слышу приказ с мостика: "Остановить нарушителей любой ценой. Стрелять на поражение!"

Подлетаю к вратам в зону управления. Посылаю команду на открытие. Портал завихривается чёрной воронкой, ввожу координаты прыжка… а сам смотрю, как Ник втянул в бой оба звена преследователей. Чёрт… они лупят по нему боевыми лазерами! Ну, а что я хотел? Ребята выполняют приказ, ведь мы — предатели в их глазах.

Сдерживаю внутреннее негодование: или я сейчас развернусь и скажу, что сдаюсь, или… или надо идти до конца и уничтожить этот чёртов кхунум, породивший войну.

Уж больно страшные картинки мне нарисовал Крэс, рассказывая, что будет, когда начнутся масштабные испытания прибора и куда уедет наша реальность. Оранжевый гений рассчитал почти все возможности по своей модели. И они ужасали. Нет, я не хотел постоянно переживать скачки и видеть, как мир падает в хаос.

Передо мной крутится зев воронки, сверкают молнии вокруг пирамид … но я смотрю назад, смотрю, как ракета догоняет истребитель Ника, вторая — за ней… Короткая вспышка… Спасательной капсулы не видно! Бросаю Копьё в вихрь перехода, под торжествующий вопль Альвареса:

— Я его сделал!!

Как же хочется врезать Рикки по роже…

Космос свернулся вокруг меня. Внутри вспыхнули звёзды. Вместо эйфории — боль, я вижу разорванное тело Ника, летящее в холодном ничто… такое увидеть возможно только тут — в воронке перехода, когда ты всесилен и беспомощен одновременно. И когда весь мир на твоей ладони.

Вокруг — новый сектор.

Ник погиб… Не о том думаю… Сам себе шепчу:

— Соберись, капитан. Скоро всё кончится.

Разворачиваю истребитель и вновь открываю врата, блокируя их для той стороны. Мне нужно добраться до отдалённого пустынного уголка. Крэс говорил: выброс энергии будет чудовищным. Хватит жертв в этой войне, взрывчик можно устроить и там, где никого нет.

Врата открываются для прыжка по новым координатам, и воронка проглатывает меня, окунув в безмолвную тоску отчаяния. Нет больше звёзд, нет счастья. Я вдруг осознаю, что предал всех и всё, что мне дорого. Предал, поверив врагу… а если он всё насочинял?

Индикаторы моего состояния скачут. Ощущаю стальные иглы инъекторов, бортком готов накачать меня стимуляторами. Оставить! Иглы уходят, баритон системы информирует:

— Ваши показатели не в норме, точно не хотите их стабилизировать?

— Точно не хочу.

Осматриваю сектор. Я прибыл в расчётные координаты без всяких приключений и флуктуаций. Отлетаю от портала на расстояние, рассчитанное Крэсом, чтобы взрыв не повредил врат.

У меня есть час, пока ребята с "Русича" смогут открыть портал. Надеюсь, успею…

Добираюсь почти до центра сектора и выкидываю контейнер с кхунумом, отлетаю и расстреливаю его ракетами. На всякий случай — тремя. Ничего не происходит, небольшой беззвучный взрыв, осколки контейнера летят в стороны. Похоже, Крэс сильно ошибался: в кхунуме не так уж много энергии. Можно было и на звезду выкинуть, не снесло бы полгалактики, как боялся крианец. А может быть, контейнер — пуст?!

Мысль не успела оформиться в крик, как на месте взрыва возникает свечение. Стремительно растущий шар белой энергии накрывает мой истребитель. Индикаторы систем взлетели красными столбиками, Копьё охвачено запредельным жаром, мигает цифра в мегакельвинах, пламя охватывает стабилизаторы, голос борткома бесстрастно сообщает:

— Температура за бортом выше предельно допусти…

Двойная боль накатывает волной, сгорает моя обшивка и кожа, лопается кокон, кипит кровь, и взрывается топливо тугими жгутами огня…

Писк систем в ушах сменяется тишиной, белый вихрь энергии — россыпью звёзд. Жар исчезает, истребитель, бортком… ничего больше нет. Абсолютная свобода небытия и видение многочисленных потоков реальности, слившихся в белом пульсирующем шаре.

Вижу прошлое, которого не было: Альварес идёт вперёд вместо меня. Сверкает крианский сектор, вспыхивают треки ракет. Рикки сбит, Крэс перехвачен.

Кхунум сверкает в центре врат. Одних, вторых, третьих… Мир ветвится, множится, пересекается сам с собой, и тысячи Крэсов гибнут в атомном пламени, крича об опасности.

Реальности дрожат, плавятся, сливаясь в новый страшный мир. Флоты, атакующие друг друга, взрывающиеся корабли, горящие планеты.

Картинки вспыхивают, выхватывая лица и знакомые места.

И вот вижу будущее, которое создал взорвавшийся кхунум.

Михалыч, горбясь, стоит у стенки. Взгляд виноватый и слегка затравленный. Взвод космопехов синхронно вскидывает бластеры, команда: "Пли". Расстрел за измену...

Наша майор в подбитом Копьё с отчаянной решимостью падает на вражеский аванпост…

Бежит куда-то по накренившейся палубе регулировщик… мелькают в огне зелёные спецовки техников…

Горящий "Русич" неловко боком валится на голубую планету, за ним — обломки вражеского флота…

Не скованный ничем, корчусь и кричу… я всё испортил! Сплавил реальности в едином шаре энергии, и мир погибнет. Крианцы и земляне утонут в непрекращающейся войне.

Тускнеют звёзды, расплываются кляксами. Тают рукава Галактики, трепещет студнем Вселенная...

Крэс, что мы натворили?!

Мир окончательно гаснет со звёздами, планетами и реальностями…

***

— Капитан Щетинин, как слышите? Отзовитесь!

Глаза прозрели. Передо мной сектор, в центре которого сверкает яркая звезда. Вокруг — мерцает разреженное облако туманности. Сверхновая?

Вообще, где я?

Ощущаю привкус озона во рту, запах грозы. Так бортком пытается меня взбодрить.

— Стриж, Стриж, это "Русич"… Стриж, Стриж…

Почти инстинктивно отвечаю:

— Стриж на связи. Слышу чётко и ясно. Что случилось, "Русич"?

— Наконец-то!!! — ликует связной "Русича". — Мы вас потеряли, капитан! Доложите о статусе объекта.

— Какого объекта?

— Стриж, с вами всё в порядке? Повреждения?

Индикаторы показывают полную работоспособность систем и отсутствие сбоев. Шкалы залиты зелёным, повреждений никаких нет. Ничего не понимаю, потому что я всё помню.

Запрашиваю своё состояние у борткома: норма. Рапортую:

— Стриж в порядке. Повторите запрос о статусе объекта.

В эфир врывается крианский вызов. Внутренне напрягаюсь и не даю борткому "добро" на связь, хотя…

Сквозь потрескивание, характерное для передачи через врата, слышу:

— Капитан Щетинин, мы вас потеряли. Ждём на точке встречи.

Какой встречи?!

Отключаю всех. Надо собраться с мыслями. Обращаюсь к бортовому журналу. Текущая задача: уничтожить кхунум. По выполнении — идти на встречу с крианской дипломатической миссией. Провести их в расположение флота Альянса, обеспечив стабильный переход.

Что?!!

Мысли растерянно повисли, последнее, что я помню: горящий авианосец. Последнее, что ощущал: вселенская боль.

Сейчас — только непонимание. Прислушиваюсь к себе: привычная мягкость кокона, ощущение мощи, дрожание двигателя… свободное скольжение в пространстве.

Бросаю Копьё в пике и вылетаю из него описав полукруг… Я — жив! И мир, кажется, тоже. Или… или это всё ещё бред умирающего сознания?

Запрашиваю предысторию. Бортком услужливо вливает информацию, я, опешив смотрю перед собой. Затем включаю связь:

— "Русич", Стриж на связи. Докладываю о статусе объекта: уничтожен.

— Поздравляем с успехом, капитан! Вас заждались крианцы. Чистого пространства!

— Есть, чистого пространства.

Снова приходит вызов от крианцев. Приватный. Включаю, на связи академик Крэс.

— Алексис, привет дружище. Скажи, как оно было?

— Плохо было. А ты всё помнишь?

— Да. Как был у вас в плену и говорил с тобой. Как мы спорили, строили предположения и, наконец, ты согласился, что кхунум надо уничтожить. Ну, как всё прошло? Я, например, просто отключился у вас на гауптвахте, а очнулся внезапно почётным академиком, автором признанной теории о кхунуме и сдвигах реальности. И коллеги ничего не знают о другой ветке моей биографии. Удивительно.

Крианец тихо смеётся. Чувствую: счастлив, что так всё сложилось. Да, и рад за него. Рассказываю, как видел горящий мир и конец света. Крэс поясняет:

— То, что ты видел, Алексис, это сгорали наведённые реальности. И твоя смерть была одной из них. И… спасибо тебе, что сдвинул реальность.

— Я?

— Да, объясню позже. Видишь, я был прав. Использование кхунума приведёт к разрушению всего континуума от многочисленных сдвигов реальности. И сейчас мы оказались в мире, который признал это. Ну так вот… я нашёл значение загадочного параметра, что влиял на пики диаграммы кхунума.

— Да? И что это?

— Для вас, людей, такое будет звучать странно. Найденный параметр — воля разумного существа.

— Это какая же воля должна быть, чтоб изменить прошлое под себя? Ну ты даёшь, Крэс. Пересчитывай свои уравнения!

Невольно смеюсь от осознания, что я жив и весь мир — тоже. Крианец тепло произносит:

— Я уже всё проверил, объясню детально при встрече на дипмиссии, капитан, — и отключается.

Сижу и глупо улыбаюсь, удерживая истребитель на траектории к вратам. Все мои друзья живы! Да, именно этого я и хотел в последнее мгновение своей жизни. Той жизни…

Нетерпеливо вызываю по приватной связи Михалыча.

— Кэп, — раздаётся в наушниках голос дядьки, — наконец-то! Мы уж тут испереживались! Ты полчаса не выходил на связь. Всё в порядке, кэп?

— Михалыч, ты не представляешь, как я рад тебя слышать. Всё в порядке!

— Ждём тебя на "Русиче", кэп. Давай, чистого пространства!

Отключаю связь, и тёплая волна разливается по истерзанному сознанию…

Звёзды привычно мигают, зовут в чёрную глубину, и тихой песней наполняется Вселенная.

Копьё легко скользит по пространству, набирая скорость. Ускорение вжимает в кокон. Разгоняю истребитель и делаю петлю, благо, никто не видит моего сумасбродства.

Смеюсь и направляю Копьё к вратам. Пора встретить крианских дипломатов, которых ведёт почётный сопровождающий и мой друг Идущий Вперёд капитан Ник Николсон.

## Проза. Фантастика. Богданов Борис. Или Пророку

Третьего января Аристарх Добров пришёл в Сбербанк за переводом. Мелочь, а всё деньги. Явился пораньше, до открытия.

К высокому крыльцу вился хвост из посетителей.

Нелли Умнова в очередь не встала, осталась в машине.

Через десять минут промозглой сырости Аристарх возненавидел весь мир чистой незамутнённой ненавистью и, когда дверь открыли, был вполне готов. Если не к смертоубийству, то хорошей, бодрящей сваре, когда дрожат руки, а в ушах звон.

Зашли, расселись. Люди культурные, чего на пятки наступать? Каждый знает, кто за кем.

Нелли Умнова молча присела рядом.

Когда до оператора осталось два человека, у окошка внезапно нарисовалась дамочка в красной курточке и лосинах.

— Вас здесь не стояло! — теряя себя, выплюнул Аристарх.

— Я давно приехала и в машине сидела, — заявила Умнова. — А что вы меня не спросили, сами виноваты!

— Которые на машинах, тех на дому обслуживают, олигархов!

Но нахалка не обратила внимания и отвернулась к окошку, нагло оттопырив обтянутый лосинами зад.

У Доброва потемнело в глазах. Влезла, игнорирует, да ещё и попой крутит! Захотелось убить, разодрать в клочья прямо здесь и сейчас. Руки сами поднялись к груди. Непроизвольно, будто примеривались к нахалкиной шее.

Вдруг Добров почувствовал жар в правой ладони. Скосил глаза и обалдел: между полусогнутых пальцев пылал, стреляя искрами, огненный шарик.

Во-от как! Не соврала, значит, Мартынчик, не всё сочинила. Это хорошо, найдётся им применение.

Нна!..

Шарик пронёсся через комнату, ударил дамочку в поясницу, проскочил насквозь и разбился о стену.

Нелли Умнова взвизгнула и сбежала. Не претерпев на вид заметного урона. А нервы… кто о них думает?

Прочий народ быстро успокоился. Возгорание исчезло само собой, сигнализация не сработала. И зачем уходить? Заново очередь занимать, морозиться на крыльце? Глупости это всё.

Деньги не пришли. Злой пуще прежнего, не забывший чувство огня в ладони, Аристарх вывалился наружу. Стоило ему ступить на переход, как с проспекта вырулил очередной ворюга на красной иномарке. Пород этих консервных банок Добров не разбирал, но знал точно: честному человеку на машину не заработать. Конечно, нет проблем прикупить помойку тысяч за полста, но Аристарх считал ниже собственного достоинства кататься на подобной дряни, при том, что вокруг столько мошенников, ни за что владеющих куда более приличными автомобилями. Кроме того, требовалось купить и права, так что машина выходила в копеечку. Удовольствие не для честного работяги, живущего на зарплату!

Вот же гад! Олигарх мчался к переходу и не собирался уступать дорогу! Файербол сам собой скатался в руках.

Получай!

Шарик разбился о лобовое стекло. Джипарь будто наткнулся на стену, полетели по сторонам крылья, двери, капот. Весёлое оранжевое пламя рвануло вверх, облизывая троллейбусные провода. Жарко пылая, понеслось по улице колесо и улеглось, чадя, посреди дороги.

Владелец выпрыгнул из салона и уселся, крутя головой, в грязную лужу. И сразу освобождённо заревело пламя.

Олигарх заозирался, увидел Аристарха. На его лице отразилась работа мысли и немудрёный вывод:

— Ты чего это? — сказал он. — Ты это зачем?

— Отвяжись, дядя! — грубо отшил его Аристарх. — Оборзел?

— А?..

— Бэ!

И Добров отправился домой. Было приятно: вывел мерзавца на чистую воду. Поделом. Впредь будет знать! Нежданный каламбур заставил усмехнуться.

Вдоль улицы теснились авто. Аристарх шёл по узкой тропке, оставленной ему частными собственниками, и насвистывал нечто популярное и бессмысленное. Привычное бешенство отступило. Теперь олигархов стало даже чуточку жалко: вот живёт этот хозяин жизни и не знает, что недолго осталось! Время только выбрать…

— Выпил, что ли? — подозрительно спросила супруга.

— Чего это? — удивился Аристарх и повесил куртку на ручку шкафа. Пусть высохнет, нечего мокрую внутрь совать.

— Весёлый, — ответила жена. — Когда это было, чтобы ты в хорошем настроении с улицы пришёл?

— Да? — не сразу нашёлся Добров. — Да… понимаешь, один богатей в дерево въехал.

— Понятно. Жив хоть?

— Что с ним, гадом, сделается.

— Грех так говорить, — поджала губы жена.

— Прямо уж… — ответил Аристарх, чувствуя, как на лицо наползает брюзгливая гримаса.

Захотелось спросить, всегда ли он такой, но жена уже потеряла интерес к разговору, ушла на кухню и открыла в мойке кран. Всё что-то чистит да стирает! И не надоедает ей…

Часа в два ночи зашумело. Сигнализация… Аристарх лежал и слушал, а хозяин не подходил, а чёртова шарманка пиликала и пиликала, не спасали даже двойные стеклопакеты.

— Пьяный он, сука? — Добров выбрался из постели и глянул в окно.

Снаружи гулял ветер, закручивал смерчики в свете фонаря, бросал мокрый снег на длинный ряд машин. Которая из них? Разве это важно?

Аристарх накинул старый бушлат и выбрался на балкон. Лицо сразу промокло.

— Кушайте, мои сладкие, — пробормотал он, разминая руки.

Шарики с готовностью сорвались с ладоней.

Пок! Пок! Пок!

Жестянки подпрыгивали, как в глупых боевиках, расцветали языками огня. Сигнализация вопила на множество голосов, потом остался один, столь же противный, как и остальные. Где же он? А, вот!

Пок!

Последний автомобиль с грохотом лопнул, и вопилка смолкла.

Пламя рвалось из мятых салонов, пахло бензиновым чадом. Чёрный дым поднимался к покрасневшим облакам. В соседних домах включали в окнах свет. Мурлыкали домофоны. Автовладельцы просыпались, выскакивали наружу, бегали вокруг кострища. На проспекте завыла сирена: кто-то вызвал пожарных и ментов. Добров сплюнул в сторону собирающейся толпы, зевнул и вернулся в квартиру.

Остаток ночи он спал спокойно и не слышал ни звонков в дверь, ни как бубнили в прихожей жена и участковый.

Утром пошли в церковь. Вернее, пошла супруга, Аристарх только проводил её до поворота, а сам отправился в магазин.

Жена уверовала внезапно, когда неподалёку от дома, в новом микрорайоне, в двух шагах от школы и детсада, поставили храм. Аристарх обычно обходил его стороной, за два квартала, уж очень била по глазам позолота маковок. Было страшно жаль народных денег, выброшенных на ветер.

До супермаркета оставалось всего ничего, когда что-то заставило Аристарха свернуть. С утра развиднелось, и купол невыносимо сиял на солнце. Навстречу плыл густой звон. В огороженном дворике часто стояли машины, одна из них принадлежала попу.

Супруга ещё не зашла внутрь, стояла у ворот с другими женщинами и крестилась. Аристарх видел, как она часто кивала головой в ярком платке. Между прочим, Аристарх привёз этот платок не из какого-нибудь Иваново или Ярославля, а из командировки в Индию. И вот теперь она таскала его подарок в церковь! Снова, как вчера, внутри родилась гадостная дрожь.

Руки тряслись. Первый шарик растворился в небе, зато второй попал точно в колокольню. Она зашаталась, на площадь полетели брызги вскипевших колоколов. С криком сиганул наружу звонарь в нелепом балахоне. Потом башня накренилась и рухнула прямо на стоянку машин. Платки у ворот с визгом кинулись в разные стороны.

Из церкви выбежал священник. Не обратив внимания на хромающего звонаря, он бросился к раздавленному внедорожнику и замер возле него.

— Любишь железного коня, — прошептал Аристарх, — любишь...

Сгусток огня пронизал попа и ударил в искорёженную машину. Священник закричал и заметался по подворью. Ряса на его груди обуглилась и почернела: файербол удачно встретил на пути крест!

— Ты! Был там! Я видела! Просто ушёл, не помог! — начала кричать жена, едва Добров открыл ей двери. — Чтобы духу… в моей квартире… Кощунник!

Сдурела баба. Аристарх побросал в чемодан вещички и отправился на вокзал. Родители оставили ему дачку, о которой супруга не знала. Не поставил в известность — оказывается, не зря. Час на электричке, три сотки. Комнатка с печкой, подпол, чердак. На станции — магазин. Зимние каникулы пережить, а там видно будет.

О здоровье Нелли Умнова заботилась тщательно. Не курила и ходила в спортзал. Пила только элитный алкоголь и придирчиво выбирала партнёров для секса. Залететь она не боялась, криминальный аборт в юности поставил крест на будущих детях. Но разве это повод спать чёрте с кем?

Раз в месяц посещала врача: проверить, не подцепила ли какую гадость. Ей и бесплодия — за глаза. Но, кажется, не убереглась...

Эдуард Петрович, гинеколог дорогой и опытный, как-то слишком задумчиво шуршал бумагами, пока она одевалась за ширмой. Он наблюдал Нелли не первый год, и она давно изучила его повадки.

— Эдик, не томи, — сказала она.

— У тебя всё в порядке. Настолько, насколько это возможно для женщины твоего возраста. И ты беременна, — сказал врач. — Это не точно, срок никакой, но я видел это так часто...

— Эдуард! — Умнова сделала круглые глаза.

— И не смотри на меня так! Если бы я сам, — гинеколог потряс пухлой карточкой, — не писал всё это, я подумал бы, что меня водят за нос!

— Но, Эдуард Петрович! Как я...

— Не знаю! Даже не думай избавиться от ребёнка, это такой шанс!

— Я не думаю, — удивлённо сказала Нелли, — но я не понимаю...

— Я тоже! — отрезал Эдуард Петрович. — И, вообще, иди уже, не до тебя.

Нелли вылетела из кабинета, не видя ничего вокруг, и чуть не сбила с ног следующую посетительницу.

— Ах, извините, — отмахнулась не глядя.

Кто? Если забыть про бесплодие, хотя это никак не возможно, но ладно, оставим на время за скобками, то вот главный вопрос. Чей ребёнок? Кто был у неё за прошедший месяц?

Марк, охранник в клубе? Жёсткий, жилистый, перевитый сухими мышцами, со следами старых ран. Нелли в сомнении посмотрела сквозь лобовое стекло… Слишком жестокий, слишком бескомпромиссный, её мальчику — она сразу решила, что родится мальчик — это может помешать. Жизнь — не только джунгли, есть и другие способы поставить себя.

Стасик, стриптизёр? В животе сладко заныло. Гладкий, ласковый как котёнок, такой чуткий, внимательный. Он всегда старается угадать малейшее желание! Слишком мягкий и податливый. Идеальный подчинённый, так и останется на подпевках. Он? Не так страшно, она наймёт воспитателя, хорошего, из видавших виды.

Или Гарик, тренер по фитнесу? Этот всем хорош, но… глуповат. И не сказать, что не умён, но… тормознутый, что ли? Нелли с досадой помотала головой и потянулась к зажиганию — и остановилась.

Нет, не позднее трёх недель назад. В жизни ей не забыть рожу того мужика — и горячие иглы, которые впились в спину. Их она испугалась даже больше вспыхнувшей стены. Да ещё пожары эти… они точно случились неспроста. Значит, Стасик. Да… С воспитателем она уже решила, и надо как-то позаботиться о парне. Пробить должность в одном из филиалов? Зачем сыну, когда подрастёт, знать, что его отец танцевал у шеста?

Но как он это сделал?

Приехав в контору, Нелли сразу отправилась к заму по общим вопросам.

Маленький кабинет Виктора Сергеевича заполняли звуки радио: что-то проникновенно вещал Газманов. Хозяин сидел на подоконнике и не мигая глядел во двор, но сразу обернулся, стоило Нелли прикрыть дверь.

— Я видел твоё отражение в кофейнике, — ответил он на незаданный вопрос и кивнул на чайный столик. — Что будешь?

— Ничего, — сказала Умнова. — Дело есть. Личное. Помоги, Сергеевич!

— Только не в ущерб фирме, сама понимаешь, — ответил зам по общим. — Радио не мешает, убавить?

— Нет, так даже лучше, — сказала Нелли. — Понимаешь...

Виктор Сергеевич слушал молча.

— Поздравляю, — сказал, когда она договорила. — И что ты хочешь от меня?

— Найти его.

— Предположим, найду. Что дальше?

— Дальше — ничего. Я просто хочу знать, кто это и где я могу с ним поговорить.

— Так… — Сергеевич задумался. — То есть он на тебя просто посмотрел?..

— Я так думаю.

— И загорелась стена. Как интересно, — Виктор Сергеевич вернулся к окну. — Я пришлю к тебе человека, художника. Расскажешь ему всё, что заметила.

«Каждый выбирает для себя, — пел Газманов. — Женщину, религию, дорогу.»

— Фоторобот? — догадалась Умнова.

— Точно.

«Дьяволу служить или Проро-оку, — выводил певец, — каждый выбирает для себя!..»

Протопив дом и встретив в нём утро, Аристарх понял, что возврата к старой жизни нет. Он позвонил начальнику и попросил отпуск. «По семейным или вдохновения нет? — хмуро поинтересовался шеф. — Месяца хватит?» — «Да».

Так и решили. Значит, не очень он там нужен. А зачем работа нужна ему? Сейчас, когда он выбран нести в мир справедливость?

Волки не охотятся возле логова.

Первый осознанный акт возмездия Аристарх совершил в полутора сотнях километров от дома, по другую сторону от мегаполиса.

Он устроился прямо на перроне. Здесь железка встречалась с шоссе, и переезд был виден ясно, как на ладони. Время от времени шлагбаум опускался, и у переезда скапливались автомобили. Первые три раза Аристарх пропустил — молоковоз, скорая помощь, самосвал с щебнем или разбитый «москвичок» — не та добыча. На четвёртый повезло: перед путями остановился кортеж из здоровых чёрных иномарок. Аристарх дождался, пока подошедшая электричка почти остановилась, выпустил подряд пять или шесть шаров и спокойно зашёл в вагон.

Там он присоединился к прилипшим к окнам пассажирам. На переезде бесшумно взрывалось, как в старом фильме про итальянцев летали по небу колёса и прочая автомобильная требуха. Невеста с голыми плечами и спиной стояла на обочине — босиком в грязном сугробе.

Надо же, свадьба! Впрочем, рассудил Аристарх, воры тоже могут жениться и выходить замуж. Разве они не люди?

Полиция ловила банду поджигателей. Объявляла план «Перехват», проверяла подозрительных на дорогах и станциях, трясла скупщиков краденого, проводила облавы на мигрантов. Попутно раскрыла несколько висяков, изъяла крупный груз дури, но машины продолжали взрываться. Аристарх никогда не повторялся, менял обстоятельства, места и время суток. Однажды его задержали, но сразу отпустили. А в чём его можно было обвинить? Аристарх не покупал взрывчатку, не имел дела с бензином или другой горючкой, и даже спички или зажигалку с собой не носил.

— Что вы делаете тут, так далеко от дома? — спросил хмурый старлей.

— Я дизайнер, у меня кризис, — заломил руки Аристарх. — Ищу идеи. Позвоните начальнику — вот телефон, — и протянул визитку.

Старлей не поверил и позвонил. Слушал, вставлял реплики, снова слушал, мрачнел ещё больше… Потом буркнул:

— Уматывай, креативный класс! — и отправил Аристарха восвояси.

«Креативный класс, — думал Аристарх, уматывая. — Будь я настоящий дизайнер… Так, подмастерье».

Будь он настоящий дизайнер, да умей он работать, да не ленись он, то стал бы олигархом на крутой тачке! И плевать, решил Аристарх. Ничего не бывает просто так. Если дано кидать огни ему, значит, прав он, а не примитивная логика.

С одной акции он возвращался через лес, и в дубовой рощице на краю урмана спугнул дикую свинью с поросятами. Или детёныши были совсем малы, или Аристарх перекрыл семье путь отхода, но свинья атаковала! Аристарх успел отшатнуться и пустить вслед зверю огонь. Свинья упала пластом, исходя паром. Лес наполнил дух печёного мяса. Сеголетки беспомощно жались к телу матери.

— Чёрт… — не выдержал Аристарх.

Пожива для ворон. Он выпустил ещё несколько шариков.

Домой Аристарх пришёл, взвалив на плечи сделанный из зимней куртки куль с мясом.

Жратва. Ему в жизни не съесть столько одному!

Ситуацию спас местный тихий алкоголик дядя Серёжа. Чрезвычайно умный и образованный человек, отринутый безжалостным миром, тщедушный очкарик неопределённого возраста, готовый за стакан часами беседовать обо всём на свете. Или просто молчать, многозначительно хмурясь сквозь толстые линзы. Глядя на него, Аристарх понимал, что поступает правильно.

К стакану полагался ломоть свинины, разогретый на электроплитке.

Опустив взгляд в стакан, дядя Серёжа уютно шамкал что-то о литературе беззубым ртом. О Сартре, об «имманентной эгалитарности», и где только слова такие нашёл? Аристарх не прислушивался, а просто отдыхал, наслаждаясь теплом и ощущением покоя.

В сенях звякнуло ведро. Кто-то заворочался там, в темноте. Потом дверь открылась, и в комнату вошла женщина во всём красном: куртке, лосинах и сапогах!

— Меня зовут Нелли Умнова, — сказала она.

— Ну и что? — спросил Добров. — Ты та коза, которая лезет без очереди. Зачем пришла? Зачем вырядилась? Я узнаю тебя в любом виде, воровка.

— Аристарх Феофилактович! — заговорила Умнова. — Вы ошибаетесь! У вас талант, а вы тратите его на пустяки!

Ничего себе! Она ещё морализировать будет?!

— Развелось вас, жуликов и обманщиков, — сказал Аристарх. — Сосёте кровь рабочего человека. Всех вас, — он сжал кулаки, — к ногтю надо!

— Сево она? — отвлёкся от литературы дядя Серёжа. — Какой саланс?

— Он целитель!.. — выдохнула Умнова. — Божий дар!

— Ты меня в своём боге не мажь! — зарычал Аристарх.

— Меня вылечил… — прошептала Нелли. — Наложением рук.

— Сево она?! — повторил дядя Серёжа.

— Я тебя прибить хотел! — рявкнул Аристарх.

— А вы-илечил, — пропела Нелли. — Я бесплодная была, а теперь — у меня сыночек будет. Вам к людям надо, Аристарх Феофилактович. Да что же ты, урод, не понимаешь? — вдруг закричала она. — Не веришь мне? Проверить хочешь?!

Она сорвала куртку, следом водолазку и стала стягивать узкие лосины.

— Сево она?.. — совсем потерянно сказал дядя Серёжа. Очки повисли на одной дужке, и он подслеповато щурился.

— Хватит! — крикнул Аристарх. — Устроила стриптиз. Я тебе что, гинеколог?

— Вылечил, — всхлипнула Нелли Умнова, — а не веришь. Как ещё проверить?

— Это просто, — сказал Добров и положил руку дяде Серёже на плечи. — Хочешь быть здоровым?

— Да, — неожиданно твёрдо сказал тихий алкоголик.

— Тогда не жалуйся.

Дядя Серёжа вздрогнул и выпучил глаза. Замызганный свитер на груди вспыхнул и рассыпался искрами. Огненный шарик промчался через комнату и ударил в чугунную заслонку печи. Запахло озоном, окалиной и палёной шерстью.

— Уби-или-и, — прохрипел дядя Серёжа и сполз на пол.

— Да? — удивился Аристарх.

— Нет, — отрезала Нелли.

Дядя Серёжа завозился, встал на четвереньки, а потом поднялся на ноги. Он изменился, и Аристарх не сразу его узнал. Кожа на лице стала чистая и гладкая, и оказалось, что дядя Серёжа довольно молод. На пухлых щеках играл румянец. Серёжа пытался что-то сказать, ничего не получалось, и он испуганно вращал глазами.

— Ну? — спросила Нелли.

— Аа-ваа, — Серёжа заперхал и выплюнул целую жменю изъеденных кариесом, прокуренных зубов. — Что это?

Во рту его сверкали новые, крепкие, ослепительно белые зубы. Серёжа, не веря, провёл по ним языком, потрогал пальцем и в полном изумлении потянулся за водкой — от нервов. Сделал глоток, и тут его снова скрутило в приступе кашля и тошноты.

Серёжа совершенно излечился от алкоголизма.

Приёмную устроили в промзоне, в старом кузнечном цеху.

В бывшей раздевалке Нелли завязывает клиенту глаза и проводит его к Аристарху. Когда больной не может идти сам, Виктор Сергеевич прикатывает его на коляске и ставит у большого молота. Сам молот давно сняли и увезли, но фундамент и станина остались. Огненный шарик проходит сквозь пациента и разбивается о них, разбрызгивая вокруг красивые капли. Каждый посетитель получает на память такую каплю. Их принято оправлять в золото или серебро и носить всегда при себе — на счастье.

Иногда Аристарх устаёт ненавидеть, тогда они выезжают на Рублёвское шоссе или берут турпутёвку в одну из европейских стран.

Нелли сделала аборт, и теперь снова в тяжести — от Аристарха.

## Поэзия

Лисовская Виктория

Серое платье

Белые крылья. Серое платье.

Снять не смогла я это заклятье.

Тёмный волшебник всё же сильнее —

Крылья темнее, сердце чернее.

Он ненасытен, всё ему мало

Лжи маскарадов, тьмы карнавалов.

Тёмная кровь его — у истоков

Древних, искусных магов Востока.

Линии судеб взгляд его чертит,

Он — изначален. Вечен. Бессмертен.

Сладкие грёзы тайно внушая,

Он незаметно нас искушает.

Мы поддаёмся. Мы только рады

Тьме карнавалов, лжи маскарадов,

Яды за вина мы принимаем,

Красочный ад нам кажется раем.

Взгляды — туманны. Правды — ни слова…

Знаю: ты тоже был заколдован.

Даже в садах манящей прохлады

Всё, что хотел ты — капельку яда,

Капельку зелья с запахом серы —

Опиум ада в мире без веры.

Но не сумела это понять я.

Всё что хотела — снять все заклятья.

И среди яркой тьмы карнавала

Я колдовала… Я колдовала.

Взгляд был туманен. Правды — ни слова…

Но я попытку сделаю снова!

Копьями — в сердце, льдинами — в душу

Рвутся заклятья. Я их разрушу.

Колют, как иглы, режут, как бритвы,

Но я сумею выиграть битву.

Вспомнив полслова… сделав — полшага,

Стану сильнее древнего мага.

Станут заклятья — облаком пыли…

Серое платье. Белые крылья.

Паллантовна Ника

***

Сегодня разговор с другим мужчиной

нечаянно напомнил о тебе…

И погрузил в волну воспоминаний

моих, так и не сбывшихся желаний,

в другой, так и не прожитой судьбе…

Представь, его зовут вот точно так же,

и у него лохматый славный пёс,

а то, что он годами не дорос —

так это всё восполнится однажды.

Его же незатейливый вопрос

сорвал с двери табличку «Стоп! Закрыто!»

и оказалось, что не всё забыто,

что ветер перемен не всё занес.

Волна эмоций, в ней слова, глаза,

улыбка — ничего не исчезает!

Душа порою спит, но сохраняет

всё бережно, пока горчит слеза…

Карапац Александр

Счастливый случай

Ты — мой счастливый случай,

Сказочный мой джек-пот.

Взгляд, поначалу колючий,

Теперь меня узнает.

Кто-то подергал нити

На развилке судьбы,

И вот наши тени слиты

Для будущей ворожбы.

Щеки покрыл румянец —

Это уже не фарфор.

Замысловатый танец —

Наш с тобой разговор.

Полуслова, намеки.

Полуопущен взгляд.

Кто-то назначил сроки —

Не отступить назад.

Коконы разрывая,

Души летят сквозь мрак.

Дальше куда — не знаю.

Просто случилось так.

***

Я знаю вашу тайну —

Судьбы печальный знак.

Мы встретились случайно,

Проездом, просто так.

Сидели и молчали

Напротив — по углам.

Остались все печали

На время где-то там.

Входил куда-то в душу

Чудесный серый взгляд.

Потом ты стала слушать

Мой лепет невпопад.

И даже улыбалась,

Качая головой.

Вот так мы оказались

Знакомыми с тобой…

А после ты гадала,

Распутывая нить,

И что-то предвещала,

Чего не изменить.

Какие-то невзгоды,

Казённые дома,

Дороги и погоду

Холодную весьма.

Ты нагадала встречи

И снова дальний путь,

Который нас излечит

Потом когда-нибудь.

Таинственно слагалось

Признание о том,

Как раньше ты влюблялась

И думала о нём.

Как всё перевернулось —

Ни охнуть, ни вздохнуть.

Ты только что очнулась —

И снова в дальний путь.

И я тебе поведал

О чём-то о своем.

И было так неведомо

Прекрасно нам вдвоём…

И так необычайно

Судьбы увидеть знак.

Мы встретились случайно,

Проездом, просто так.

## Проза. Фэнтези. Нея Осень. Конец пути

Солнце заливало долину нестерпимым светом. Амир остановился, смахнул капельки пота со лба, прикрыв рукой глаза, огляделся. Впереди еще один перевал, а там эльфийский лес сменится черным древостоем. Он шел уже три дня, с редкими недолгими остановками, сверяя направление с картой, нарисованной от руки. Накостылять бы этому художнику косорукому. Ни точного масштаба, ни внятного рельефа… Амир уже преодолел сто двадцать километров, сколько еще — непонятно. Одежда пропахла потом и дымом, пропиталась росой, туманом и кровью, покрылась пятнами въевшейся пыли. Ноги гудели и подрагивали от усталости, предательски слабея в самый неподходящий момент. Но отдыхать нельзя. Стоит расслабиться, дать организму поблажку, и он взбунтуется. Только короткая передышка, и снова вперед. С собой Амир взял лишь флягу вина, краюху хлеба, сушеные ягоды вики, охотничий нож, фонарь, да лук со стрелами. Местность полна разной дичи, родников и речушек. Скорее можно самому стать обедом, чем умереть от голода или жажды… Подстреленный заяц и пара куропаток за время пути — вполне достаточно Он мог бы воспользоваться лошадью, но Рагда помогает только тем, кто добрался до нее пешим. И не всем подряд, а кого сочтет достойным. Среди людей мало кто мог сравниться с Амиром по силе и ловкости. Но с нелюдями не знаешь, чего ожидать.

Амир поднял голову, вглядываясь в очертание горного хребта, и нахмурился. С юга надвигалась туча. Вот только дождя ему сейчас и не хватало. Вряд ли до его начала он успеет преодолеть перевал. Но поспешить все равно надо. Склон был довольно пологим вначале, каменистым, поросшим частым кустарником. Есть за что уцепиться и ногам опора, но если пойдет дождь — все изменится. Амир почти бегом взобрался на несколько метров и стал карабкаться выше — теперь осторожнее, распределяя вес тела и проверяя прочность каменных выступов. На ломоту в мышцах он уже не обращал внимания, только пораненные за время переходов пальцы саднили, не успевая покрываться корочкой, и ветер холодил содранную кожу. С левой стороны посыпались мелкие камни, звонко щелкая друг о друга. Амир посмотрел вверх. На гребне хребта сидела химера. Наклонив рогатую голову набок, с любопытством разглядывала человека, словно букашку, заползшую в ее владения. Совсем молодая, размером с волка, скорее всего, даже огнем плеваться еще не умеет. Но зубы уже отрастила — острые, как кинжалы. Че-е-еррт! Хлопанье крыльев приближалось, становясь оглушительным. Амир вжался, распластался на поверхности, потянулся за ножом.

Когти царапнули плечи, ухватили ткань рубахи, и мир перевернулся. Жесткий удар вышиб из легких воздух, камни впивались в тело, царапали, волны сыпучей земли вместе с клубами пыли неслись вслед. Наконец безумное кувыркание приостановилось, и он замер в скрюченной позе. Оглушенный, избитый, с трудом втягивающий воздух. Голова гудела, горы вращались. Амир протер глаза, чихнул и попробовал подняться — лодыжка отозвалась резкой болью, а летучая тварь сразу же набросилась, опрокинула на спину. Амир схватил верхнюю челюсть химеры, изловчился, впихнул здоровую ногу в открытую пасть. Глубже, в глотку! Ударил ножом снизу в грудь, лезвие скользнуло вдоль кости. Химера взвыла, дернулась, пытаясь вырваться, когти рванули ткань, рассекая кожу на бедре. Но Амир не отпускал, подался за ней, ударил еще и еще раз, провернул нож в ране — пальцы соскользнули с рукояти, залитые склизкой кровью. Тело зверя наваливалось, билось в конвульсиях, крылья беспомощно поникли. Амир с трудом отодвинул отяжелевшую тушу, аккуратно вытащил из раскрытой пасти располосованную ногу. Обессилено раскинулся на земле, не в силах ни думать, ни чувствовать. Не хотелось шевелиться, ничего не хотелось. Сознание упускало реальность, уходя в прошлое. Лучистая улыбка, гордо вздернутый подбородок — Далайя.

Порыв ветра обсыпал земляной крошкой, усилил теплый запах крови, на лицо упали крупные капли дождя. Мучительно застонав, Амир сел, разорвал широкими полосками рубашку, сняв ботинок, туго замотал поврежденную голень и втиснул ногу обратно. Медленно встал на четвереньки, заставил себя подняться на ноги. Покачнулся, неловко взмахнув руками, бросил взгляд на мертвого зверя, сплюнул, поднял лицо к небу — теплая влага приятно заструилась по щекам и шее. Отыскав свой заплечный мешок, глотнул вина, съел ягоду вики. Подумав, забросил в рот еще одну. Сейчас это необходимо — притупить болевые ощущения, взбодрить организм, расплата придет потом. Полежит овощем дня два, ничего страшного.

Здравый смысл подсказывал, что хребет надо бы обойти, а не лезть снова в гору, рискуя сломать себе шею. Тем более, что дождь припустил вовсю, укрывая скользкой влагой склон. Но Амир не собирался терять столько времени. Бурча сквозь зубы боевую песню, он все лез и лез, оскальзываясь, упорно напрягая, казалось, уже донельзя вымотанное тело, оставляя за собой красные следы. Только бы добраться до леса — омыть и подлечить раны. Дождь иссяк, мокрые камни засверкали, преломляя солнечный свет. Взобравшись на вершину, Амир свалился навзничь, еле переводя дыхание. Холодный ветер трепал мокрые волосы, высушивая смешанную с потом влагу. Помогая себе ногами, Амир съехал вниз почти до самой середины, а остальной путь уже прополз на четвереньках. Еще немного…

Очнулся он под пологом леса на берегу мелкой речушки. Вокруг никого.

Сам сюда добрался или принес кто? Амир снял ботинки, размотал рваные полоски ткани — нога опухла и посинела. Ничего, когда он переродится, все это будет уже неважно. Если переродится. Сняв одежду, Амир залез в воду, глухо изрыгая проклятия — боль пробудилась с новой силой.

Среди толстых стволов многовековых буков, словно повторяя переливы струй, зазвенел радостный смех. Амир машинально двинул рукой к бедру и снова выругался. Идиот, нож на поясе оставил! Полупрозрачный женский силуэт метнулся от одного дерева к другому, слился с корой, как ни присматривайся — видишь только тень. Вот она встрепенулась и снова бесшумно пролетела зеленой дымкой, преломляя свет, мерцая и дразня. Слева, впереди, справа.

— Путник… путник… путник, — шелест листьев и звонкий смех со всех сторон… — Постой, не спеши. Иди ко мне… ко мне… ко мне.

Лесные девы. В сто раз хуже открытого врага. Одурманят, завлекут, заморочат — забудешь, кто ты есть.

Амир едва успел выбраться на берег — движение и шум затихли на мгновенье, потом резко приблизились — три туманно-зеленых всполоха бросились прямо в лицо. Амир отшатнулся, выхватил нож, резанул воздух. Мозг взорвал пронзительный визг и сразу за ним — истеричный хохот. Порыв ветра взъерошил волосы, зашумел в ушах. Перед глазами возникло лицо Далайи. Родное, любимое лицо, что вот уже полгода не покидавшее его ни на минуту, исказилось, ощерилось злобной ухмылкой, вперилось наглым, похотливым взглядом. Амир сдавил голову руками, отчаянно закричал:

— Сгинь, нечисть!

Далайя — его мечта, богиня, воплощение его грез. Манила, обещала, насмехалась и отталкивала, вновь влекла, дурманила, ласкала то пылко, то нежно, и опять гнала безжалостно. Ранила сердце, выворачивала душу. Вздыхала с сожалением: «Был бы ты гаймалом, тогда другое дело». А он станет! И тогда посмотрим, кто будет убегать, а кто догонять.

Тишина. Кажется, отстали. Амир прополоскал одежду, разложил на траве под солнцем, поковылял в гущу деревьев. Отыскав молодой ясень, ободрал кору, приложил свежим срезом к ранам. Ничего, до места он сумеет добраться. Облачившись в сырое, Амир отпил вина, сверился с картой и захромал дальше.

Вскоре светлый прозрачный лес сменился туманной глушью. Темные стволы теснились, высоко путались густыми кронами. Вот и старый пень, поросший сизым мхом. Говорят, чтобы попасть к Рагде, надо идти от этого пня строго на север. Порывшись в заплечном мешке, Амир положил в рот ещё одну сушеную ягоду. Осталось совсем немного. Старая колдунья должна ему помочь. А если откажется…

Нога соскользнула с торчащего корня, покрытого грязно-серой слизью. Звуки совсем пропали, и давящая тишина завладела сумрачным лесом. Каждый его шаг, хруст сломанной ветки, каждый вздох отдавался громким эхом. Казалось, даже мысли замедлили свой бег, вяло перетекая из одной в другую.

Пробираясь через сплетенные лианы, Амир содрал кожу на запястье, чертыхнулся. Вымерло тут все, что ли? Взгляд уткнулся в огромное дерево. Чтобы обхватить этот ствол, понадобиться человек семь — восемь. Похоже, то самое.

— Рагда! — крикнул он что есть силы. — Отзовись!

Он прокричал это три раза, и стал ждать, утомленно усевшись на мягкую лесную подстилку. Сил совсем не осталось. А что, если колдунья так и не появится? Сиди тут хоть до скончания века. Пусть он прирастет к этому дереву, но дождется ответа.

Сколько прошло минут или часов, он не знал. Склонив голову на грудь, то забывался прерывистым, беспокойным сном, то вскакивал, разбуженный воображаемым шумом. В очередной раз открыв глаза, Амир увидел перед собой мальчика лет шести. Он стоял совсем близко и молча разглядывал юного путника.

— Как твое имя? — серьезно спросил мальчик, спрятав руки в обширные карманы светлого балахона, из-под которого выглядывали штанины, почти наполовину прикрывавшие босые ступни.

Амир растерянно огляделся по сторонам, не веря, что мальчик мог оказаться один в этой глуши.

— Чего озираешься? Мы тут одни. Ты звал Рагду, я пришел.

— Ты?! — Амир насмешливо оглядел мальчишку, недоверчиво качая головой.

— Вы, люди, привыкли доверять лишь тому, что видите и можете пощупать, — голос Рагды неожиданно наполнился силой и, казалось, зазвучал у Амира внутри. — Но видимое не всегда отражает реальность. Знаю, зачем пришел. Уверен ли ты в своем желании?

— Уверен, — тихо, но твердо ответил Амир, разглядев в лице мальчишки недетскую властность.

— А цену знаешь?

Амир нерешительно посмотрел на мальчика, порылся в мешке, достал ожерелье. С редкими драгоценными камнями, искусной огранки, передаваемое по наследству. Всю дорогу мысленно просил прощения у матери. Взял без спросу. Заплатить больше нечем, а без Далайи ему не жить.

Мальчик принял украшение, повертел в руках.

— Подойдет. Но это оплата. А цена — ты проживешь меньше, чем смог бы человеком. Твои кости будут болеть каждое полнолуние. И обратная трансформация невозможна. Навсегда останешься гаймалом. Ты готов?

— Да, — все тот же твердый ответ.

— Твое имя?

— Амир.

Рагда обошел вокруг дерева, приклеил к коре лепешку из глины. Вытащил из одного кармана склянку с прозрачной жидкостью, из другого такую же — с золотисто-желтой.

— Когда я уйду, выпьешь эту, — протянул прозрачную. — А когда упадет этот кусок глины — эту.

Амир принял вторую склянку и кивнул.

— Хорошо. Благодарю тебя, Рагда.

Мальчик, не говоря больше ни слова, отвернулся и пошел прочь. Амир смотрел ему вслед со смешанным чувством легкого разочарования и странной опустошенности. Готовился к допросу, может быть, к испытаниям, или хотя бы к насмешкам и поучениям. Не удивился бы отказу. А тут. Вместо старой колдуньи, кем все считали Рагду, явился малолетний мальчишка и все сказал за него. Амир разжал ладонь, разглядывая колдовское зелье. Содержимое склянок слабо светилась изнутри, всего по одному глотку. И это все? Аккуратно вынув маленькую пробку, Амир опрокинул в рот прозрачную жидкость и поспешно зажал губы, чтобы не выплюнуть. Язык обожгло острой горечью. Сглотнув, он шумно выдохнул и удивился, что не увидел пламени. Что, если Рагда посмеялся над ним и решил превратить в дракона? Но жжение быстро прошло, разлившись по всему телу приятным теплом.

Лес все больше погружался в темноту. Амир бросил склянку, вытащил из мешка фонарь, направил свет на лепешку и стал ждать. Надо же, кусок глины прилепил, затейник. Тепло внутри усилилось, расползлось, доставая до кончиков пальцев, пробегая жаркими волнами по мышцам, огнем разгораясь в груди. Лепешка с глухим стуком ударилась о землю. Жидкость из второй склянки была терпкой, сладкой, как вино, и холодной, как только что растаявший снег. Амир прижался спиной к прохладной коре — внутри полыхал костер. Казалось, что еще немного, и из глаз посыпятся искры. Ничего, он вытерпит. Ради нее… Тело пронзила острая боль. Скорчившись у подножия дерева, Амир глубоко вдохнул, пытаясь воздухом хоть немного унять адское пламя, пожиравшее его внутренности. Кости и жилы выворачивались, ломались, горели, словно его бросили в жерло вулкана и одновременно под колеса поезда, а потом пытали каленым железом. Боль стала нестерпимой, пронзительной, всепоглощающей. Он растворился в ней, потерялся, сам стал тугим кричащим комком боли и страдания.

Непроглядная тьма медленно растворялась в жемчужно-сером, как бывает перед самым рассветом.

Молодой гаймал приоткрыл глаза, удивленно разглядывая все вокруг. Несмотря на едва просачивающийся свет, он видел четко и ясно. Поднявшись на ноги, отряхнулся, снял с себя обрывки одежды. Сознание еще помнило ту яростную бурю, что бесконечно долго терзала его, а тело уже наслаждалось свободой и мощью нового воплощения. Все его раны пропали без следа — оливково-коричневая кожа была гладкой и чистой, лишь местами покрыта широкими полосками короткой шерсти. В порыве безудержной радости Амир три раза обежал ствол. Он кричал, смеялся и плакал. Он смог, он сделал это! Далайя насмехалась, не верила. Теперь она увидит, поймет… удар кулака раскрошил кору. Одним рывком Амир запрыгнул на дерево, быстро взобрался на самую вершину.

На юго-востоке, за лесом, раскинулись обширные поля, а за ними, в розовом мареве рассвета — летнее поселение гаймалов. Сегодня заканчивалась неделя чествования Великого духа. Вокруг шатров догорали костры, далеко разнося дымный аромат высушенных цветков мальвы.

Расправив могучие крылья, Амир оттолкнулся от ветки, и ровно влился в воздушный поток.

Ветер подхватывал ликующую песню души. Казалось, он слышит ее возвышенную радость, нежный трепет, и оттого становится теплее.

Опустившись на землю в стороне от поселения, Амир осторожно пробирался сквозь густую растительность, прислушиваясь к ритму песни. Скоро можно было разобрать все звуки: отдельные голоса, смех, шорохи, шаги, шуршание крыльев. И запахи: потухшего костра, горячих лепешек, молодого вина и опаленных перьев. Он подобрался совсем близко, размышляя, отправиться к правителю, или сначала найти любимую.

Мысли оборвались, растаяли от ее приглушенного смеха. Такого знакомого, такого родного. Амир встрепенулся, зорко вглядываясь в тень за последним шатром.

Темными змеями вьются по земле косы, путаясь тугими кольцами в траве. Распластанные крылья беспомощно трепещут, тонкие руки обнимают, пылко притягивая ближе. Губы тихо шепчут, прерывисто вздыхают, тело выгибается в сладостной неге.

Амир упал на колени, стиснув зубы, ломал когти, царапая землю. Разве может сравниться боль превращения с этой душевной мукой? Когда невозможно дышать, когда глаза отказываются смотреть, затуманенные горькой слезой, а уши — слушать, наполненные вскипающей кровью, когда сердце сжимается, вот-вот готовое взорваться? Когда сама жизнь стремительно покидает твое тело…

Д а л а й я.

Двое вскочили и скрылись за пологом шатра, напуганные душераздирающим воплем — плачущим рыком раненого зверя.

## Проза. Фэнтези. Ната Синегорская. Лучший подарок для принца

— Подарок бесценный скорее лови: Женись на ком хочешь, сынок, по любви!

Король Лугандии Лютий семьдесят шестой Самовластный с широкой улыбкой кивнул виновнику торжества (вот, мол, прочувствуй важность момента) и торжественно выпил доверху наполненный кубок. После чего медленно опустился на трон и взялся за закуску.

Виновник же, самый младший из трех королевских сыновей, принц Остелиан (для близких — Стелик или Ост), слегка недоумевал, переваривая горячую рифмованную речь отца в свою честь.

Во-первых, последняя строка показалась ему смутно знакомой. Во-вторых, он так и не понял, какой же такой бесценный подарок приготовил отец. Принц очень сильно рассчитывал на мотоцикл. Но интуиция подсказывала: с мотоциклом придется подождать.

Напротив Стелика сидели два его брата. Они, в отличие от младшего, как будто все поняли. Старший, по традиции названный династийным именем Лютий (для близких — Лютик, а в будущем — Лютий семьдесят седьмой Самобытный), подмигивал имениннику и украдкой показывал большой палец. Его радостное настроение, кажется, не разделяла жена Лютика. Бывшая принцесса Подгории, а ныне будущая королева Лугандии Ризия Справедливая справедливо полагала: не зря говорит народ, что стерпится-слюбится, с лица воды не пить и не родись красивой. Лютик охотно согласился бы с женой, будь та лет на двадцать моложе и килограммов на пятьдесят легче.

А вот средний из братьев, Травор, завидовал младшему. Он не был женат, но его свадьба была не за горами. О тяжелом характере невесты Травора по всей стране ходили слухи и легенды. Но выбирать ему не приходилось. Союза с грозной герцогиней Одуваной было не избежать, зато он поможет избежать войны с герцогством Дуван, правил которым один из трех отцов Одуваны. Поэтому Травор, желая Осту счастья в личной жизни, сокрушался, что не родился младшим.

И лишь матушка всех троих принцев была совершенно искренне и безоглядно счастлива. Именно она подала идею бесценного подарка. Именно она, единственная в семье любительница поэзии, сочинила стихотворную поздравлялку, которую озвучил Лютий семьдесят шестой. Никто никогда так и не узнал, содержался ли какой-то намек в последней строке. А если и узнал, то благоразумно промолчал.

По обычаю Стелик поблагодарил родителей за столь бесценный подарок и лишь после этого сообразил, о чем, собственно, идет речь.

О том, что он может выбрать себе невесту по своему усмотрению.

Красивую. Умную. Веселую. Покладистую. И… он после подумает, какую еще. В шестнадцать лет он может обручиться. Но жениться — только в восемнадцать, не раньше. И, значит, у него есть как минимум два года, чтобы вволю помечтать о будущей жене.

Свернуть

— Только по любви, — сказал Лютик.

— Только по любви, — согласился Травор. — Хоть один из нас будет счастлив.

— Иногда, — добавил Лютик.

— Иногда? — удивился Стелик.

— Иногда, — кивнул Лютик. — Поверь, иногда быть счастливым — это очень, очень хорошо. Большинство людей вообще никогда не бывают счастливы.

Стелик подумал, что уж с ним-то этого не случится. Он женится так, чтобы всегда быть счастливым. Карт-бланш на это им получен.

— Скажите «Дор блю»! — крикнул подскочивший фотограф.

— Сы-ы-ыр! — братья с готовностью оскалили зубы.

Честно говоря, думать про невесту Остелиану было несколько рановато — ведь он еще не закончил обязательный для царственных особ мужского пола закрытый колледж. Закрыт он был со всех сторон высокими горами и находился в соседней с Лугандией стране Тучвершинии.

Уезжая в отчий дом на каникулы, Стелик предвкушал, что вернется с каникул на новом мотоцикле. По горному серпантину да с ветерком! И заодно утрет нос своему другу и соседу по комнате юному графу Эделиану (а попросту — Эдику). Ну ладно, в этот раз не вышло, может, в будущем году. При условии, что папа не придумает еще какого-нибудь запупыристо-бесценного подарка.

Возвращаться пришлось на старом мопеде.

К общежитию колледжа Стелик подъехал поздно вечером. Уже стемнело, но он все равно сумел прочесть на каменном заборе надпись «Я (сердечко) Остелиана!!!». У забора возился общежитский сторож, огромный и черный дядька Черногор. Мыльной шваброй он нацеливался аккурат на сердечко.

— И пишуть, и пишуть, — ворчал он. — Я сегодня раз сто двадцать стирал, а оно опять вылазит.

— Сто двадцать?! — поразился Стелик.

— Ну, может, трохи меньше. Сто. Иди двадцать. Нэ помню. Для меня все одно много… Как воны сюда пробираются, окаянные?! А хто этот Остельян будет, не ведаешь? Видать, дюже гарный хлопец, ни?

— Это я, — признался Стелик.

— Ты?! Будя брехать, паря.

— Точно я. Вы меня, дядя Черногор, не узнали, что ли?

— Ну… тебя-то признал, Стелик. Но… как это… ты — и это самое?! У батькА свово, что ли, с деуками назнокомился?

— Не знакомился ни с кем. Сам не понимаю.

— Ну, добре. Може, обозналися оне. Но ежели твои, то сам за ими подтирай.

Стелик поплелся в общежитие. Подтирать за сотней девок ему не улыбалось.

У стойки с корреспонденцией он проверил свою полку. Там лежала одна-единственная записка: «Ваша почта в камере хранения».

Эдик не спал — валялся на кровати, читал фантастику. Увидел друга, швырнул книгу на тумбочку и расплылся в улыбке. То ли соскучился, то ли его развеселил вид Стелика, сгибающегося под мешком с письмами.

— Что, сынку, тяжело бремя славы? — спросил сочувственно.

— Какое бремя?! Какой славы?! — возопил принц, швыряя мешок на пол. — Эд, поверь мне. Я не совершил ничего героического. Никого не убил и не ограбил. Я не красавец. Не сердцеед.

Эдик быстро вскочил. Положил руку на грудь и проникновенно сказал:

— Верю. Верю, сын мой.

— Издеваешься.

Эд плюхнулся обратно.

— Ну, так, немного.

— Я не понимаю. Что произошло? Вот скажи — ты получаешь столько писем? Твое имя малюют на заборе? Черногор на тебя за это вызверяется?

— Слуш, Ост. Так ты, правда, не догадываешься?

Эдик схватил с тумбочки газету. Это был «Глас вопиющего», вестник пяти дружественных королевств, попахивающий желтизной. На первой странице красовались три принца Лугандии с ослепительными улыбками (фотография получилась мало того что нечеткая, да еще и расползлась отчего-то вширь — видимо, типографский брак), а подпись аршинными буквами сообщала о невероятном подарке короля младшему сыну: «Принц Остелиан может выбрать невесту не по королевской указке, а по своему усмотрению! Девушки, не упустите шанс!»

— Ничего себе, — только и пробормотал Стелик.

— Да уж, — кивнул Эдик. — А что, дома они тебя не доставали?

Стелик пожал плечами.

— Наверное, не успели. Потому что день рождения только вчера был, ну и стража во дворце не…

Но Эд не слушал товарища. Он уже схватил мешок и одним резким движением высыпал его содержимое на пол. Внушительная горка из писем, телеграмм и посылочек погребла под собой почти весь большой ковер.

— Я предлагаю поделиться, — сказал Эд. — С половиной девушек знакомлюсь я, с половиной — ты.

— Знакомься со всеми, — великодушно разрешил Стелик.

Эдик развлекался весь вечер и полночи. Выбирал из стопки письмо, распечатывал и читал с неподражаемым выражением. Показывал Стелику фотографии.

— «Дорогой принц, — пищал Эд. — Как только я увидела тебя, сразу полюбила с первого же взгляда и всей душой. Ты такой красивый…» Слышь, Ост, а фотограф этот, поди, специально вашу фотку отретушировал, чтобы все девки с одного взгляда западали! Ну-ну, остынь, глянь вот, как тебе эта? Ага, тоже с первого. И не только душой, но и телом… Слыхал? И телом тоже! Не, эту я оставляю себе.

— Я же сказал — забирай всех!

Стелик тоже не мог уснуть.

Вот же удружил ему папа! Представлялось, как толпа девиц разных сортов и мастей (но в основном очень похожих на жену старшего брата и невесту среднего) раздирают его, Стелика, в клочья, стремясь завоевать любовь.

Ворочаясь и злясь на возгласы друга, то восторженные, то завистливые, то ироничные, он все думал и думал, как ему быть в сложившейся ситуации. Рано или поздно ему действительно придется столкнуться с толпой девиц, так сказать, лицом к лицам. А до тех пор его ожидала каждодневная куча писем, выпачканный забор и выволочка от дядьки Черногора.

— Представляешь, — возбужденно говорил Эд за завтраком, — половина из них прислала фотки совершенно других девушек. Актрис, моделей, светских львиц. Есть и менее примелькавшиеся физиономии. Ну, там премьер-министр в юности. Потом еще репродукция картины… эта, донна Лиса. Да ты знаешь ее, на ней не поймешь, мужик или баба нарисована. А еще одна фотка, знаешь, чья была? Стриптизера! Прикинь?

«Так, — уныло думал Стелик, — мне только мужиков не хватало. Надо с этим заканчивать. И быстро».

После завтрака он зашел к дядьке Черногору и попросил разрешения позвонить по телефону.

— Это «Глас вопиющего»? Последние новости светской хроники! Принц Остелиан уже нашел себе невесту. И успел обручиться. Всех других девушек просят не беспокоиться. Нет, имя невесты не назову. Вы что, хотите, чтобы ее растерзали?

— Ну, хотя бы намекните, кто она, — умолял глас. — Социальное положение хотя бы.

— Она…

Принц задумался.

Надо назвать что-то такое, чего было много. Очень много. Или наоборот — мало, но недоступно. Короче, чтоб его лженевесту физически не смогли найти.

— Она пастушка, — быстро сказал принц и тут же мысленно обругал себя: какая пастушка, что ты несешь? Где ты вообще видел живых пастушек?

Он уже хотел добавить, что пошутил, но глас вопиющего обрадованно воскликнул:

— Спасибо!

И повесил трубку.

Полдня Стелик провел за отмыванием забора.

— Сочувствую, — издевательски произнес Эд.

Стелик тихо злился.

— Ничего, — бормотал он, — завтра все прекратится.

— Терпи, друг, — сказал Эд. — Я бы и рад помочь, но очень, очень занят. С двумя твоими невестами у меня вечером свидание, с двадцатью семи состою в переписке.

Стелик вытер пот со лба.

— Ты с ума сошел, что ли?

— Почему? Это забавно. И потом, я же не ты. Мне не надо будет на них всех жениться. Я, как и любой знатный вельможа, женюсь по суровой необходимости.

— Женись на ком хочешь, — буркнул Стелик.

— Я вообще не понимаю, что в этом плохого. Знаешь, в чем ошибка большинства монархов? Они не пользуются открывающимися возможностями. Вот смотри. Если жену не любишь, можно завести подружку. И не одну. А жену потерпеть положенное время, да и сослать в монастырь.

— За что в монастырь?! — изумился Стелик.

— Да ни за что. Допустим, надоела. Обставить дело так, что она будто бы готовила государственный переворот…

— Но это же… вранье!

— Да? То есть я врун? А ты, значит, такой честный, да? А то, что твоя невеста — пастушка, это что, не вранье?

— Но… это же совсем другое… Погоди, ты откуда знаешь?

— Вот!

Эд помахал свежим «Гласом вопиющего».

На первой странице под заголовком «Сенсация! 99 невест принца Остелиана!» сообщалось, что редакция газеты опросила сто пастушек из пяти стран, и девяносто девять признались: именно они обручены с принцем.

— Одна из этой сотни, видимо, сумасшедшая, — ухмыльнулся Эд.

— Ну, ты, братишка, даешь, — сказал позвонивший вечером Травор. — Решил ковать железо, пока горячо? А то вдруг батюшка возьмет и передумает? Ну, и как твоя пастушка? Хороша?

— Да перестань, — возопил принц. — Я уже не знаю, что и делать. Придумал я эту пастушку, придумал. Но как теперь избавиться от девяноста девяти невест?

— Познакомься с той одной, которая не захотела ею стать.

— Эд сказал, что она сумасшедшая.

— О, да. Твой Эд — ну просто эталон истины. Он ведь, что ни говорит, все в точку, да?

Достать адрес сумасшедшей пастушки в редакции «Гласа вопиющего» не удалось. Просто по той причине, что они и сами его не знали. Но, поднапрягшись, журналист, проводивший опрос, вспомнил, что он встретил девушку рано утром на берегу озера и довольно подробно описал ее внешность.

Озеро в королевстве было одно. Вокруг неприступной стеной возвышались горы, так что Стелик точно знал, куда идти.

Девушка была на берегу. Она сидела на большом валуне, глядя на водную гладь. Худенькая, в голубых джинсах и красной рубашке. Через плечо перекинута холщовая сумка. Свежий ветерок лохматил ее светлые длинные волосы.

— Привет, — сказал Стелик.

— Привет, — спокойно отозвалась девушка.

Принц присел на соседний валун.

Девушку звали Стелла.

— Надо же, а меня Стелик, — обрадовался парень.

— Ага, — сказала она.

Они то болтали, то молчали. Никаких признаков сумасшествия Стелик не заметил.

— Вчера забавный случай был, — вдруг сказала Стелла. — Пришел какой-то журналист и спросил, не я ли невеста какого-то принца.

Стелик замер.

— Я говорю: нет, мол, не я.

— А он?

— А он говорит: ну как же так, вы же, мол, пастушка, да? Забавный такой. Я отвечаю: да.

— А ты — пастушка? Или пошутила?

— Как тебе сказать…

Она задумалась.

— Только не смейся, ладно? Не то чтобы пастушка. Но бывает, пасу облака и тучи.

— Что?!

Нет, все-таки сумасшедшая.

— Не веришь?

— Ну почему? Верю. Только… разве облака пасут?

Девушка задумчиво посмотрела в глаза Стелику.

— Хочешь, покажу?

Взбираться на гору пришлось долго. Стелла проворно прыгала по камням, Стелик за ней еле поспевал.

Иногда они отдыхали, пили воду из фляги, которую девушка достала из сумки.

— Ты это сама придумала — пасти облака?

— Почему — сама? Этим все время кто-нибудь занимался. Но многие утратили навык. Меня научил дедушка, он тоже в молодости сюда взбирался. А теперь старенький, не может.

— А зачем это нужно-то? Я думал, что облака сами по себе летают…

— Летают. Сами по себе. Но ты представь, что вдруг наступила засуха. Солнце жарит вовсю, сгорают посевы, ручьи пересыхают, колодцы пустеют. Что делать?

— Не знаю.

— Тогда пастух — или пастушка забираются на высокую гору и созывают облака и тучи. Те прилетают, закрывают небо от палящего солнца. Поливают поля дождиком.

— Так твой дедушка — предсказатель погоды?

— Ну… нет, не совсем. Он просто очень болеет за наше королевство. За посевы переживает.

— Агроном, что ли?

Стелла засмеялась.

— Вставай, пошли. Вон вершина уже видна.

Вид с вершины открывался такой, что у Стелика захватило дух.

Королевство лежало как на ладони. Озеро казалось маленькой лужицей. Крыши домов — разноцветной мозаикой. А людей не было заметно вообще.

По другую сторону гор расстилались поля, леса — сплошной зеленый ковер. Красота! Только ради этой панорамы стоило карабкаться так высоко.

Стелла достала из сумки две флейты.

— Вот смотри. Эта, светлая, для облаков. Дуешь в тонкий конец — облака слетаются, в широкий — разбегаются. Это если солнышка долго нет. Темная — для туч. То же самое: тонкий — призываем тучи, широкий — разгоняем. Видишь, небо совсем чистое. Сейчас попробуем позвать облака.

Стелик все еще сомневался. Но девушка, положив темную флейту на землю, поднесла к губам светлую. Стала дуть.

Ни одного звука Стелик не слышал. Только ветер шумел в ушах.

— Видишь, вот и первое облачко!

— Вижу. Но ничего не слышу! Музыка-то твоя где? Или я оглох?

— Не оглох. Просто… эта музыка не для наших ушей. А для облачных!

Стелла продолжила игру на флейте.

Облаков становилось все больше. Они летели с разных сторон, большие, маленькие, на разной высоте.

— Здорово, — прошептал Стелик.

Ему показалось, что он вдруг услышал мелодию флейты, потому что тело его стало мелко-мелко вибрировать, волноваться, к горлу подкатило какое-то незнакомое тонкое чувство, похожее на нежность, и сам он стал невесомым, будто оказался на одном из облаков и плыл сейчас в этом безбрежном голубом океане…

А рядом плыла Стелла, хрупкая, тоже невесомая, светящаяся каким-то особенным светом, и не было на свете никого кроме них двоих…

Но тут мелодия закончилась.

Он потряс головой и опустился с облака на землю.

Сомнение и скептицизм пробудились в его душе.

Вполне могло быть так, что девчонка все выдумала. А облачность и игра на флейте просто совпали.

Вот сейчас он возьмет и выведет ее на чистую воду.

Стелик схватил темную флейту и дунул в узкий конец.

Дунул резко и даже немного зло — посмотрим, мол, как ваша музыка на тучи подействует.

Ветер задул сильнее, порывами, стал холодным, морозным.

Стелла резко повернулась к принцу.

Вырвала у него флейту.

— Рехнулся, да?

Она почти кричала, лицо ее стало злым.

— Нельзя этого делать без специального обучения! Иначе беда!

Стелик тоже разозлился. Сумасшедшая девица. Затащила его на гору, дурит голову какими-то облаками, да кому — ему, принцу Остелиану!

— Убирайся отсюда быстро! — кричала Стелла. — Сейчас же марш вниз!

— Не ори на меня, — сквозь зубы сказал Стелик. — Кто ты такая, чтобы на меня орать? Да окажись на твоем месте любая другая девчонка, она бы… она бы умерла от счастья, потому что…

— Почему же? — холодно спросила девушка.

— Да потому что рядом с ней — я!

Зачем он это сказал? Много раз потом будет он задавать себе этот вопрос. Зачем? Неужели его ослепили мешки писем, признания на заборе и дурацкие статейки?

Стелла отшатнулась. Спокойно сказала:

— Что ж, иди к ней.

— К кому? — опешил парень.

— К любой другой девчонке. Пусть умрет от счастья.

Она что, издевается над ним?! Принц аж задохнулся от гнева.

В этот миг тяжелые градины забарабанили по их плечам.

Пока они препирались, над горой появилась тяжелая черная грозовая туча. Только сейчас они заметили, как темно стало вокруг.

— Бежим! — Стелик опомнился, хватая девушку за руку.

— Беги один, мне нужно исправить твою работу, — ответила она, выдернула руку и толкнула его вниз по тропинке.

А сама вновь заиграла на флейте, на этот раз темной, отчаянно дуя в широкой конец.

Град сменился холодным дождем.

Стелик начал спускаться по тропе, но остановился и обернулся. Он еще некоторое время смотрел на тоненькую девичью фигурку, на то, как она качается от порывов ледяного ветра, как насквозь промокает красная рубашка, как белокурые волосы превращаются в сосульки, и думал: это, должно быть, неимоверно трудно — управлять тучами в ненастную погоду.

Тем временем дождь почти прекратился. Стелик посмотрел на небо. Оно светлело, тучки медленно расползались.

А вот Стеллы на вершине уже не было.

Принц бросился на то место, где она только что стояла. Куда она могла исчезнуть? Он крикнул, позвал ее. Где-то внизу сорвался камень и запрыгал вниз по круче. А вдруг и она упала, как этот камень?

Стелик еще долго бегал, отыскивая тропинку, по которой могла спуститься девушка.

Ну, пожалуйста, думал он, отзовись, покажись. Я только извинюсь перед тобой и уйду, скроюсь, исчезну навсегда. Я дурак, обалдуй, идиот, высокомерный и ничтожный выскочка. Простишь ли ты меня, Стелла?

Спускаясь вниз с тяжелым сердцем, он думал, что она может заболеть, потому что наверняка промерзла до костей. И лишь в этот момент почувствовал, насколько промок и замерз он сам.

Вернувшись в общежитие, он залез в душ, долго стоял под горячими струями и все никак не мог согреться.

Не согрелся он и под тремя одеялами. У принца начался сильнейший жар.

Эд вернулся поздно. Два свидания прошли не совсем гладко и основательно подорвали его силы, и то, что товарищ заболел, он заметил далеко не сразу. Но, услышав с соседней кровати обрывки фраз «погоди, не уходи», «прости меня, я не хотел» и «помнишь, как мы летели на облаке», понял, что товарищ бредит и бросился за лекарем.

— Ну и денек сегодня, — ворчал лекарь, осматривая Стелика. — С утра жара, потом бац — небо потемнело. И вдруг град такой — с кулак.

Он выразительно показал какой.

— Говорят, градом побило много посевов. Король в отчаянии. У нас ведь и так горная страна, полей немного. Придется закупать, наверное. Лишние затраты.

Эд, ничего не понимавший в политике, только кивал. Ему и самому досталось от Стеликовых невест. С первой вроде все нормально было сначала. Но — только обнял, только поцеловать захотел — она в крик. Ее, видите ли, черная туча испугала. Это, мол, дурной знак.

Со второй пришлось весь вечер просидеть в корчме — она твердила, мол, гулять не пойду, дождь, мол, вдруг опять польет, тогда прощай ее макияж и прическа. Вот дура. На что ему сдалась ее прическа? Да пусть она ей подавиться. Кучу денег корчмарю выложил, а она — прическа.

Стелик проболел неделю. Он ничего не знал о гибели посевов. Да они и его не очень интересовали. Он все посылал Эда к озеру, на поиски девушки, худенькой блондинки по имени Стелла. Эд ходил, искал, потом говорил, что нет там никакой Стеллы, и вздыхал:

— Эка тебя, дружище, скрутило.

Но даже когда болезнь отступила, Стелик все равно продолжал ощущать себя больным. Он как будто потерял что-то важное, и не знал, найдет ли когда-нибудь.

К озеру он пришел только один раз.

Стеллы там, конечно, не было. Он подошел к валуну, на котором она тогда сидела.

Возле валуна лежала светлая флейта.

Юноша подобрал ее, вернулся в общежитие, собрал вещи и вывел из гаража мопед.

— Папа! — закричал Стелик, врываясь в тронный зал. — Папа, я тебя очень прошу. Я хочу жениться, как мои старшие братья. Исходя из нужд государства.

Король усмехнулся.

— Это ты из-за «Гласа вопиющего», что ли? Брось, сынок. Мало ли какую ерунду они пишут.

— Не из-за них.

— А, вот что. Извини. Я ведь знал про твою мечту. Завтра же пойдем за мотоциклом. Да?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

Раве мог Стелик сказать, что он уже встретил свою любовь, что потерял ее навсегда и уже никогда-никогда не сможет никого полюбить?

— Я хочу быть нужным государству, — твердо сказал он.

Король подумал.

— Что ж. Ты сам предложил.

Помолвку назначили через месяц.

— Понимаешь, — говорил король, — надо укрепить границы с юга. Нам очень нужен этот союз.

Стелик понимал. Весь месяц он ходил оглушенный, равнодушный ко всему.

Невеста прибыла рано утром.

— Говорят, очень хорошая девушка, — сказала королева. — Тебе наверняка понравится.

Мне все равно, думал Стелик, мне все безразлично.

Когда она вошла в тронный зал, он глядел в окно, из которого были видны вершины гор. Интересно, пробормотал он, на какую гору мы забирались со Стеллой? Вот на эту? Или на ту?

— Отсюда ее не видно, — раздался сзади знакомый голос.

Он резко обернулся. Кровь прилила к его щекам. Ноги стали ватными. Он одновременно и радовался и находился в замешательстве.

На ней было длинное пышное платье. А красная рубашка и джинсы идут ей больше, подумал он.

Но… она — тоже принцесса?! Боже, какой же он идиот!

— Мой дедушка — король Тучвершинии, — просто сказала Стелла. — Я была у него в гостях.

— И он научил тебя пасти облака…

Она кивнула.

Он все смотрел на нее, не в силах поверить, что это она.

— Куда ты пропала тогда? — наконец спросил он.

— Да никуда. Домой уехала. Каникулы-то закончились.

— Да нет. Тогда, на вершине. Ты пропала куда-то. Я тебя искал, искал.

— А, вот что. Там у пастухов есть маленькая пещера. Чтобы в экстренных случаях переодеться и поесть.

Да уж. Тот случай был действительно экстренным.

— Слушай, Стелла. Я хочу тебя попросить. Пообещай мне одну вещь. Пожалуйста.

Она кивнула.

Он хотел сказать — не исчезай больше никогда-никогда. Но сказал другое:

— Обещай, что покажешь мне эту пещеру. А то мало ли что еще случится.

## Проза. Фэнтези. Зима Ольга. Суд чести

Серебром бегут облака низкие, медью стелются поля вересковые, ясным золотом светит солнышко.

Кому — деньги, кому — все сокровища мира. Выбирай, добрый человек!

Вот и выбирают, вот и маются. Неделя Лугнасада в разгаре, а тут такое дело, что ни праздновать сбор урожая, ни радоваться приходу щедрой осени, ни веселиться, славя светлого бога любовью земной, — судить да рядить только.

Солнце печет и печет.

Пять матрон, краса и гордость древних родов, сидят под полотняным навесом. Навес широк, но не шире площади, второй в граде Манчинге. Столица — приют для каждого, само сердце галатских земель. Все гильдии собираются тут, все галаты бывали хоть по разу: домами высокими любовались, по широким улицам гуляли, чудеса столичные разглядывали да дивились укладу…

Даже судья в Манчинге — главный, что решения прочих отменить может.

Барда с площади не гонят, но велят петь потише. Идет суд чести, нельзя не соблюсти его, Лугнасад или не Лугнасад. Потеря доброго имени — для любого галата потеря невосполнимая!

Вот и мой кларсах застрадал, едва услышал, что суд этот — про любовь и сокровища. Выбор, от которого болят головы и у простых рудознатцев, и у королей. Кларсах мой — с характером, лишь моим рукам послушен, тренькает струнами, словно сам вперед подается, гудит, поучаствовать жаждет. Голосит, привлекая внимание судей — не о том вы думаете: не о деньгах, о чувствах речь идет.

Услышат ли судьи? Переменят ли судьбы?

Мое дело не решать, мое дело — усладить слух тех, в чьих руках оказались все три жизни: неназваной жены, не названной женой и ни разу не состоявшегося мужа.

О чести тут судят женщины, на каждой браслетов не счесть, а уж ожерелий янтарных — по два. Головы скоро клониться начнут — не от тяжести камня, так от веса прически, известковой водой поднятой.

Сидят они за круглым столом. Яств на том столе — на добрую свадьбу с запасом. Пирогов — впору вспомнить, что Лугнасад в самом разгаре! Пироги августовские, самые вкусные, начинка зрелая-спелая, щедрая от изобилия, черная, как сама земля. Кажется, нет зимы и не будет никогда, не верится в холода и голод в то время, когда поспевший урожай наполняет амбары и погреба.

Но от зимы никому не уйти, никуда не деться, и подсудимый муж, который еще никому не муж, выступает ее вестником. Вернулся он из тех краев, где только закончилась война. Имя тому мужу — Колман, теперь уже воитель. За время долгого похода превратился он чудесным образом из рядового мечника в благородного всадника. Сын рудокопа, внук рудокопа, а теперь — воин, звание всадника принявший! О таком баллада сама просится на струны, да есть повод интереснее: любовь молодца играет с ним дурную шутку.

И мне играй да играй. Без слов! Велено повеселить достопочтенных, вот я и веселю. Заплатила гильдия гильдии пару монет-колец — не золото, нос не дорос, но и не медь. Ладно, на серебро расщедрились. Да хоть бы слушали меня и мой кларсах!

— Значит, все началось с того, как Орлэйт, дочь князя Мабона, прокричала на площади о своей любви к всаднику Колману?

О, Нарина, самая младшая, голос подала. Не так давно ввели ее в совет женской чести. Важничает. Надеется сразу в самые мудрые попасть, да вот беда: нет-нет, да и засмотрится на безделушки золотые, пироги сытные, ткани дорогие — пусть свой дом полная чаша, на чужое полюбоваться охота. Вот и выходит: не только муж ее балует, но кто решения в свою пользу добивается — тоже. С подарками, подношениями! Спеть бы балладу о жадности, что хуже лихорадки, право слово! От лихорадки помучаешься-помучаешься, и пройдет, ну, или сведет в могилу, а вот жадность запускает когти в сердце раз и навсегда. Правда, у Нарины ум верный — если отринет она мелочное, завидущее, житейское, со временем станет мудрой под стать своему месту.

Пока же самая мудрая тут есть и не даст безобразничать, мое вам певческое слово!

Достопочтенная Финдабайр поправила лейне — казалось бы, платье нижнее, а расшитое богато, дорого, как верхнее! — ухватила крупную розовую виноградину с блюда. Не счесть на пальцах засверкавших колечек из золота. Сама в достатке живет, а носит редко, но тут суд, тут надо выглядеть. И слушать, неплохо было бы слушать. Мой кларсах хочет петь о несправедливости и глупой судьбе, и тут я ему не хозяин! Поклясться бы чем, да есть опасность головой поплатиться, с прошлого раза грозятся снять ее. Ничего, пусть сначала догонят!

Важная птица наша главная судья. Дожевала виноградину, подняла голову, прищурилась, оценивая товарку: явно поразмыслила, не рановато ли место в совете Нарине досталось. Муж Нарины — соляных копей владелец, вот и балует жену, да проку в этом?

— И чем слушала? Хороший человек всадник Колман. Всякая готова ему о своей любви прокричать. Да только не должно одному мужу иметь двух жен.

Глаза у Финдабайр внимательные, а уши — и того более. Мудрая жена в возрасте, однако проницательнее ее еще поискать — днем с огнем не найти!

— Одновременно, может, и сложновато будет, — фыркнула бесстыжая Нарина. Подбоченилась, словно все о жизни знает. — А через раз — вполне!

Богатая жена иногда такую чушь бесподобную скажет, что впору ей приплачивать. Мысли песенные сразу так и роятся, домыслы, о чем хотела сказать да о чем умолчала, о чем говорит мужу регулярно и о чем — через раз…

— Не дикие мы, чтобы… — вздохнула Финдабайр, да перебили ее. Никакого уважения к старшим! Хоть и равны все на совете, а поди же ты!

— О чем думала эта особа? — это Делма. Блюдет мораль всех, кроме себя.

— О браке, не иначе! — Кали, добрая подруга Делмы, подпевает товарке так, что я, бард вольный, обзавидовался весь.

А вот Мюренн вечно волнуется, будто вправду была рождена морем, как утверждает ее имя.

— Пусть неравный, без добра от родителей, но все же был бы брак! Лучше, чем лугнасадный!

Лугнасадный брак — от праздника до праздника милого друга узнать как мужа. Хороший обычай, что тут скажешь. Прокричали на площади Манчинга о любви, поклонились горожанам — и женаты. Страсти как раз на год и хватает, а что дальше — скажет лишь еще один Лугнасад.

Наш, правда, пока лишь путает всех!

А уж неравный брак… Кому понравится ни права на детей не иметь, ни доли в доме? Хуже рабыни, ей-Луг. Ее хозяин хоть кормить обязан. Не такой участи Колман хотел для любимой.

— Нашла бы судью по дороге, и дело с концом… — спокойная Таллия не любит споров, советует разумно, но решения ей лучше не доверять. Словно из нитей ковер плетет, а не души складывает.

— Матери с отцом поклониться Колман хотел! — снова Мюррен вспомнила о традициях.

— Пусть год с одной поживет, а уж потом!.. — Нарина вряд ли бы согласилась на такое сама, но советовать…

Всполошились, захлопали «крыльями», точно куры. Трудно подобрать мелодию для курятника, кларсах гудит сам, вымывая разъярившихся хохлаток из моря страстей. Трудно ему, трудно мне, но если не успокоить суд, то конец у жизненной баллады будет печальным.

Ох, точно порвется струна на кларсахе!

Всему виной, конечно, любовь. Всякий раз, когда дело доходит до суда чести, виновата любовь! Мужчины к женщине, женщины к привилегиям, мужчины к недоступности, женщины к чужим деньгам да к месту видному… Любовь многолика, а вот струн на кларсахе не так уж много! Дотянешь ли, верный друг? Надо, надо дотянуть, чую, суду чести без нас не разобраться, а помочь рассказать о чужой душе лучше прочего может музыка.

Не гуди, не гуди струнами, давай напомним воинственным матронам, отчего весь сыр-бор. Эта особа, которую Колман привез из похода, вроде как не под стать ему, видному всаднику, — сирота и вдобавок по-своему, не по-галатски красива! Кости ей все перемыли, косы золотистые пересчитали, глаза ярко-синие чуть не выцарапали.

И хоть Агна — галатка по крови, но лишь наполовину, по отцу. Обычаев местных не знает, поехала за Колманом куда повез. Такое, конечно, лишь от большого чувства делается. Ну, или от большой глупости.

А что женой ее Колман сделать хотел, так в том я уверен. Был я там и видел, как Колман на свою Агну смотрел. Наверняка собрался все порядком обставить, в дом привести родительский, матери-отцу в ноги пасть…

И как во всякой приличной балладе, тут возникло… обстоятельство. Нет, как женятся толком — сложу!

Орлэйт, княжеская дочка, не зная ни в чем удержу, выскочила, о любви затараторила. На всю площадь! Разглядывала не Колмана вовсе, а подпругу, стремена золотые, парчу и бархат наряда! Обмер тогда Колман, бывалый воин, в два слова взбалмошной девой обезоруженный, оглянулся на Агну свою и ни слова не молвил ни одной, ни другой. Рта с тех пор и не раскрывал вовсе, опасаясь любым словом ответ Орлэйт подарить — галаты не услышат, но боги… и барды — от нашего брата ничего не скроешь!

Так Колман дома и сидит, в одном лице тюремщик, заключенный и самый строгий судья себе. Думаю, нет хулы, которую он еще бы на себя не примерил. Ибо оскорбление есть — на откровенно и принародно высказанную любовь не ответить законным браком. Уж каким — не так важно, тут мужчине решать, а женщине смиряться. Однако Колман промолчал. Нет брака, нет жены и нет выхода.

Видят старые боги: каждый кует свое счастье. А что делать, ежели от рождения не кузнец — воин?

Агна его от двери не отходит, глаза все выплакала, так дела никому нет. Сиротина приблудная, хотя и всадником-воином привезенная, но не жена ему, не жена! На весь Манчинг слухи расцвели, разошлись, разбежались волнами, будто бы Колман и вовсе без языка приехал. И Агне тревога — чтобы выпутаться из тисков долга, может ее суженый взаправду язык себе оттяпать! Да как бы кровью не истек!

Плачет по ним мой кларсах. Увела Агну мать Колмана в дом гостевой, Орлэйт подошедшей велела в дом идти. Выставил княжну Колман, засов заложил и вовсе никого видеть не хочет, продолжает со всем Манчингом спорить! Молча — но спорить! Шушукаются по углам — что еще надо, как не признание родителей? Почтенная матушка Колмана тоже устала быть женой рудокопа, хочет стать матерью богатого всадника и супруга княжны, ничего зазорного тут нет…

Ох, не подведи, мой кларсах. Не волшебная ты арфа, чтобы петь о великой любви, но все же не зря учили меня лучшие мастера. А уж сколько мы с тобой вместе баллад сказывали, сколько дорог миновали — без счету…

Поведай, мой кларсах, что есть любовь истинная, любовь бескорыстная, любовь, не ждущая награды. Вздымайся волнами синей реки, лейся пением птичьим, умирай и воскресай, как сама жизнь. Ведь поднимались перед нами и расступались толпы, смолкали гневные крики, стоило завести мотив стародавний о любви непреложной, непререкаемой, единственно правой в любом споре…

Притихли женщины.

А затем зашептались меж собой, вспомнили, что они судьи, остепенились, перестали тратить время на жаркие споры, задумались. Отправили гонца — и вот уже перед ними две женщины. Одна, золотоволоса и голубоглаза, Агна привезенная, опустила голову повинно.

Безумная, готова за чувства виниться! Как есть — или от любви огромной, или от глупости, что иногда в одно сходится!

Другая теребит косу ярко-рыжую, зеленым колдовским глазом на всех косит, словно на Колмана уже права получила. Орлэйт, истинная галатка по крови и обычаю, по княжескому сословию, расшитому пояску да дорогим сапожкам!

Достопочтенная Финдабайр окинула взглядом обеих и начала вопросы задавать в первую голову для Орлэйт. Отчего так пылко о чувствах выкрикнула, да почему сейчас — чего ждала? Да знал ли избранник, что княжна к нему сердечную слабость питает?

Орлэйт на все в ответ:

— Люблю я его!

— А говорил ли он тебе слова любви перед походом, раз ты ждала его так? — прищурилась Финдабайр.

Кларсах поет под руками в восхищении. Уж не дети — внуки выросли, а она все хороша собой. Умом-разумом всех затмевает.

— Говорить не говорил, но подарил кольцо! — Орлэйт вытягивает руку, все ахают. — Мой он! Не отдам этой! — взглядом сверкает, добавь чародейства — так жгла бы не хуже друидов.

Кольцо семейное, приметное, зеленым огоньком играет. Недаром говорят: род Колмана имеет власть над серебром, железом и камнем.

— Чем ты, Агна, докажешь свои права на всадника Колмана?

— Нет у меня на него никаких прав. Люблю я его! Это не право, это связь, то есть мой народ верит, что это связь…

Народ под навесами возроптал: мало ей на всадника притязать, еще и своими дикими обычаями тут объясняться вздумала! Галаты — народ просвещенный! Все по закону от века в век совершается!

Теперь Нарина головой качает, Мюррен сверкает глазами: не то сочувствует, не то волнуется. Кали и Делма шушукаются недовольно, но без слова старшей не вступают. Всем ясно, что Финдабайр еще не закончила. И точно — вот, повела рукой.

— В твоем праве, может быть, не только слово? Может, он был тем, кому ты не только любовь вручила, но и девичество отдала?

Покраснела Агна летним рассветом, потупилась и закивала.

— Сколько мне еще ждать? — вскинулась, притопнула ножкой княжна. — Да кому нужна эта снулая рыба? Ее до сих пор никто не хотел! Невелика заслуга — замарашкой казаться да на всадника вешаться! И куда мой Колман смотрел? — хлопнула Орлэйт руками по бедрам.

Кларсах в руках негодующе дрогнул, чуть струну себе не порвал.

— Довольно, — приказала Финдабайр, и все утихли. — Как глава совета чести я в сложном положении. Равные права вы имеете на одного мужчину. Наше право — в решении дела миром или войной.

Помолчала Финдабайр, и даже я опустил кларсах.

— Кто получит всадника Колмана, тот получит лишь Колмана, просто Колмана. Только его. Другая, выбравшая отступные, получит все, что «просто Колман» имеет, что он бережет и считает достойным сохранить пуще собственной жизни. Брак будет законен и равен.

— Так она получит все наши деньги? — возмутилась Орлэйт.

О-хо-хо! Княжеская дочка, а туда же!

— Она уже его деньги посчитала, — не удержалась Нарина. — Видно, от большой любви.

— Не могу я Колмана всего лишить, — подала голос Агна. — Я отказываюсь…

Глаза опустила, голос подрагивает, видно, она своего Колмана от сердца целиком отрывает, но не может и заставлять его, прославленного воителя, окунуться в нужду…

— Я отказываюсь от спора!

— Подожди ты, девочка, — неожиданно мягко сказала Финдабайр. — Орлэйт, ты признаешь своим кольцо Колмана?

— Да, признаю! — дернула подбородком та. — И хочу сказать…

— Пока я прошу всех помолчать, — все так же мягко вымолвила Финдабайр, но ее и, правда, послушали все. — Скажи мне правду, Орлэйт, как ты получила это кольцо? Или навсегда лишишься речи!

Ох, правду молвят, были друидки в роду у Финдайбар. Ибо стемнело небо, нависли тучи… Все знают слова об истинной правде — нельзя солгать прилюдно на площади. Себя и свой род проклянешь, счастья лишишь. Было такое не единожды.

А Орлэйт, ухватив себя за горло, проговорила сдавленно:

— Письмо. Он послал мне письмо, — и добавила чуть не плача: — Родителей пугать не хотел, вот и выслал кольцо перед боем.

— Отчего именно тебе? — и тучи будто бы прямо над Орлэйт сгущаются.

Кларсах песню тянет тоскливую: жаль молодой жизни, если сама себя сейчас неверным ответом загубит!

— Знал, что не украду, на богатство не посягну, своего в достатке! Не вернется — матери его передам!

— А словами какими выразился?

— «Сохрани все, что я имею»!

— Дорогая Орлэйт, — мягко начала Финдабайр и холодно улыбнулась. — Ты и без брака уже получила все, на что посягала! Сохрани за собой «все, что имеет просто Колман» и уходи прочь с глаз моих. Агна, отныне решением суда чести ты жена всаднику законная и равная. Дети твои будут принадлежать роду мужа, ты будешь владеть половиной его имущества. Суд чести согласен?

Закивали высокородные дамы, переглянулись. Кали подумывала что-то сказать, да тут кларсах выдал протяжную ноту, после которой никому возражать не захотелось. С опаской поглядела Кали на Финдабайр, кивнула товаркам, и все хором опустили в согласии головы!

Суеверный страх перед старшей судьей — и Орлэйт бежит с площади, размазывая по лицу злые слезы, Агна торопится к дому мужа, теперь мужа законного — можно сочинять балладу!

Прочие почтенные дамы поднимаются из-за стола, выходят, переглядываются, пытаясь решить про себя: магия то была, чародейство друидское или иное — проявление особенного дара Финдабайр разрешать споры? Качают головами с высокими огненными прическами, поправляют жесткие прядки, перебирают браслеты, гладят медовый янтарь…

Спросить никто так и не решился. Жаль, для баллады было бы интересно. Для баллады, правда, можно и самому придумать, а в жизни…

Куда проще счесть увиденный выход следствием тайного зрения друидов, чем — вчерашнего посещения Колмана. Говорить всадник пока не может, да вот беда для Орлэйт — пишет весьма бойко!

Кабы не Финдабайр, не ее вопросы, не заносчивость Орлэйт, могли бы люди разгадку попроще найти, под самым носом. И ты, мой кларсах, помог им пройти мимо.

Серебром бегут облака низкие, медью стелются поля вересковые, ясным золотом светит солнышко. Кому деньги, кому — все сокровища мира. Во славу богам и по чести людской — выбирай, добрый человек!

## Проза. Фэнтези. Берман Евгений. Правитель

Город жил. Просторная площадь у ратуши кишела народом. Подвыпившие гуляки, знатные дамы в сопровождении слуг или расфранченных кавалеров, ребятишки с чумазыми мордахами и в драных рубашонках чуть ниже пупа, уличные торговцы с тележками, наперебой расхваливающие свой товар… На углу небольшая толпа собралась вокруг певца, под аккомпанемент расстроенной арфы надрывно исполняющего длиннейшую балладу о какой-то бесконечно давней, беспредельно славной и безудержно кровавой битве.

Гарту было не до певца и его баллады. Тяжело дыша, он опустился на землю. Сил не осталось совсем. Последнюю горбушку хлеба, высохшую и наполовину покрытую плесенью, он съел четыре дня назад, размочив в воде лесного ручья. Можно было попытаться стащить что-нибудь съестное с телеги того крестьянина, что вёз сегодня свой товар на рынок, но Гарт не решился. Убежать бы всё равно не вышло, голод и скитания вымотали его подчистую. А черепа на кольях у городской стены говорили сами за себя — тут с преступниками не церемонятся. Одна голова была совсем свежей, вороны даже ещё не успели выклевать ей глаза. Проваливаясь в забытьё, Гарт на краткий миг позавидовал тому бедняге, которому она принадлежала: по крайней мере, он теперь избавлен и от голода, и от холода, и от усталости...

— Эй, приятель! — Нависший над ним стражник, здоровенный детина с алебардой, улыбался, как будто в самом деле был рад встрече. — Ты, сдаётся мне, нездешний? Пойдём-ка со мной.

Сопротивляться или бежать не было никакого желания. Ну подумаешь, посадят в колодки за бродяжничество. Или, ещё лучше того, отправят в темницу, на хлеб и воду. «Хоть отъемся немного и сил наберусь», — подумал Гарт. И покорно поплёлся вслед за стражником, стараясь, где можно, держаться за стены домов, чтобы не упасть.

Привратники ратуши без лишних слов пропустили их внутрь. Но вместо того, чтобы вести Гарта в подвал, стражник зачем-то направился в дальний конец коридора. Зайдя в караулку, он крикнул двум других стражникам, что азартно дулись в кости:

— Эй, недоумки! От обеда чего осталось? Во, видите, кого отловил. Чужестранец, всё как положено. Покормить надо бы, а то ещё хлопнется в обморок перед всем магистратом.

Перед магистратом? Гарт ничего не мог понять. Он что, важная птица какая-то, чтоб ради него созывали магистрат?

— Сам ты недоумок, — откликнулся один из игроков. — Гляди, Тим, как свезло этому засранцу! Заработал-таки свои десять золотых, ещё, небось, и повысят теперь, будет над нами начальником.

— Не болтай, Грон. Лучше подвинься и дай человеку сесть. Видишь, еле на ногах держится.

Гарт не верил собственным ушам. За кого они его принимают? Но думать не хотелось. Миска с густой овощной похлёбкой, в которой даже плавали куски чего-то похожего на мясо, и краюха свежего, почти тёплого хлеба заставили его забыть обо всём. А потом его сразу сморил сон.

— Просыпайся, приятель, — тот самый стражник, который привёл Гарта сюда, тряс его за плечо, в другой руке держа какую-то одежду. — Давай, снимай свои лохмотья — не вести ж тебя к магистрату в таком виде. Должно тебе подойти, ты ростом как раз с моего старшего. И пошевелись, золотопузые уже собираются наверху.

Он по-прежнему ничего не понимал, но счёл за благо не спорить. Переоделся, натянул разношенные, чуть великоватые, но ещё крепкие кожаные башмаки, и пошёл вслед за стражником по широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж.

Войдя в зал заседаний, Гарт ошеломлённо застыл, обводя взглядом витражные окна, громадные портреты каких-то знатных горожан, висевшие по обе стороны на стенах, холёные лица людей в одинаковых жилетах из золотого атласа, что сидели за столом и смотрели прямо на него. Стражник мягко, но уверенно подтолкнул его вперёд и закрыл дверь снаружи.

— Ваше имя, уважаемый? — голос старичка, сидевшего во главе стола, вывел Гарта из оцепенения.

— Гарт… Гарт из Малых Вод, если угодно господину...

— Были ли вы когда-либо ранее в нашем городе? Имеете ли здесь друзей, знакомых либо родственников?

— Нет… нет, никогда прежде. Клянусь вам, я не замышлял ничего дурного, просто устал в пути и прилёг отдохнуть...

— Успокойтесь, почтенный э-э… Гарт, никто вас ни в чём не обвиняет. Видите ли, нам крайне необходима ваша помощь. Нашему городу нужен правитель. И вы как нельзя лучше подходите на эту роль.

От изумления Гарт застыл с раскрытым ртом. А старичок между тем продолжал.

— Видите ли, главная беда любой власти — это мздоимство и кумовство. Стоит кому-то заполучить важный чин, как многочисленная родня и приятели начинают его осаждать с просьбами, от которых невозможно отбиться. Того пристрой на тёплое местечко, этому помоги, того защити… Наш славный город в прошлом жестоко страдал от этой напасти, пока одному из наших мудрых предшественников не пришла в голову простая мысль: нужно, чтобы городом правил человек, не имеющий в нём ни друзей, ни родственников. То есть пришлый. Чужак. Понимаете.

Гарт молча кивнул — слова застряли у него в горле. Старик откашлялся и продолжил.

— Разумеется, любой чужак, проведя какое-то время в нашем городе, обрастает связями и знакомствами, словно рыбацкая лодка ракушками. Поэтому необходимо эм-м… постоянное обновление кадров. Как гласит наш девиз: «Новый — всегда самый лучший». Поэтому через год мы э-э… торжественно прощаемся с прежним градоправителем и находим нового. На этот раз такая честь выпала вам.

Старичок показал рукой на ближайший ко входу портрет. На нём был изображён широкоплечий чернявый мужчина с большим мясистым носом и густыми сросшимися бровями. Лицо его показалось Гарту чем-то неуловимо знакомым. Как будто они раньше виделись… но где?

— Это наш предыдущий правитель, Торрен из Козьего Холма. При нём город процветал. Мы простились с ним буквально на днях, но нового градоправителя найти никак не удавалось. И вот… такая удача. Достопочтенный Гарт, будьте так добры, подойдите сюда. Положите руку вот на этот фолиант и повторяйте за мной слова присяги.

У Гарта внезапно закружилась голова, перед глазами всё поплыло. Чтобы не упасть, он схватился за угол стола. Его заботливо поддержали с двух сторон и подвели к возвышению в конце зала. Дальше всё было словно в тумане. Он повторял за старичком какие-то фразы, не вдумываясь в их смысл, а в голове вертелось одно: «Это сон. Я сплю. Это сон...» Лишь когда на его плечи опустилась тяжёлая соболья мантия и весь магистрат дружно разразился громовым возгласом «Градоправителю Гарту — ура!», к нему наконец вернулось чувство реальности.

— Наш секретарь, Мерль, введёт вас в курс дел, — старичок указал на тощего, словно циркуль, юношу. — Вы можете рассчитывать на нашу полную поддержку и бескорыстную помощь в любых вопросах. Но это потом. А сейчас Мерль покажет ваши апартаменты. Вам необходимо отдохнуть и набраться сил, поэтому не смеем более беспокоить вас своим присутствием. Примите уверения в совершеннейшем нашем почтении и преданности.

Они уходили по одному, целуя ему руку и раскланиваясь, а он всё кивал в ответ, словно китайский болванчик из лавки старьевщика. Наконец зал опустел. Когда Гарт вслед за секретарём двинулся к выходу, взгляд его на мгновение задержался на портрете предшественника. Торрен из Козьего Холма смотрел сурово, решительно и уверенно. Совсем не так, как та носатая голова со сросшимися чёрными бровями, что торчала на колу у городской стены.

## Поэзия

Арман Илинар

Благословите

В аллеях сонных тихо, пусто…

Лишь только листья шелестят.

И пусть раскрасила искусно

Старушка-осень свой наряд —

Лишь грусть гуляет в парке старом,

В листве вальсируя слегка.

Вдруг на скамейке вижу пару —

В его руке её рука…

Не осень ли сама? Похоже…

А с ней дух парка. Бросил взгляд…

Нет, осень будет помоложе.

А это — люди. Пусть сидят.

Иду вперёд, спешу — свиданье!

Как мог поддаться я тоске?

В душе моей одно желанье —

Глаза в глаза, рука в руке…

Рука в руке?.. Я видел это.

И только что… пошли со мной!

Нет-нет, совсем не за советом,

Ведь каждый жив своей судьбой.

У нас с тобой весна, цветенье,

Но чтобы уж наверняка…

Пред ними преклоним колени:

«Благословите. На века»…

Судьба найдёт

Цыганка Золушке гадала:

— Терпеть тебе осталось мало,

Поверь мне, милая девица,

Ты будешь на балу у принца,

Тебе поможет в этом фея,

Волшебной палочкой владея,

Даст шанс судьбе твоей свершиться,

Она большая мастерица!

Одета будешь, как принцесса!

— А дальше что? Как интересно!

— Ты туфлю потеряешь с ножки…

Видать, что велика немножко.

И принц тебя по ней отыщет

Среди девиц — их будут тыщи!

Сбылось! И бал, и принц — вот счастье!

Но… всё пропало в одночасье…

Лишь только в пляс пустились ножки,

От туфелек остались крошки…

Хрусталь так хрупок, да и нежен —

Итог такой был неизбежен.

Не плачьте! Берегите сердце!

Куда же от судьбы им деться?

И принц совсем не глуп, к тому же.

Смотреть на ноги? Больно нужно!

Лицо на что? Для опознанья!

Так что исполнилось гаданье.

М.Роллман

Соло на саксофоне у излома пути

Выходил путник на серебряную в предрассветной росе дорогу,

перебрасывая через плечо сумку, бережно нес в руках футляр;

истрепанный в сотнях сотен походов, прошедший множество переходов —

верный друг его одиночества, свидетель жизненных передряг,

он впадал в настороженную дрему, покачиваясь на коленях путника,

когда тот плыл на корабле, трясся в автобусе или случайном авто,

хозяин которого — без предрассудков, а взял попутчика, чтоб в дороге не уснуть

и добраться до вечера, зажигающего звезды над родным домом

в уютном провинциальном городке на запад от первой звезды.

И он вез, этот насквозь домашний мужчина, одинокого путника

с его странным футляром, таящим истории долгих скитаний

на восток от последней звезды и на запад от дома,

что стоит у реки, у реки чьего-то детства и юности,

забытых в песчано-асфальтово-пыльном плетении вечных дорог,

которым не видно конца, как не видно, что там — на восток от последней звезды,

той, что увидит когда-то каждый, кем бы он ни был и как бы ни жил;

все мы едины и равно одни, когда обрывается путь, и когда замирают звуки.

Вот и приехали, — мягко, заботливо притормозив, сообщает водитель;

его домашнее лицо светится радостью и добродушием —

он из тех, что привыкли распахивать миру объятья, и в ответ получать лишь добро.

Счастливец! — удивился про себя путник, не привыкший к подаркам судьбы;

прижимая к груди футляр, выбрался на дорогу и проводил взглядом

скрывающийся в пыльной послеполуденной дали автомобиль.

Присев на дорогу, улыбнулся своим мыслям и, нежно погладив,

открыл потрепанный футляр. Сверкнул металл на солнце, полились звуки —

неспешно, горько, светло — как молитва, как последнее причастие,

как шум реки, что течет у старого дома, на восток от последней звезды.

## Проза. Сказка. Михалевская Анна. Чет-нечет и пусть ему повезет!

На сей раз Вьюн попался. Нутром чуял, что попался. А нутро его никогда не обманывало. И дернула же нелегкая ввязаться в спор с Шелудивым! Стащить бутыль вина из графского погреба — это вам не кошель на рынке срезать! Его сиятельство воров на дух не переносил и не стеснялся показательных казней. Ходили слухи, что и на Дно сослать мог, если крепко разгневается.

Шпоры на сапогах стражи все громче бряцали о брусчатку. «Даже седлать коней не стали», — с обидой подумал Вьюн. Решили, мол, не туз козырный, и его карта уже бита.

Их правда. От ослепительно-белого графского дворца Вьюн далеко не успел убежать — взлетел по лестнице, соединяющей площадь у гавани с ремесленными кварталами, свернул в лабиринт переулков. В обычное время запруженный тележками ремесленников, сейчас квартал пустовал. Оно и понятно — кто же из добропорядочных горожан станет разгуливать по Либону на третий день Сотворения.

Вьюн обогнул дом с нарядными резными ставнями и побежал в конец длинного тупика. Давным-давно он проделал в глухой стене тайный лаз, который частенько потом выручал.

Проклятье! Вьюн уперся носом в свежую кладку. Кто-то замуровал ход. И он даже знал — кто. Шторм бы побрал Шелудивого!

Вьюн нащупал под надетым на голое тело камзолом высохшую лапку ящерицы, приложил к губам. Святая трехвостка, помоги! Поудобнее примостил бутыль за пазухой, поправил перевязь с виуэлой.

Как только стражники схватят Вьюна, вся его прыть мурене под хвост. Против алебард, подземелий смертников и топора палача у него нет в запасе финтов. Надо решаться сейчас.

«Чет-нечет, и пусть мне повезет!» — вертелась на языке любимая присказка предателя Шелудивого.

Вьюн бегом вернулся к нарядному дому, подобрал камешек, бросил в ставню. Створка дрогнула, Вьюн упал на одно колено, выхватил виуэлу и со всем чувством, на какое был способен, запел:

Все знаешь ты, ничего ты не знаешь,

Потерян, слаб и устал.

Надежда уйдет, и снова ты станешь

Искать, где ее потерял.

Тропа, проложенная другими —

На душе твоей пыль и прах…

Но хочешь ли ты написать свое имя,

Имя — на облаках?[1]

Мелькнули бычьи колеты стражников, блеснули алебарды.

Сейчас все зависит от хозяйки: прогонит, или улыбнется. Если повезет, его примут за бродячего менестреля и...

— Проваливай! Ишь, разгулялось муреново отродье в проклятые дни! — в окне появилась толстуха-служанка в посеревшем от пыли чепце и замахнулась ночным горшком.

Вьюн едва успел отпрыгнуть, почему-то больше всего переживая, как бы уберечь от помоев инструмент.

Под ноги выкатилась большая, с ладонь, ракушка, нос башмака запнулся, Вьюн понял, что падает, и повыше поднял руку с виуэлой.

Перед ним, как во сне, зависли торжествующие лица стражников.

И мир стремительно начал гаснуть.

***

Сначала был вечный океан — без земли, солнца и луны.

В океане жил гигантский моллюск-ммири. Его ракушка закручивалась в спираль, и чем дольше жил моллюск, тем больше витков становилось у раковины. Однажды ракушку увидел Оан — человек, сотканный из звездной пыли. Он захотел проникнуть внутрь раковины, но не смог найти щели. И тогда Оан собрал весь жар звезд, что был в нем, опалил моллюска дыханием, и ракушка открылась.

Оану понравилось плавать в красивой раковине, но там оказалось темно и тесно. Сколько человек ни пытался раздвинуть стенки ракушки, у него ничего не получилось. От усталости он заснул и видел сны о прекрасном мире, а когда проснулся и пошарил рукой возле себя, нашел огненную ящерицу-трехвостку гвэрэ...

***

Сказки матери из далекого детства… Такие не услышишь от храмовников обители Великой ракушки. Те лишь твердят, что надо любить ракушку и бояться Сотворения — каждое может стать погибелью мира.

Вьюн поморщился, приготовившись к вони помоев, но ощутил лишь жаркое дыхание суховея. Открыл глаза, потер ушибленный бок. Поднялся.

Кругом жухлая трава, потрескавшаяся земля густо усеяна крупными осколками раковин. Ни деревца, ни захудалого домишки, ни одинокого путника. Ремесленный квартал Либона, разъяренная стража, неприветливая служанка — все будто сгинуло в вечном океане.

Неизвестно, что хуже — графский гнев, или эта похожая на дно высохшего моря пустошь...

Святая трехвостка, да он и правда на Дне!

Вьюну стало нечем дышать, будто толща невидимых морских вод придавила его всей своей мощью. Захотелось во что бы то ни стало вырваться из ловушки. И он побежал, не разбирая дороги...

Силы быстро закончились, и Вьюн, тяжело дыша, упал на колени.

В Либоне о Дне помалкивали. Как туда добраться, ни один трактирщик не расскажет. Идти ли на восток, в пустыню, плыть морем на юг к темнокожим аврам, или на запад — через океан к островитянам. Искать ли его на земле, или в призрачном нижнем мире Великой ракушки… Оттуда не возвращались. По крайней мере, о таких не знали.

Вьюн поправил перчатку на правой руке, сплюнул. Провел языком по нёбу — зубы на месте, значит, стражники бить не стали. И за что ему такая честь?

Из-под прохудившегося башмака выскочила трехвостка — не гвэрэ, конечно, обычная ящерка. За ней шмыгнули еще две, недовольно потряхивая хвостами-трещотками.

Как же он сюда попал, начал гадать Вьюн. Неужели графская стража выбросила бесчувственного с повозки? Но не ради ж мелкого воришки тащились они на край света. Вьюн хлопнул себя по бокам — да и бутыль вина на месте.

Он вспомнил выскользнувшую под ноги ракушку и странное ощущение — будто летел сквозь перламутровый тоннель. Нет, не летел. Падал. Все ниже и ниже...

В неделю Сотворения что угодно приключиться может. Люд по домам сидит, да с закрытыми ставнями. Если кто и выходит за порог — по крайней нужде или из глупого любопытства. Но его, удачливого вора по кличке Вьюн, гнала не нужда — мечта. Когда-то давно, выброшенный на улицу, он поклялся, что найдет самую большую в мире драгоценность. Понадобится — украдет, заберет силой, но из рук не выпустит. Знал, что однажды ему повезет. И старался не упускать шанса.

Ждать нечего — завтрашний день может сдать не лучшую карту. Если люди не сумеют угодить Великой ракушке, после проклятых дней жизнь станет невыносимой. Какой была в первые десять лет Вьюна — непрестанный пронизывающий ветер то приносил в Либон лютый холод и мор, то гнал гигантские волны на город, то мучил его нищетой и голодом.

Но и Сотворение не щадило никого. У пристани, да в бедных рыбацких кварталах нет-нет и попадались выкрученные судорогой тела: частью плоть, а частью — покрытые перламутровой коростой иссушенные кости. Или россыпи черного жемчуга — крупного, со спелое яблоко величиной и с уродливыми наростами. Жемчуг не подбирали, брезговали. А уж обглоданных трехвостками мертвецов и вовсе было не сосчитать. В проклятые дни ящерицы лезли из всех щелей и становились очень опасны.

Вьюн огляделся, прищурился, прикрыл ладонью глаза от солнца.

Он слыл одиночкой, ни с кем не делил ни кров, ни дело. Но рядом сновали люди. Те, кого можно ограбить, надуть, обыграть в кости. А теперь в чистом поле — да без дорог, без следов от телег и карет, без привычного гомона торговцев и рабочего люда в гавани — Вьюн растерялся.

Он нащупал за спиной виуэлу, перебросил вперед и только успел провести раз по струнам, как услышал стон.

В другое время убежал бы от беды подальше. Но сейчас любопытство пересилило.

— Кш, — Вьюн замахнулся на стайку ящериц, те бросились врассыпную, загремели трещотками.

В траве лежала молодая девушка. Простоволосая, в льняной невыкрашенной юбке, рубашке без кружев, в деревянных башмаках. Кошеля на поясе нет, украшений тоже, привычно отметил детали Вьюн. Лицо девушки то краснело, то становилось чуть ли не прозрачным, на открытом плече появлялись похожие на ожоги пятна и тут же сходили.

Девчонка, небось, хворая — хлопот с ней не оберешься, а проку никакого.

Вьюн передернул плечами. Побыстрее бы отсюда выбраться. Он развернулся и побрел восвояси, сминая чахлый ковыль.

В спину ударил новый протяжный стон.

Он остановился. Десять лет назад девятилетний мальчик Каэтано нашел окоченевшее тело матери под соседским забором. Ей мог кто-то помочь, но поскупился на хворост для печи и корку хлеба. Мать возвращалась к сыну с пустыми руками — если не считать судорожно стиснутую высохшую лапку трехвостки, ее талисман.

Вьюн скрипнул зубами. Глянул на незнакомку еще раз. Руки чистые, пальцы розовые, без синюшного отлива, да и черных пузыристых наростов нет — мора бояться нечего.

Девчонку надо просто отвести домой. Поможет ей, и дело с концом.

Он осторожно подошел к девушке. Та металась на траве, будто хотела вырваться из какой-то невидимой сети. Почувствовав его приближение, села, распахнула темно-синие, как штормовое море, глаза, недоверчиво глянула на Вьюна.

«Сейчас прогонит», — с облегчением подумал он. Но раз встретил живую душу, не грех и парой слов перекинуться.

— Эй, дона, куда путь-то держим?

Девушка мотнула головой, отпрянула от Вьюна.

— Заплутала что ль?

Обескураженный холодным приемом, Вьюн забыл о желании побыстрее сбежать и придвинулся поближе. Хотел притронуться к плечу девушки, но та остановила его руку.

— Беда… беда… — слова падали, как капли дождя в море, растворяясь в толще воды и оставляя после себя звенящую пустоту.

— Какая беда, где?

Незнакомка лишь жадно глотала воздух, будто выброшенная на берег рыба.

Вьюн тряхнул девушку, пытаясь привести ее в чувство. Та вскрикнула, и он с ужасом увидел, как волосы незнакомки осьминожьими щупальцами принялись оплетаться вокруг его запястий.

Он отступил, щупальца безвольно повисли и снова стали светлыми прядями.

Показалось? Или это Дно играет с ним злую шутку? Святая трехвостка, почему он сразу не ушел! Вьюн досадливо поморщился.

— Быстрее, идем! — Незнакомка оживилась, потянула за собой.

— Погоди, звать тебя как?

Девушка не ответила, пожала плечами, будто и ей было невдомек, как могла забыть свое имя.

Пятно ожога на плече расползлось и напомнило очертание острова. Похожий он видел на старинной карте, обнаруженной под соломенной подстилкой матери. Дело было прошлой луной, Вьюн всю ночь корпел — дорисовывал на обрывке кожи сундуки с сокровищами. Наутро, чуть не поплатившись головой, выменял карту несуществующих кладов у флибустьеров на виуэлу. Как сумел удрать из тесного трюма пиратской шебеки — сам толком не понял.

Вьюн смерил незнакомку взглядом: полоумная, что с нее взять. Но не оставлять же одну посреди пустоши. Доведет до ближайшей деревни, сбросит камень с души, заодно и дорогу в Либон выведает. Если она вообще существует...

Он поддержал девушку — та была слишком слаба, все норовила запутаться в зарослях чертополоха и ненароком упасть — и повел наугад сквозь высохшие поля.

Чет-нечет. И пусть ему повезет!

***

Сколько Оан ни пытался раздвинуть стенки ракушки, у него ничего не получилось. От усталости он заснул и видел сны о прекрасном мире, а когда проснулся и пошарил рукой возле себя, нашел огненную ящерицу-трехвостку гвэрэ.

Гвэрэ вырвалась из рук Оана и принялась оббегать внутреннюю стенку раковины моллюска. От этого ракушка стала расти — и верхний свод раковины превратился в небо.

Оан дунул на небо, и там зажглись звезды.

Хоть гвэрэ и помогла Оану, она потеряла два своих хвоста и замертво упала к ногам человека. Но он оживил ящерицу и поместил на восток, превратив в солнце.

***

Солнце подожгло травы на горизонте и провалилось в карман степи.

В синем сумеречном воздухе вспыхивали блестящие белые всполохи, будто сквозь гигантские надрезы проступал перламутровый небесный свод. Вьюн вдруг подумал: может, и правда, они живут в огромной ракушке, и ничего в этом мире нет, кроме вездесущих ящериц и хрупких стенок раковины.

Шли весь день без привала. Девушка быстро выбилась из сил, но упрямо тянула его в каком-то одной ей известном направлении. Остановились лишь раз — освежиться вином из графских подвалов.

Вьюн так и не смог допроситься, как незнакомку звать, и, устав от бесплодных попыток, придумал имя сам. Примерил, как платье, несколько, остался недоволен. И в конце концов решил: Адинья. Девушка не возражала, казалось, ей это безразлично...

Перед тем, как ночь обрушилась на них кромешней теменью, Вьюн успел различить очертания деревеньки. Не больше семи глинобитных хижин, камышовый настил вместо крыши, неровный частокол забора.

Горячий ветер сменился пронизывающим, чуть не ледяным, вестником дурных времен.

Вьюн хмыкнул. Если их не пустят на порог, ночка предстоит беспокойная. Глянул на согнувшуюся под ветром дрожащую девушку. Помрачнел. Только Великая ракушка знает, дотянет ли Адинья до рассвета. Больно мудреная хворь у девчонки. И укрыться негде.

Он ускорил шаг, перемахнул через невысокий забор, принялся тарабанить в хлипкую дверь стоящей на отшибе хижины.

Послышался пронзительный детский плач, оборвался. Повисла тяжелая тишина.

— Кто там? — откликнулся встревоженный женский голос.

— Добрая дона, впустите на ночь!

Внутри долго возились, и наконец дверь со скрипом открылась. На пороге стояла хозяйка — одной рукой прижимала к груди младенца, в другой держала едва тлеющий огарок свечи. Сгорбленная, с изможденным лицом, скорбно опущенными уголками губ, женщина выглядела, пожалуй, не лучше Адиньи. Ребенок скривил личико, покраснел и снова зашелся в плаче. Всполох огня упал на плечи хозяйки, и Вьюн отчетливо увидел перламутровые проплешины на коже женщины — от шеи до груди тянулась цепочка блестящих пятен.

Он невольно схватился за руку в перчатке, опомнился, спрятал за спину.

Женщина испуганно огляделась.

Соседские хижины ожили: скрипели двери, люди подходили к частоколу — кто с лучиной, кто с факелом, и Вьюну казалось, он видит россыпи черных жемчужин в гавани. Нет, это все морок, с перламутровой коростой живых не бывает. Хотя, кому как не ему знать...

— Она пусть остается, а ты уходи! Здесь пришлых не любят, — прошептала женщина и глазами указала вниз, чуть опустив свечу.

Из кармана передника виднелась краюха хлеба. Вьюн ловко выхватил подарок, спрятал за пазуху. Странное дело — в кои-то веки взял то, что дали по доброй воле, а на душе стало гадко, будто ребенка обокрал.

— Спасибо, дона, — голос сорвался на хрип.

— Потом вернетесь, — одними губами произнесла женщина, — во дворе переночуешь, но с рассветом, чтоб и духу не было...

Вьюн подхватил Адинью и под испепеляющим взглядом соседей увел девушку снова в степь. Спасаясь от холода, сели в обнимку. Вьюн отдал засохшую краюху Адинье и молча смотрел, как она жадно ест.

Вернулись в хозяйский двор тайком, когда потревоженная деревня успокоилась и крики стихли. Ни сарайчика, ни погреба, ни курятника Вьюн не нашел — пришлось с головой зарыться в стог скошенных трав.

Думая лишь о том, как согреться, Вьюн крепко прижал к себе девушку. Адинья не отстранилась, наоборот — доверчиво потянулась к нему. Запах полыни и мяты смешался с морским — водорослей и соли, и Вьюн долго гадал, в какой стороне здесь море, пока не понял, что так пахнет Адинья.

Он проснулся засветло, едва ночь уступила место рассветным сумеркам. Девушка крепко спала — так даже лучше. Вьюн стянул перчатку, размял руку и снова натянул — пальцы привычно коснулись дубленой кожи.

Осторожно поднялся, последний раз глянул на Адинью. По волосам девушки пробежала волна, однако на сей раз они не стали его хватать за руки.

Вьюн бесшумно скользнул к забору, перепрыгнул частокол и побрел по степи.

«Адинью здесь не тронут. А мне легче будет выбраться в одиночку», — размышлял он, пиная башмаком шары перекати-поля.

Дорогу вчера так и не узнал, не до того было. Решил идти наугад — может, сегодня повезет больше.

Лицо обожгло раскаленным воздухом.

Откуда суховею взяться рано утром, когда зуб на зуб не попадает?

Вьюн принялся озираться, стало неуютно: привык сидеть в засаде и наблюдать за другими исподтишка, а здесь — как выброшенный на солнечный берег краб.

Он замер, не в силах оторваться от жуткого зрелища. На горизонте бушевали волны огня, выплескивая вверх пену черного дыма. Желто-красная пасть пожара стремительно приближалась, грозя позавтракать деревушкой еще до рассвета.

«Бежать! И чем быстрее, тем лучше!» — решил Вьюн.

Наверняка здесь пожарища не первый раз пылают, жители знают, что делать. Как-то справятся. И Адинью не бросят. Это его, чужака, невзлюбили, а о девушке позаботятся.

Стараясь не смотреть на пылающую стену, Вьюн бросился наутек. И уже, задыхаясь от бега, вспомнил бессвязные слова Адиньи: «Беда, беда...» А ведь девушка знала, что будет несчастье, поэтому привела его в деревню! Верила, что Вьюн поможет. Понадеялась на беспутного воришку...

Он резко остановился...

Маленькое селение проснулось — плакали дети, ржала лошадь, истошно мычала корова за покосившимся забором. Женщины с детьми жались к окраинам, рядом, опустив головы, стояли двое лысых, худых, как жерди, мужчин.

— Покажите колодец! — кричал Вьюн, срывая голос.

Его будто не слышали.

Он ворвался к давешней хозяйке, та сидела на скамье и как ни в чем не бывало качала ребенка.

— Где воду брать? — выпалил Вьюн сходу.

Женщина подняла на него уставшие глаза.

— Пересох наш колодец...

— Почему не бежишь?

— Она не уйдет. Ближе к зиме голодная замерзнет в поле. Куда бы здешние ни пытались бежать, дорога возвращает их обратно, к дому.

Это говорила Адинья. Вьюн и не заметил, как девушка вошла в хижину.

— Откуда ты знаешь?

Адинья одарила его пронзительным взглядом.

— Помоги им, у тебя получится!

Вьюн хотел возразить, но осекся. «Ближе к зиме голодная замерзнет в поле»… Это не должно повториться.

Чет-нечет, и пусть ему повезет!

Он опрометью бросился наружу, глянул на горизонт.

Шелудивый был не лучшим товарищем, но уже немолодой, битый жизнью, он знал много фокусов. В конце концов удалось же пройдохе обвести Вьюна вокруг пальца, а это дорогого стоило! Чему-то Вьюн не верил, что-то пропустил мимо ушей, но трюк с огнем сам не раз проворачивал.

Он нащупал в карманах огниво, подобрал на крыльце выпавшую в спешке лучину. И побежал навстречу стене пожара.

Воздух нагревался и дрожал маревом, но торопиться было нельзя, впрочем как и опаздывать.

Вьюн оглянулся, увидел одинокую хижину, вспомнил печальное лицо хозяйки и надежду в глазах Адиньи. Он не имеет права на ошибку.

Наконец ветер переменился, ударил в спину. Теперь новый огонь не пойдет на деревню, ветер погонит его навстречу пожару.

Вьюн выхватил огниво, чиркнул кресалом о кремень, поднес лучину. Искра погасла, он снова взялся за дело.

— Давай же, гори! — заорал Вьюн, и, будто послушавшись, лучина занялась.

Он принялся поджигать полоску травы — прямо напротив стены огня. Надо, чтобы пожар разгорелся не меньший, чем тот, что идет навстречу.

Огонь лизал пятки, едкий дым забил нос, но Вьюн, как безумный, бежал по степи, а за ним змеился охристый хвост пламени...

Когда два врага-пожара грудью схлестнулись в схватке, а потом, сшибив друг друга, рассеялись пеплом в воздухе, Вьюн не поверил глазам...

Он вернулся в хижину, опустился на скамью, вытер испачканное сажей лицо. Хозяйка пододвинула кружку воды.

— Спасибо. — Она неожиданно улыбнулась, и что-то в сердце Вьюна дрогнуло, радостно и звонко, будто запела струна виуэлы. — Я знаю, ты ночью хотел уйти, — шепнула на ухо хозяйка.

Он опустил глаза и долго изучал выстланный соломой пол, прежде чем осмелился посмотреть на Адинью.

Девушка стояла в дверях, будто снова звала куда-то. Пятно на плече исчезло, лицо сделалось белым, совсем прозрачным. Если бы Вьюн верил в привидения, подумал бы, что Адинья — чей-то заблудившийся дух.

***

Хоть гвэрэ и помогла Оану, она потеряла два хвоста и замертво упала к ногам человека. Но он оживил ящерицу и поместил на восток, превратив в солнце.

Оан отправился гулять по раковине и нашел хвост, из которого сочилась соленая вода. Так капля за каплей натекло море. Человек сжал в кулаке хвост и бросил на запад, превратив в луну.

На берегу моря Оан обнаружил второй хвост гвэрэ и захотел сделать из него подобного себе. Но тот обернулся живой ящерицей и выскользнул из рук. Оан рассердился и превратил ее в жемчужину.

***

— Что было потом? — глаза Адиньи горели неподдельным интересом.

— Потом… — Вьюн скорчил хитрую гримасу, — ни одна гвэрэ больше не теряла своих хвостов.

Девушка рассмеялась.

За день Адинья оживилась. Казалось, степной ветер развеял загадочную хворь без остатка...

Не сговариваясь, пошли на юг.

Адинья что-то знала про Дно, и Вьюн надеялся, что рано или поздно выпытает у нее, как отсюда выбраться. Очень не хотелось превратиться в «здешнего» и каждый день, как цепной пес, возвращаться в прохудившуюся лачугу.

Пока брели по рассохшейся, с островками песчаных насыпей, земле, Адинья ни на миг не умолкала, терзая Вьюна вопросами, на которые он и сам не знал ответа. Где его дом, что он делает, когда остается один, куда подевалась рубашка и откуда взялся расшитый золотом камзол, зачем таскать за собой сухую лапку трехвостки, и почему глаза у него разноцветные — зеленые с темными звездочками внутри...

Вьюн больше молчал да отшучивался. Не скажет же он Адинье, что дома у него нет и не было, у распорядителя графского двора оказалась сговорчивая служанка и хлипкие засовы, а в сундуке — много парадных камзолов и ни одной рубашки; да и глаза меняют цвет только, когда он чует опасность...

Вечером на привале, раззадоренный любопытством девушки, он выболтал ей все сказки про Оана.

Уютно потрескивал прирученный неопасный огонь в костре. Они только поужинали гостинцами, которые собрали жители деревеньки в благодарность — лепешки, коровий сыр, горстку ягод — не ахти какая трапеза, но она показалась Вьюну роскошным пиром.

— Каэтано, — тихо позвала девушка, — как ты здесь оказался?

Вьюн вздрогнул, как от раската грома, он и не заметил, когда с языка сорвалось настоящее имя.

— Я не очень хороший человек, Адинья. Обокрал графский подвал, вот и попал на Дно.

— Неправда, ты совсем не знаешь, кто ты.

— А ты знаешь, кто ты? — огрызнулся Вьюн.

Как же ему надоели эти недомолвки!

— Не до конца. Но в свое время узнаю, — Адинья погрузилась в размышления и, казалось, не заметила едкого тона.

Повисла долгая пауза.

«А девушка славная», — вдруг подумал он. На дне синих глаз крылась тайна, и Вьюну во что бы то ни стало захотелось ее разгадать. Как хочется открыть сложный замок, найти лазейку там, где ее быть не может, или украсть то запретное, что никто не осмелился взять раньше.

Он достал виуэлу, легко коснулся струн и, не отрывая взгляда от девушки, тихо запел:

… Скажи себе, кто ты, спроси себя, где ты —

И в этом вот тайны все.

Даже те, кто в песнях воспеты,

Шли босиком по росе.

Может и нужно гордиться ими,

Героями, что в веках...

Но хочешь ли ты написать свое имя —

Имя — на облаках?

Заря как пламя и мир зажженный

Сгорать будет вновь и вновь,

Чтоб ты родился опять, воскрешенный,

Готовый признать любовь.

Нельзя оправдывать холодом зимним

Сердце, что вмерзло в лед.

…Но хочешь ли ты написать твое имя

Там, где любой прочтет?..

Лицо Адиньи засветилось, будто за хрупкой фарфоровой маской кто-то зажег свечу. Девушка улыбнулась, опустила глаза, стала наматывать пряди на палец.

Святая трехвостка, неужели смутилась? Вьюн почему-то обрадовался. На душе стало необыкновенно тепло. Словно глубоко в сердце свернулся калачиком пушистый котенок. Отчаянно захотелось протянуть руку, коснуться Адиньи, и пусть бы котенок замурлыкал, заурчал от удовольствия.

Удивленный, сбитый с толку, он замолчал. Отложил виуэлу, пересел поближе к Адинье.

И не успел понять, в какой миг тепло исчезло.

По лицу девушки рябью пробежала тревога, тонкие черты исказились, Адинья зажала рот рукой и принялась кашлять взахлеб.

— Что с тобой, дона?

Вьюн обнял ее за плечи, принялся гладить по голове.

Девушка отняла ото рта руку, и Вьюн увидел в раскрытой ладошке мокрые от слюны ракушки и водоросли.

Она растерянно посмотрела на него и зашлась в новом приступе похожего на лай кашля.

Вьюна прошибла тревожная догадка.

— Адинья, опять где-то стряслась беда?

Девушка попыталась ответить, но он услышал только хрип.

— Куда идти? В какую сторону?

Она беспомощно протянула раскрытую ладонь. Застрявшие в водорослях ракушки...

— К морю?

Адинья кивнула и схватилась за горло, будто могла так остановить проклятый кашель.

Пригревшаяся у костра трехвостка бросилась наутек.

***

В рыбацкий поселок они дошли к полудню.

Соломенные лачуги жались ближе к берегу, тут же качались на приливной волне и били друг дружку боками утлые лодки. Соленый запах моря смешался с насыщенным духом рыбьих потрохов, под ногами скользила чешуя, сушились на солнце не раз чиненные сети.

Снялись ночью — девушка наотрез отказалась ждать рассвета. Как только они, подгоняемые криками невесть откуда взявшихся чаек, вышли на западную тропку, Адинье стало легче. Может, помог чай из трав, что Вьюн успел на скорую руку сварить на костре, а, может, еще что. Наверняка не скажешь...

В селении их встретили привычно мрачные люди со следами перламутровой коросты на теле. Адинью те будто не замечали, а Вьюну доставались тяжелые недоверчивые взгляды.

Девушка устремилась к берегу, Вьюн нехотя поплелся следом.

Из видавшей виды лодки в заплатах старик с девочкой-подростком тащили молочно-белую круглую рыбину внушительных размеров.

Молодая луа-луа, присвистнул Вьюн, вот это удача! Нежнейшее мясо детенышей считалось деликатесом, а из выдубленной рыбьей кожи шились самые прочные и нарядные плащи.

У старика — костлявого, с высушенной солнцем кожей и одуванчиком седых волос — уже не хватало сил справиться с луа-луа, девочку он жалел и пытался всю немалую рыбью тушу взвалить на себя.

Не успел Вьюн и глазом моргнуть, как Адинья оказалась рядом с рыбаком, поддержала выскальзывающий, похожий на кружевную юбку, хвост. Вьюн опомнился и тоже бросился помогать.

Старик одобрительно хмыкнул, глянул на него, но не по-злому, а с неожиданным любопытством. Луа-луа далеко тащить не пришлось — лачуга рыбака оказалась чуть ли не у самой полосы прибоя. Девочка скрылась в хижине, вернулась с циновками, предложила гостям присесть. Она улыбнулась, сверкнули жемчужные с переливом зубы. Вьюну это показалось даже красивым.

Адинья бродила, не отрывая взгляда от морской глади. Вьюн снова почувствовал, как потеплело на сердце. Рассердился на себя, отогнал нечаянную радость.

Вдруг девушка обернулась, позвала, махнула рукой вдаль.

«Что снова не так?» — забеспокоился Вьюн. И понял без слов — на горизонте чернел флибустьерский флаг. Еще до того, как старик разделает луа-луа, пиратская шебека пристанет к берегу.

Рыбак выронил нож, тяжело поднялся, прижал ребенка к себе. В удивительно ясных глазах старика мелькнул неизбывный страх.

— Не уберег я тебя, Ннека. Прости, девочка. — Морщинистые руки старика крепко обхватили тонкие плечики. Он пожевал запавшим ртом и, не глядя на гостей, произнес: — Всех нас заберут, кого продадут, кого забьют на галерах. Прошлой луной дочь отобрали, теперича внучку...

Вьюн оглядел собравшуюся у берега жалкую кучку поселенцев. Дети и старики — пираты здесь хорошо поживились.

— Адинья, нам надо бежать! — он схватил девушку под локоть.

— Как ты не поймешь, Каэтано, — разозлилась Адинья, — от себя не убежишь!

Рыбаки разом замолчали, уставились на Вьюна.

Мурена раздери, что от него хотят на этот раз?! В одиночку от флибустьеров не отобьешься, он пробовал и чудом унес ноги. А старики и дети — не подмога.

— Ты все знаешь наперед, Адинья, да? Может, ты ворожея? — огрызнулся Вьюн, — так почему не развернешь шебеку, не нашлешь шторм на проклятых пиратов, не спасешь людей?

— Я не могу… без тебя ничего не могу. Пожалуйста, Каэтано! — глаза девушки затопила боль и какая-то совсем детская доверчивость.

Вьюн осекся, тряхнул головой. Что это с ним? Столько раз выкручивался из переделок, где другие прощались с жизнью. Неужели сейчас оплошает?

Думай голова, думай! Он прикоснулся к лапке трехвостки, в который раз огляделся, взгляд задержался на гигантской луа-луа. Откупиться от флибустьеров уловом? Слишком неравноценный обмен против полутора десятков юных рабов с перламутровыми зубами.

И тут снова пришла на помощь наука Шелудивого.

Нет, ухмыльнулся Вьюн, он преподнесет пиратам совсем другой дар!

— Эй, — крикнул он испуганным рыбкам, — всю свежую рыбу режьте на мелкие куски, разбрасывайте вокруг домов и бегите в степь, прячьтесь!

— Сеть, живо!

Ящериц они с Адиньей нашли сразу за деревенькой. Любопытные трехвостки сновали рядом, однако в руки не давались, и чтобы изловить их, потребовалось немало усилий. В конце концов сетка наполнилась десятком ящериц, истошно гремящих хвостами.

Вьюн подождал, пока рыбаки отойдут подальше в степь, отослал с ними девушку, а сам присел на окраине и принялся ждать. Очертания шебеки стали четче, он мог различить косые паруса, вспарывающие воду весла.

Еще чуть-чуть.

Стрекот хвостов становился все сильнее. Трехвостки чуяли запах свежей рыбы и не могли усидеть в тесной сетке.

Как только Вьюн выпустит ящериц и те начнут терзать рыбьи потроха, к берегу будет не подойти. Вмиг нагрянут сотни других трехвосток. Поодиночке ящерицы на людей не нападают, но раззадоренную запахом свежего мяса стаю трехвосток уже никто не удержит.

Он прикинул расстояние от шебеки до берега, удовлетворенно кивнул, открыл сеть и выпустил заждавшихся ящериц.

Оглянулся лишь раз — поселок будто укрыли живым буро-зеленым ковром.

Теперь флибустьерам не позавидует даже мертвец.

***

Старик долго не отпускал Вьюна, дождался, пока Ннека увела Адинью к берегу ловить крабов, и зашептал:

— Ее оставляют многие, но ты не бросай. Не родится мир, умрет ммири, не станет нас!

До Вьюна дошло, что рыбак просто перестал отличать явь от выдумки. Он невольно отстранился от старика. Но тот и не думал отступаться, только крепче вцепился в локоть гостя. Рука, обтянутая тонкой, почти черной от солнца кожей, была удивительно похожа на высохшую лапку трехвостки.

— Каждые десять лет, в Сотворение, Оан раздвигает стенки ракушки, и мир рождается заново, — старик опасливо оглянулся, будто его мог кто-то подслушать, — и посылает огненных трехвосток, а ящерки ищут человека, который станет для них луной и солнцем, морем и землей — и тащат его на дно океана...

Для безумца глаза рыбака оставались слишком ясными. И Вьюн, завороженный этим взглядом, почти верил старику.

— Люди боятся и бегут от посланниц Оана. А он гневается и заковывает их в...

— Жемчуг, — закончил Вьюн.

Обноски, что заменяли старику рубаху, раздул ветер, открывая перламутровые полосы на впалой груди.

Здесь все были отмечены жемчужным проклятием, но не умирали, как в Либоне, а влачили жалкую безрадостную жизнь. Вот где настоящее дно, понял Вьюн, это не та земля, по которой они ходят, это пропасть, куда летят их души. И она гораздо страшнее, чем пустоши, пожары, пиратские набеги...

— Не бросай ее, сынок, — повторил старик, глаза его потухли, он отпустил локоть Вьюна и скрылся в хижине.

Будто и не было никакого разговора...

Поселок оживился. Жители собирали недоглоданные ящерицами остатки припасов, спешно чинили прохудившиеся сети, снаряжали лодки.

Трехвостки уничтожили почти весь улов, но и отвадили флибустьеров надолго. Затаившись в зарослях ковыля, рыбаки наблюдали невиданное зрелище: разъяренные пираты, обвешанные десятками ящериц, метались между хижин, беспорядочно рубили воздух абордажными саблями, натыкались друг на друга, вертелись волчком. В конце концов исполосованные острыми зубами трехвосток, флибустьеры погрузились в шлюпку и ни с чем вернулись на свою шебеку.

Лишь один головорез, забравшись по пояс в воду, все медлил и, казалось, высматривал что-то вдали.

Вьюн различил седую бороду, широкополую шляпу — Шелудивый никогда не снимал головного убора, и юноша теперь знал, почему. Он тоже никогда не снимал при других перчатку.

Вьюн сидел на песке в сторонке и наблюдал, как Адинья перебирает у воды камешки. Тихо шелестели волны, опасливо выползали на берег крабы, чтобы тут же спрятаться под валунами, в хижине скрипела циновка — старик ворочался с боку на бок, видно, никак не мог уснуть.

«Что я здесь делаю?» — спросил себя Вьюн и не нашел ответа. Почему до сих пор не попытался выбраться? Мог тайком улизнуть на пиратской шлюпке, стал бы флибустьером, носил бы на перевязи абордажную саблю вместо виуэлы. Мог, да не мог...

Все это время он шел за Адиньей. Нехотя, то из корысти, то из необъяснимого чувства долга, и сейчас самое время попрощаться с ней. Здесь, у моря, девушка казалась совершенно счастливой. Он ей больше не нужен. Да и она ему тоже, спросит дорогу у кого-то другого...

Вьюн стиснул лапку трехвостки. Вспомнилась фальшивая, подброшенная пиратам, карта и пятно ожога на плече Адиньи. Нет, ожог был не просто похож, он в точности повторял каждый изгиб замысловатого острова! Девушка чувствовала, где случится беда, ее тело давало подсказки. И флибустьеры не случайно оказались в поселке, сами они бы не нашли дорогу в призрачный мир Дна. Их провела сюда старинная карта матери. А это значит… Святая трехвостка, мама была здесь!

— Адинья, кто я? — Он развернул девушку к себе, может, чуть грубее чем следовало. В глазах Адиньи мелькнула боль и сразу — понимание.

— Вспомнил? — девушка грустно улыбнулась, — теперь ты свободен. Иди, куда хочешь.

Как бы обрадовался Вьюн этим словам два дня назад, да еще сегодня утром, но сейчас им завладел всепоглощающий страх. Внутри повеяло холодом, будто только что разверзлась пропасть, куда вот-вот сорвется его душа.

— Не прогоняй меня!

Он стянул ненужную теперь перчатку, в темноте блеснул перламутром мизинец. Сжал руку девушки, поднес к губам, приложил к своей пылающей щеке.

И в этот миг все перевернулось. Сказки про Оана стали былью, а его прошлая жизнь в далеком Либоне — чьими-то глупыми грезами. Вьюн почувствовал, что находится внутри раковины, и ладонь девушки — это гладкая жемчужная стенка. Он погладил волосы, те под его руками ожили, начали извиваться юркими трехвостками.

Адинья неуловимо менялась. Глаза темнели, черты лица то сглаживались, то проявлялись заново, словно девушка искала свой облик и никак не могла выбрать нужный.

Но Вьюну не было до этого дела. В нем разгорался жар, словно весь тот степной огонь, с которым он сражался, перебрался в сердце. Только на сей раз у него не осталось финтов, чтобы справиться с пламенем.

Он поднял Адинью на руки — крепко прижал к груди, стремясь разделить нестерпимый жар, припал к влажным губам.

Набежала волна, сбила Вьюна с ног. Они упали на песок...

Море проглотило их одежду, но будто побрезговав подношением, выплюнуло на берег.

Обнаженное тело Адиньи сверкало перламутром в лунном свете, девушка казалась ожившим диамантом, который Вьюн никогда не сможет украсть, только принять в дар, и он, не отрываясь от пьянящих не меньше выстоянного вина губ, прикасался к бархатной коже, с поистине пиратской жадностью читал карту ее тела, и проваливался все глубже в затопившую двоих нежность, в бешеный невозможный вихрь пожара и волн, огня и воды...

Вьюн ткнулся носом в плечо Адиньи. Вдохнул соленый запах пересыпанных песком волос. Девушка свернулась калачиком под его камзолом — единственной вещи, которую удалось спасти от воды.

И, не открывая глаз, улыбнулась.

— У нас будет сын, — прошептала Адинья.

***

Они снова куда-то шли. Девушка впереди, он за ней.

На горизонте росли крепостные стены и причудливые шпили, но как только путники подходили ближе, сотканные мертвой землей города рассыпались мелкими ракушками. Под ногами хрустели раковины — вот и все, что оставалось от манящих миражей.

Адинья была грустной и сосредоточенной. Вопросы Вьюна оставляла без ответа и сама ни о чем не спрашивала.

В голове пойманной в силки птицей бились слова: «У нас будет сын». Наверняка его мать говорила то же самое другому избраннику огненных трехвосток. И через девять лун в бедняцких кварталах Либона родился он, Каэтано Пэрола. Мальчик с жемчужным мизинцем.

Вьюн удивленно посмотрел на палец. Он и не заметил, как перламутровая корка подобралась к запястью. Интересно, сколько ему осталось?

Он догнал девушку, взял за руку — хоть так почувствовать ее тепло. Ладошка дрогнула и затихла.

— Зачем Шелудивый меня толкнул на Дно?

Заглянул в лицо Адиньи и прочитал ответ.

— Ты еще можешь вернуться. — Синие глаза сверкнули тоской, и Вьюн понял, что Адинья боится. — Держи!

Девушка протянула Вьюну большую ракушку. Помнится, он наступил на такую перед тем, как провалился в пустоши.

— В Либоне меня никто не ждет, кроме графской стражи. А остаться здесь… — он задумался, — люди на Дне не живут и не умирают. Даже уйти не могут, приросли корнями к своим домам. Они все когда-то отвергли гвэрэ, да? И Шелудивый отверг, бросив мать… Должен найтись кто-то, кто отдаст их долги.

Он мягко отстранил руку Адиньи. Девушка выронила ракушку и та затерялась среди других раковин.

Вьюн вдруг понял: не чет-нечет решает судьбу. Шелудивый умел бросать кости, но что с этого? Отец разбазарил себя на пустую удачу.

— Каэтано! — Девушка порывисто обняла его. — Я не знаю, что будет дальше. Это как шаг в бездну.

Вьюн проглотил комок. Только бы Адинья не увидела его смятения.

— Что мне делать на этот раз?

— Просто не оставляй меня.

Вьюн притянул девушку к себе, нежно поцеловал. На губах горчила соль — то ли слезы, то ли брызги моря. И еще до того, как разжать объятия, Вьюн понял — это прощание.

Неизбывная, неизвестная до сих пор горечь еще не случившейся потери в одночасье опустошила душу, вывернула наизнанку.

И чтобы хоть чем-то заполнить пустоту, он схватился за гриф любимой виуэлы, провел по струнам, будто погладил волосы Адиньи. Слова не шли с языка, забылись все песни, и лишь одинокий голос виуэлы звучал в бескрайней степи.

***

Перламутровый нож неумолимо разрезал небо, закатное солнце окрашивало облака в кровь, и те зияли свежим шрамом.

Вьюн сперва подумал, что увидел очередной ракушечный мираж, но стена не рассыпалась, лишь росла — странно, как все на Дне, сверху вниз падала жемчужная твердь.

Сорвался безумный, не имевший направления ветер — то бил в спину, то толкал в грудь, то вертел их с Адиньей, как щепки. Крупные капли не то дождя, не то соленых брызг летели в лицо.

Вьюн знал одно — он не должен выпустить руки спутницы. Остальное неважно.

Адинья повернула голову, ее губы произнесли: «Каэтано». Он не услышал голоса девушки — но имя подхватил ветер, оно прокатилось шорохом трав, отозвалось в дроби дождя. Весь мир теперь кричал имя, которым прежде его называла только мать.

И Каэтано стало спокойно. Сомнения, страх, боль — все сгинуло на Дне. Он понял, к чему так долго шел — надо перевести Адинью на ту сторону перламутровой стены и помочь новому миру родиться. Она важна, а он — просто вор, который случайно оказался рядом.

«Нет, — Адинья покачала головой, беззвучно отвечая на его мысли, — без тебя не было бы меня. Ты дал мне имя, укротил для меня огонь, вывел к морю. Ты показал мне земную любовь. Это и есть сотворение. Мир не может родиться одиноким… »

Порыв ветра поднял их над землей, Каэтано закрыл собой девушку, зажмурился. Их с молниеносной скоростью понесло на стену, швырнуло, а Каэтано все не разжимал объятий.

«Отпусти», — прозвучали в голове слова Адиньи.

Неожиданно стало тихо, щеки коснулись теплые губы, или то снова был ветер?

Каэтано разжал пальцы — держать было некого.

Пустынные земли Дна исчезли. Он стоял в гигантской раковине моллюска-ммири, чей свод уходил в небо, и ошалело смотрел, как Адинья — такая обыденная, белокурая, хрупкая — подметая подолом простой холщовой юбки ракушечную твердь, подходит к перламутровой глади, та идет рябью, стелется туманом, и девушка легко ступает сквозь.

И когда силуэт Адиньи растаял, жемчужное марево дрогнуло, прорвалось, на Каэтано обрушилась волна красок, запахов и звуков. Он увидел, как вспыхнула слепящим солнцем на небе трехвостка-гвэрэ, как разлилось из ее хвоста синее море, как блеснула полная луна. Пряно запахли травы, камень за камнем стали расти из песка города.

А высоко в небе над вновь рожденным миром мерцал лик Адиньи. Драгоценности, которую он не стал красть.

Каэтано часто заморгал и снова почувствовал соленый вкус — то ли моря, то ли слез.

***

Шпоры звякнули над самым ухом, Каэтано встрепенулся, поднял голову. Дно, Адинья, перламутровая раковина, прощание, шквал нового мира — воспоминания пронеслись перед его внутренним взором.

Нехотя встал, потер ушибленный затылок. Пусть графская стража берет его с потрохами. В Либоне Каэтано делать нечего. А так, может, снова угодит на Дно, к Адинье.

Чет-нечет...

— Оставьте сеньора менестреля в покое! Лучше воров ловите!

— Как благородной доне Дуартэ будет угодно...

Стражники почтительно поклонились и отступили.

Каэтано вздрогнул, схватился за перевязь с виуэлой, будто так мог унять разыгравшееся воображение, и только тогда осмелился взглянуть на балкон.

И застыл с открытым ртом.

Толстухи-служанки и след простыл. Опершись на перила, на Каэтано с интересом смотрела светловолосая девушка с синими, как штормовое море, глазами. Последний раз он видел это лицо в небесах над новорожденным городом.

— Адинья? — все еще не веря глазам, прошептал он.

Девушка смутилась, удивленно кивнула. Не узнала, понял Каэтано. Для нее все начинается сызнова. Но так даже лучше, зато он ничего не забыл.

Каэтано расправил плечи. Только сейчас он осознал, что пронизывающего ветра, которого он подспудно ждал, к которому был готов — нет и в помине. Великая ракушка простила их.

— Кажется, вы не успели закончить куплет...

— Ах, да, — спохватился Каэтано, и, поглядывая на зардевшуюся девушку, принялся настраивать виуэлу.

Он много чего пока не успел, улыбнулся своим мыслям Каэтано. Ведь Адинья обещала ему сына, и он будет не он, если не поможет девушке сдержать обещание.

Никто не знает, зачем тебе это,

А сам ты не хочешь знать.

Есть право и правда, есть голос и эхо,

Память и тишина.

Сто истин… нужны ли тебе сто истин

Или звезда в руках?

Если проще всего написать свое имя —

Имя — на облаках?..

[1] Здесь и дальше приведены отрывки из стихотворения Ирины Зауэр «Имя на облаках» writercenter.ru/projects/Lita/list/author/page1/

## Проза. Сказка. Карапац Александр. Сказка про пастушку

По лесной тропинке шла девочка и что-то напевала. Девочке было лет тринадцать-четырнадцать. У нее были темные волосы и карие глаза. Перед ней двигалось небольшое стадо: три овечки и козленок. Бераль вышел на тропинку перед девочкой.

— Привет, — сказал он.

— Здравствуйте, — ничуть не испугавшись, ответила девочка.

— Ты хорошо поешь. А хочешь, я тебя нарисую?

— Мама не велит разговаривать с незнакомыми, — неуверенно ответила девочка.

— Меня зовут Бераль, я художник. Живу в домике лесника. Приехал сюда на лето. А вообще-то, я учусь в Королевской Академии Искусств. А как тебя зовут?

— Вога, — сказала девочка и улыбнулась, — вернее, Вогелла. А Вогой называют, чтобы было короче.

— Далеко ли ты гонишь свое стадо?

— Нет, здесь за поворотом есть полянка, где они обычно пасутся.

— Так ты разрешишь тебя нарисовать?

— Хорошо, если вам так хочется.

Бераль пошел рядом. За поворотом тропинки, действительно, обнаружилась чудесная полянка. Животные разбрелись по ней, выискивая любимые травы, а Вогелла присела в тень большого дерева. Бераль вытащил из сумки раскладной мольберт и принялся его устанавливать.

— Ты часто сюда ходишь? — спросил он.

— Каждый день. Собираю стадо со всей деревни и пасу. А вечером обратно. За это хозяева дают еду. Надо же маме помогать.

— Да, ты уже большая, — сказал Бераль, нанося первые штрихи на лист бумаги.

— А ничего, если я почитаю? — спросила Вога, доставая из сумки книгу.

— Читай, конечно, — ответил Бераль, уже полностью сосредоточившись на рисунке.

Он и не думал, что станет писать портрет. Собирался делать зарисовки природы для своей будущей картины. Для этого и приехал. А портреты можно и в городе писать. Но так вышло. Постепенно рисунок приобретал завершенность. Лицо девушки на нем стало узнаваемым, но в то же время каким-то новым.

— А можно посмотреть? — спросила Вогелла, подходя в Бералю. — Ух, ты! Здорово! Меня никто раньше не рисовал. А, правда, я здесь похожа на принцессу?

— Да, только не хватает короны. Но корону я нарисую в другой раз. А пока ты будешь простой пастушкой, — ответил Бераль.

— Хорошо. А сейчас пора обедать, — весело сказала Вога, доставая из сумки бутерброды с сыром и протягивая один из них Бералю.

— Спасибо, — он взял бутерброд. Потом расстегнул свою сумку и тоже достал припасы. — И ты угощайся.

После обеда рисовать уже не хотелось.

— А ты бы хотела стать принцессой? — спросил Вогу Бераль.

— Конечно! А кто этого не хочет? Ну, или хотя бы уехать далеко-далеко на корабле. Как в книжке, — ответила Вога, показывая на лежащую на коленях книгу.

— А что ты читаешь?

— «Алые паруса». Вы читали? Я ее уже раз двадцать перечитала, а все не надоедает. Повезло Ассоль. Может, и мне повезет. Надо только верить.

— Да, главное — верить, — ответил Бераль и стал собираться.

На следующий день они встретились с Вогой снова. Он опять ее рисовал. И снова они болтали о всякой всячине. И на третий день, и на четвертый. Так продолжалось долго. Бераль привык к ее веселому голосу и звонкому смеху. Казалось, вся она излучает тепло и свет. С нетерпением ждал он нового дня, чтобы увидеть Вогеллу. Сначала он рисовал ее среди лесной природы. Потом в городе. И, наконец, в королевских покоях, в наряде принцессы. И с каждым новым рисунком, казалось, преображалась сама девушка. Постепенно движения ее становились грациозными, походка величественной, выражение лица стало приобретать царственную отрешенность и значительность.

— Знаешь, а ко мне вчера приходил свататься сын старосты, — сказала она однажды Бералю. — Никогда меня не замечал. И вдруг сразу свататься! Вообще, все в деревне считают, что я сильно изменилась. Говорят, что зазнаваться стала, даже кличку новую придумали — Принцесса.

— Ты и есть принцесса, — ответил Бераль. А в груди неприятно кольнуло. — И что ты ответила сыну старосты?

— Конечно же, отказала! До принца он никак не дотягивает.

Их встречи прерывались лишь на два дня, когда Бераль ездил в город. Он показывал учителю свои рисунки. Один из них, где Вогелла была изображена принцессой, учителю очень понравился, и он оставил его у себя.

— У тебя прорезался талант, мой мальчик, — сказал он Бералю. — Этот рисунок не стыдно повесить даже в королевских покоях. Надеюсь, до конца лета ты нарисуешь еще много подобных.

А встречи Бераля и Вогеллы продолжались. Кроме рисунков Бераль стал писать стихи. Вогелла принимала их с царственным видом, как будто в этом не было ничего необычного. Она уже полностью вошла в роль принцессы. Даже с окружающими стала разговаривать свысока, как бы оказывая великую милость. В деревне, заметив эту перемену, все больше и больше ее дразнили, считая дурочкой. Но она только усмехалась и с каждым днем становилась все заносчивей и высокомерней. Дошло до того, что она и с Бералем стала обращаться как со слугой, капризно требуя все новых и новых знаков внимания. И еще она постоянно говорила, что за ней вот-вот должен приехать принц. Как будто он уже сообщил ей это по почте и лишь немного задерживается!

"Ну, точно как Ассоль! Верит в невозможное, — думал Бераль. — Книга вскружила ей голову. А, может, это из-за моих рисунков? Ведь воображение способно изменить мир. Сильное воображение меняет мир даже без видимых действий. Вот я вообразил ее принцессой, нарисовал такой, и она стала меняться. Я ведь и сам меняюсь благодаря ей. Мы с ней отражаемся друг в друге как в зеркалах, но видим себя не такими как есть, а такими, какими нас видит другой. Такими, как в мечте, даже если мечта несбыточная."

Наш мир изменяется воображеньем,

Становится лучше, прекрасней для нас.

Я в зеркале вижу свое отраженье

В тебе, в волшебстве твоих радостных глаз.

Вглядись. Ты ведь тоже уже отразилась

Во мне, в суете быстротечного дня.

В волшебных осколках мечты повторилась

Такой, как предстала в душе у меня.

Так написал Бераль в одном из своих стихотворений. Теперь он писал стихи почти каждый день. Это стало для него потребностью.

Близилось к завершению лето. Однажды Бераль как всегда пришел на знакомую полянку, но не нашел там Вогеллы. Он долго ждал ее, а потом решил сходить в деревню. Там он сразу направился в трактир — место культурной жизни и источник новостей. Заказав для приличия стакан чаю и булочку, Бераль приступил к расспросам.

— Не знаете ли вы девушку Вогеллу, — спросил он у толстого трактирщика.

— Вогу? Кто же ее не знает! — ответил тот. — Дурочка дурочкой, а повезло ей удивительно.

— В чем же? — Бераль внутренне напрягся.

— Вчера вечером приезжал королевский посланник, показывал портрет. А на портрете — Вога, но в наряде принцессы. Спрашивал, не знаем ли мы эту девушку. Ну, мы сказали, что знаем. А сегодня рано утром целый кортеж прибыл. Сам принц приехал. Забрали они Вогу и увезли.

— Куда?

— Во дворец. Говорят, что принц, как увидел портрет, поклялся, что женится только на этой девушке. И вот уже больше месяца искали ее по всему королевству.

Бераль не мог поверить в происходящее. Его портрет! Выходит, он сам превратил Вогу в невесту принца! Казалось бы, надо радоваться — ведь его воображение смогло изменить мир. Но радости почему-то не было. Было тревожно за Вогу и почему-то обидно.

Он вытащил из кармана листок с написанным вчера стихотворением и перечел его.

Ты — живая. Ты — обыкновенная.

Я с тобой могу поговорить.

Я могу остановить мгновение

И мечту в мгновенье воплотить.

Расскажу о чем-нибудь обыденном,

Почитаю, может быть, стихи.

И с тобою, может быть, увидим мы,

Что уже становимся близки.

Ты расскажешь тоже мне про личное,

Про родных, про близких, про себя.

Все твое уже не безразлично мне.

Слушаю, мечту свою любя.

А еще хотел бы, кроме прочего,

Сказку про двоих нас сочинить.

Если жизнь нам что-то напророчила,

Нужно это в сказку воплотить.

Он воплотил мечту девушки в сказку. Нужно радоваться.

По лесной тропинке шла девочка и что-то напевала. Девочке было лет тринадцать-четырнадцать. У нее были светлые волосы и зеленые глаза. Перед ней двигалось небольшое стадо: три козочки и овечка. Бераль вышел на тропинку перед девочкой.

— Привет, — сказал он.

— Здравствуйте, — ничуть не испугавшись, ответила девочка.

— Ты хорошо поешь. А хочешь, я тебя нарисую?

## Проза. Сказка. Армант, Илинар. Поймай меня

Я поймал золотую рыбку.

Нет, я не сумасшедший, хотя понимаю, что поверить в это трудно, но хочется, чтобы вы поверили. А почему? Да потому что…

Расскажу лучше всё по порядку.

В тот день, как обычно, рано утром, я пришёл на пляж; люблю окунуться в прохладные, ещё не нагретые жарким солнцем сонные волны.

Нырнул и вдруг вижу — блестит что-то в песке и очень уж на золото похоже. Размером где-то с ладонь, продолговатое… схватил я это «что-то» в руки, а оно живое, шевелится! Вынырнул, глянул… а это рыба! И сияет вся на солнышке.

Стою и думаю, что же мне с ней делать? В жизни не видел таких рыб — и отпускать жаль, и домой нести не в чем. И тут…

— Отпусти меня в синее море. Я исполню три твоих желания! — ей-богу, в этот момент сам подумал, что сошёл с ума. А рыбка будто мысли мои уловила, — да, не сошёл ты с ума. Вот если бы сам думал, что ты нормален, как думают все сумасшедшие, тогда — да, а тут я тебе говорю — ты не сумасшедший.

И знаете? Я почему-то сразу успокоился. И поверил.

— Итак, твоё первое желание…

Вот нетерпеливая рыба! Я задумался, но ничего в голову не приходило. Неужели мне и желать нечего? А ведь так и есть. Нет, я конечно, не Крез какой-нибудь. Живу скромно, но не бедствую, вроде бы всем доволен, да и на здоровье не жалуюсь…

— Ты сказку-то обо мне читал? — прервала мои размышления рыбка. — Помнишь, о чём дед меня просил?

— Конечно, помню, — засмеялся я, — но корыто просить не буду. Зачем мне корыто, когда есть стиральная машина?

— Новая? — с надеждой спросила рыбка, — а то ведь…

— Ладно! — перебил я её, — вот тебе моё первое желание… — я снова задумался.

А что обычно желают человеку? Здоровья, счастья, добра… это сейчас я здоров, а потом? Здоровья много не бывает.

И я решился!

— Сделай так, чтобы я всегда был здоров!

— Исполнено! — обрадовано пропищала рыбка, — но только если вдруг тебе что-то упадёт на голову, то уж не обессудь, если заболеешь, потому что это уже судьба, над которой я не властна.

Это надо же, как всё вывернула! Да если разобраться, то тогда всё судьба. А одно желание между тем — тю-тю.

Что ж… есть ещё два.

— Хочу быть счастливым! — не дожидаясь вопроса, выпалил я второе желание, идя по списку пожеланий.

— А ты несчастлив? — спросила рыбка вместо ожидаемого «исполнено».

Никогда раньше не задавался таким вопросом. А, может, и не задавался, что вполне себе счастливый человек? Будь иначе — наверное, знал бы, чего мне не хватает для полного счастья. Ещё немного — и с этой рыбкой философом стану. И чтобы им не стать, загадал следующее пожелание:

— Тогда добра, то есть, денег! — в конце концов, их тоже много не бывает.

— А сколько? — поинтересовалась рыбка.

— Много! — ответил я и, вспомнив выражение «чемодан денег», добавил, — чемодан.

— В рублях или в валюте? — не унималась рыбка.

— Конечно же, в валюте! — возмутился я.

— О, кей! — радостно пропищала рыбка, уже предвкушая скорое освобождение, — мани — дома в чемодане! И последнее желание?

Я приуныл от мысли, что на поверку оказался таким скучным, ничего не желающим, типом. А рыбка, между тем, смотрела на меня с такой надеждой!

Интересно, много ли было таких, как я? Или как тот старик, который вообще ничего для себя не попросил? И много ли плавает таких рыб? И откуда она такая взялась? И кто её создал?

И я озвучил все эти вопросы.

— Хочешь узнать? — задала рыбка встречный вопрос. — Что ж, я могу тебе рассказать о себе, но тогда это будет твоим третьим желанием.

На миг стало жалко истратить своё желание на своё же любопытство. И всё же любопытство пересилило, и я ответил:

— Хочу!

— Ну, тогда слушай, — начала рыбка свой рассказ. — Это случилось давным-давно и тоже связано с исполнением одного желания. Жила я тогда в чудесном бассейне, что находился в царском саду, а самого царя звали Мидасом. Слыхал о таком?

Я кивнул.

— Так вот, — продолжила рыбка, — тогда ты знаешь и об остальном — о том, как царь, оказав услугу богу Дионису, на его вопрос: «Что бы ты хотел?», пожелал, чтобы всё, к чему бы он ни прикоснулся, превращалось в золото.

Об этом я узнала уже потом. А тогда… тогда я плавала счастливая в бассейне и увидела своего хозяина. Он был не похож на себя — исхудавший, с безумным взглядом…

Он любил приходить к бассейну в жаркий полдень — садился на край и любовался моей игрой. И я так ему доверяла, что ела у него с руки. В тот раз он тоже опустил руку в воду. Я ткнулась в неё носом, и тут он схватил меня и потащил ко рту! А дальше я не помню, что было. Очнулась на дне бассейна, хотела плыть, но не смогла. Увы, я, как и всё, к чему прикасался царь, стала золотом. И, вот, когда я уже была готова умереть от голода и тоски, вдруг, увидела над водой чью-то фигуру. А потом ко мне протянулась рука, и я оказалась в ладонях самого бога Диониса.

— Бедная рыбка, — сказал он. — И ты стала жертвой бездумного желания.

Он слегка подул на меня и — о, чудо! я вновь почувствовала себя живой и лёгкой, как и прежде, и лишь цвет остался золотым.

— Благодарю тебя! — воскликнула я, ничуть не сомневаясь, что он меня поймёт, всё-таки — бог, — я так счастлива! Ты подарил мне исполнение самого заветного желания!

— И знаешь? — задумчиво произнесла рыбка, — об этом боге ходили разные слухи, и по ним выходило, что Дионис непредсказуем, а порой и жесток, но мне, видно удалось затронуть в его душе какие-то потаённые струны, и я услышала, как он прошептал: «А ведь и я сейчас счастлив. Не потому ли, что исполнил чьё-то настоящее желание? Значит, подарив кому-то счастье, можно и самому приобщиться к нему».

— Ах, если бы ты знал! — воскликнула рыбка. — Как же я проклинала себя за эти затронутые струны! Ведь всё, что произошло потом, навсегда изменило и меня, и мою жизнь.

Бог, не выпуская меня из рук, что-то прошептал, и в мгновение ока мы оказались с ним на пустынном морском берегу.

— Отныне, — сказал он мне, — ты будешь приносить счастье тем, кто тебя поймает. Даю тебе власть исполнять любое желание в обмен на свободу. Нет! Не одно желание, а… пусть будет три. А то мало ли, каким окажется первое, да и второе тоже… — уверена, что в этот момент он вспомнил Мидаса. Ведь, если разобраться, то Мидас остался ни с чем. Сначала его желание исполнилось, но принесло ему одни беды, а потом он от них и избавился, вернувшись к тому, что было. Вот тебе уже два желания.

Конечно же, я тогда страшно перепугалась:

— О, великий! — взмолилась я, — избавь меня от участи быть кем-то пойманной!

— Не бойся, — улыбнулся бог, — ничто и никто не сможет причинить тебе вреда — ни в воде, ни на суше.

И я успокоилась. А на прощанье он мне ещё кое-что сказал…

Вот такая история.

— Спасибо тебе, — поблагодарил я, — и за дары, и за удивительный рассказ. Ответь мне только — а много ли было счастливчиков, кому удалось тебя поймать?

— Ты второй, — усмехнулась рыбка, — а первого ты знаешь.

— Как? — удивился я, — как это могло получиться?

— Всё просто, — вздохнула рыбка, — Дионис наградил меня волшебным даром, но забыл избавить от животных инстинктов самосохранения. А я уже была не простая рыбка. А если вспомнить деда, — предупредила она мой следующий вопрос, — то ему я попалась из жалости.

— А мне? — я затаил дыхание.

— А тебе?.. Понимаешь, я так устала… Не будь этого дара, я давно бы уже ушла в созвездие Рыб, где пребывала бы в мире и покое с моими сородичами. Хочешь знать, что сказал на прощание мне бог? — и не дожидаясь ответа, тихо прошептала: — Он сказал, что я смогу освободиться от этого дара, если найдётся тот, кто захочет взять его на себя. Я за тобой давно слежу. Ты вроде и счастлив, но и не чувствуешь этого, вроде и живёшь, а ни о чём не мечтаешь. Помнишь, что сказал Дионис о счастье? «Даря счастье кому-то, можно и самому приобщиться к нему». Не хочешь ли принять мой дар?

У меня аж дыхание перехватило от такой перспективы — жить вечно, делать кого-то счастливым, никто и ничто не причинит вреда…

Я чуть было не выпалил: «Согласен!», но тут же прикусил язык от внезапно пришедшей мысли:

— Постой, — сказал я, — это что же, я стану рыбой?

— Ну, почему же рыбой, — засмеялась рыбка, — это я — рыба, потому что рыбой и родилась, а ты родился человеком — им и останешься.

— Тогда… согласен! — я даже на миг зажмурился, потом открыл глаза, оглядел себя… вроде бы, ничего не изменилось, но в то же время почувствовал в себе нечто. Силу — не силу, но ощущение было странное, незнакомое, но и не неприятное.

Я погладил на прощанье рыбку и отпустил её в набежавшую волну…

Весь день я только и думал о том, как бы мне кому-то попасться. Как-то об этом я не задумался, когда принимал этот дар. А на следующее утро, так и не придумав ничего лучшего, я подошёл к отделению полиции и вышиб камнем стекло.

Разумеется, меня тут же поймали. Но на все мои: «Отпустите меня! Я исполню три ваших желания!» — полицейские лишь улыбались и качали головами, а потом вызвали «Скорую». Я бы запаниковал и засомневался бы в том, что стал волшебным, если бы не одно «но» — мне никто не причинил ни малейшего физического вреда. Все на удивление были обходительными и ласковыми. Даже в психбольнице. Но не сидеть же в ней вечно?

К счастью, в больнице, кроме врачей, есть ещё и пациенты, и мне быстро удалось уговорить одного из них поиграть со мной в салочки. Этот больной работал раньше контролёром, пока ему не стали мерещиться зайцы вместо пассажиров и он не возомнил себя Мазаем.

— Лови! — крикнул я ему.

Разумеется, он поймал меня быстро. И настал момент истины.

— Отпусти меня! — взмолился я. — Я исполню три твоих желания!

Он оказался куда разумнее тех же врачей.

— Хочу, — сказал он, — чтобы мы с тобой оказались на свободе!

Я даже не понял, что сделал или что сделалось через меня, но буквально в следующую секунду, мы оказались посреди парка. Редкие, на наше счастье, прохожие, смотрели на нас, вытаращив глаза.

— Исполнено! — радостно заявил я. — А теперь второе желание, — и тут я решил ему чуть-чуть помочь, — представляешь? А, вдруг, нас будут искать?

И кто сказал, что он ненормальный? Подумаешь, какие-то зайцы! Он сразу понял мой намёк.

— Хочу, — приказал он, — чтобы нас никто не искал и все про нас забыли!

— Исполнено! — ещё радостнее заявил я. — А третье желание?

— Хочу вернуться на работу! — эх… но делать было нечего.

Он отправился на работу, а я домой.

Спросите, а что со мной сейчас? Отвечу — я самый счастливый в мире человек! После долгих размышлений, я устроился на работу в детский дом и каждый день играю с детьми в салочки.

## Поэзия

Зауэр Ирина

Пятая

Мой октябрь как обычно слегка чудачит.

…Я стараюсь лишь выжить. И это значит

Подгребаю поближе тепло живое.

Кот один — это мало. И стало трое.

А потом, в октябре, в день рожденья самый,

Разжилась я четвертой пушистой дамой.

Прайд мой ласков и что угодно ест.

Открываю дверь, выхожу в подъезд.

На площадке — две чашки, еда для мелкой,

Кириешки и молоко в тарелке.

На ступеньке — рыжий клубок, с ладошку.

И не кошка даже — намек на кошку.

Наклоняюсь погладить — грязна, костлява.

Но проснулась, и трется о ноги. Справа

Обошла, развернулась, мурлычет слева…

На душе Содом от ее напева.

Кто-то выбросил или сама сбежала.

Вытираю руку платком, а жалость

Не исчезнет. И грязные руки — мелочь.

Да, недавно пятую мне хотелось,

Но не знаю, зачем. Просто так — готова.

Но пока говорю себе вновь и снова,

Что раз кормят — возьмут себе эту на́йду.

Мне же надо идти за едой для прайда.

Вообще много дел, и не ждет эпоха.

А в подъезде тепло, не замерзнет кроха,

Все в порядке, и совесть моя чиста.

… Я могу по латыни считать до ста,

Управлять пятитонником и словами,

Научить тому, что умели сами,

Завести свой собственный пласт «нельзя»…

Одного сейчас не могу — не взять.

Открываю дверь. Заходи, не мешкай.

Не обижу обманом или насмешкой,

Раз надежда нужна и тепло впридачу,

Для тебя я сегодня так много значу.

И потом уже — чистой, мурчащей, сытой,

Ты одаришь нежностью неприкрытой,

Теплым боком прижмешься и спишь спокойно.

Так вот, люди. У нас же — дуэли, войны,

Виртуальные драки за то, как «надо».

А ничейное счастье за дверью, рядом,

Голодает и спит на ступенях дома.

Вам такое, конечно же, незнакомо.

Правда, спит — растянувшись на одеяле.

Понимает ли, что уже всё, что взяли?

Я — свое: что друг другу легко поможем,

Чистым лапам… и совести — чистой тоже.

Зауэр Ирина

Баллада о визите

В мой дом постучался бог, ничейный или бродячий.

Хотелось ему согреться и с кем-то поговорить.

Мне двери пришлось открыть, впустить его. Как иначе?

Нет радости в непогоде снаружи или внутри.

Бродяга вошел в мой дом и занял так мало места,

Поближе к огню присел он с каким-то шитьем в руках.

Я чаю принес, и бог спросил, а что мне известно

О песнях морских русалок и бледных лунных тенях.

«Русалок на свете нет, — ответил я чуть сердито:

Дела отложил, чтоб гостя незваного развлекать.

— А тени… когда луна ладонями туч не скрыта,

Наверное, можно видеть, но стоит ли их искать?».

В плаще зашивал дыру измученный бог бродячий

И долго молчал, чтоб грустно потом на меня взглянуть:

«Но помни, ты можешь думать об этом — а как иначе?

Русалки и тени тоже сгодятся на что-нибудь».

Допил он остывший чай и вышел в осенний вечер,

Я вслед не смотрел, а просто вернулся к своим делам:

Разборке старинных книг, латанию старых трещин

И мыслям — из них нередко в душе создается хлам.

И странно, все чаще, чаще я думал о том, ненужном,

Что бог мне принес зачем-то и отдал за чай и кров:

О песнях морских русалок в мерцающем море южном,

И лунных тенях прохладных, неверных, как тени слов.

И странно менялся мир, когда я мечтал об этом,

Когда представлял огни и звуки, и дев морских —

Как будто взошла Луна и дом мой наполнен светом,

И тени Луны прохладны, и можно увидеть их.

Фантазиям нет конца, но мысли так мало значат…

Покой мой украден богом в дырявом смешном плаще.

Но если придет опять, открою — а как иначе?

Есть многое, что дороже простых и важных вещей.

## Проза. Реализм. Радуга. Разбуди меня

Старый будильник фирмы «Густав Беккер» давно жил на прикроватной тумбочке. Он добросовестно, с непревзойденной швейцарской точностью, отсчитывал секунды и, будучи немцем по происхождению, весьма пунктуально будил своих хозяев по утрам. Звонко стучал латунным молоточком, тряс круглыми боками, подпрыгивал на тоненьких ножках, пока сонная хозяйская рука не нащупывала самый верх его шляпки-берета. Тогда только выдавал последнее «Дзынь!», переходил на ровное тиканье и, продолжая исправно двигать шестеренками, отматывал мгновения нового дня. А вечерами, перед сном, хозяева вращали резной ключ, приводя в тонус уставший за день механизм, и затягивали пружинку, готовую расправиться к утру в точно назначенное время.

Старый будильник много лет наблюдал размеренную жизнь своих владельцев — мсье и мадам Бонар. Эта жизнь казалась ему спокойной и упорядоченной, с соблюдением строгих правил подъема и отхода ко сну. Особую атмосферу создавали легкое шуршание халата мадам Бонар и ее приятный напев тихим голосом во время умывания. Двигая стрелками, будильник отводил ровно четверть часа мсье Бонару на утреннюю гимнастику и помогал ему держать четкий ритм во время приседаний: «Тик-так, тик-так, тик-так».

При мягком свете ночника над кроватью супруги Бонар ровно в десять ложились в постель, каждый со своей книгой в руках. Мсье Бонар вскорости засыпал, сопел и посвистывал, и мадам Бонар осторожно убирала книгу с его живота, закрывала свою и гасила свет.

Бывало, что вечером будильник не заводили — это случалось не часто, по праздникам. И тогда мадам Бонар задерживалась в ванной дольше обычного, супруги не брали в постель книги и не включали ночник. Спальня наполнялась усердным сопением мсье Бонара и приглушенными стонами мадам. Все это продолжалось не более получаса. В один из таких вечеров, на Пасху, была зачата Мари. Супруги Бонар, давно оставившие надежду иметь детей, несказанно радовались и воздавали хвалу небесам, сообщая соседям и знакомым о прямом вмешательстве Господа в такое чудесное событие, и в благодарность дали дочери имя Мари.

Но годы неумолимо оттикали и открутили стрелками. Супруги Бонар покинули этот мир, и теперь Мари Бонар являлась полноправной хозяйкой дома и старинных потертых часов. В отличие от родительской, ее жизнь подчинялась какому-то непонятному, неправильному ритму. Она словно не придавала значения времени. Часто и подолгу зачитывалась, лежа в постели, забывала выставить стрелки для пробуждения, да что там говорить, забывала даже вовремя заводить механизм часов. Утром вскакивала, хваталась за будильник, злилась и убегала до вечера, а иногда и до следующего утра.

Потом в доме появился Филипп. Он ворвался в жизнь Мари на рычащем мотоцикле, с грохотом опрокинул на пол задетый возле трюмо стул и туда же бесшабашно увлек за собой Мари. А она и не думала сопротивляться. Растворилась в его нетерпеливом ритме, только посильнее вцепилась в плечи для надежности, чтоб не унесло на виражах. Затем любовники перебрались в кровать, и до самого утра тишину нарушали чувственные вздохи вперемешку с милой болтовней. Это был единственный раз, когда Филипп ночевал в доме у Мари и единственный раз, когда он обратил внимание на будильник у кровати.

— Зачем ты держишь этот старый хлам на тумбочке? — часы звякнули о пол после того, как Филипп стянул с них небрежно брошенную рубаху.

— Не знаю… — Мари подняла и оглядела будильник. — Это родительский. Надо бы его завести.

Она несколько раз повернула ключ, протерла циферблат концом пододеяльника и водрузила часы на место. Филипп хмыкнул:

— Водонепроницаемые, противоударные! — он продемонстрировал свое левое запястье. — Не будь такой старомодной, малышка.

И Мари подчинилась. Старый будильник перекочевал с тумбочки на подоконник. А оттуда подальше — в сервант. Дело в том, что неугомонный Филипп использовал для любовных забав почти все пространство и мебель в доме, попадая в кровать лишь в редких случаях и то ненадолго, только чтоб забыться на несколько минут, и вскоре, взглянув на свои наручные, бодро вскочить и исчезнуть под рокот мотоцикла. В один из дней — навсегда.

Все это время «Густав Беккер» так и стоял в серванте, а Мари будила незатейливая мелодия мобильного. Пока в ее доме не появился Рене.

Убежденный энтузиаст здорового образа жизни, Рене считал, что телефон ночью в спальне плохо влияет на сон. На его сон. Мари согласилась. Тем более, что ее раздражало, когда спросонья мобильный выскальзывал из руки в самый неподходящий момент и приходилось шарить по полу между тумбочкой и кроватью, чтоб прервать его побудно-сигнальную мелодию.

Старый будильник возвратился на место. Натертый до блеска по требованию педантичного Рене, он энергично тикал, крутил стрелками и звоном латунного молоточка уверенно оповещал приход каждого дня. Вечерами, вдохновленный новым подзаводом, слегка подскакивал в такт равномерному стуку кровати о тумбочку. Слава богу, никто больше не опрокидывал в доме стулья и не сбрасывал вещи с подоконников. Мари неторопливо расчесывала свои каштановые волосы у трюмо, Рене тщательно полоскал рот в ванной, напевал, прямо как мадам Бонар. У него даже был похожий халат. Объятия были частыми, но не долгими. Ночник Рене не выключал. В любви он предпочитал разносторонний подход и выразительно причмокивал поцелуями, а Мари отдавалась привычному ходу времени: «Тик-так, тик-так, тик-так…» и закрывала глаза. Когда Рене не видел ее лица — смотрела на часы.

Рене всегда приходил вовремя. Мари почему-то задерживалась. Она никак не могла научиться жить в строгих временных рамках.

— Ты совсем не ценишь свое и мое время, — укорял Рене. — Неужели так трудно прийти к ужину ровно в семь? Ты вынуждаешь меня нервничать и есть разогретую еду.

— Прости, я не заметила, как заболталась с подругой. Не смотрела на часы, — отвечала Мари.

Она отвечала что-то еще, каждый раз опозданию находились причины. Но Рене был непреклонен. Он незаметно просматривал сообщения на ее телефоне, докучал вопросами. Выражения его любви стали более требовательными, холодными и жесткими. Его все больше злило тиканье будильника на прикроватном столике. И однажды Мари осталась ночевать у подруги.

Разбуженный утром звоном будильника один без Мари, всегда подчеркнуто спокойный и выдержанный Рене в сердцах швырнул ненавистные часы о стену. «Густав Беккер» хрустнул стеклом и умолк. Рене собрал вещи и покинул дом Мари навсегда.

Секунды и дни жизни Мари Бонар потекли своим чередом. Но их уже не отсчитывал старый будильник. После удара стекло треснуло, одна из ножек покосилась, но, главное, что-то сломалось внутри. Часы упорно не хотели заводиться. Мари отчаянно вертела ключом, трясла и подносила к уху — механизм молчал. На прикроватной тумбочке снова ночевал мобильный, а изувеченный «Густав Беккер» вернулся в сервант. Дом не наполняли больше звуки тикающих часов, будто перестало стучать сердце, разгоняя по жилам-комнатам уютное тепло.

Жозе пришел не к Мари. Он пришел наладить отопление. Все эти электронные системы с их контурами и сенсорами — Мари совершенно не разбиралась, какой рычаг нужно повернуть и какую кнопку при этом зажать, чтоб не укутываться в плед, перемещаясь по дому осенними вечерами.

Мари совсем не смотрела на Жозе, пока он был занят работой. После внимательно выслушала его советы о том, как же все-таки правильно «запускать и перезапускать систему», отметив, как быстро и доходчиво объяснили ей все принципы и особенности полноценного обогрева. Обрадовавшись теплу, из вежливости предложила гостю чашку чаю. Но Жозе отказался. Почему-то смутился и сказал, что должен выполнить еще один обязательный заказ, а добираться туда далековато. Пообещал заехать на днях, чтоб заменить одну поизносившуюся деталь.

Когда проходили через гостиную, взгляд Жозе задержался на фотографии Мари на стене: поворот головы, волосы небрежно разлетелись по плечам. А рядом, в серванте — хромоногие старинные часы с замершими стрелками.

— Какая интересная вещица! У моего деда был похожие. Никогда не забуду, как меня будил по утрам их громогласный звон из соседней комнаты. Дед был из австрийских немцев и вставал в четыре утра, как император Франц Иосиф, — Жозе улыбнулся. — Как я тогда ненавидел этот будильник! А однажды не выдержал и оторвал ему шляпу. Ну и влетело же мне тогда! Но дед все исправил, мастеровой он был, что угодно мог починить…

Жозе замолчал, перехватив внимательный взгляд Мари, он будто испугался своей внезапной многословности.

— А мой сломан, больше не тикает. Не смог оправиться от удара, — сказала Мари.

— Не хотите отдать в ремонт? А знаю одного умельца, — предложил Жозе.

Мари пожала плечами и вынула часы из серванта.

Она смотрела на руки Жозе. Он бережно ощупывал вмятину на корпусе, проверял на прочность скошенную в бок ножку, проводил большим пальцем по ободку, прикидывая, как лучше вынуть разбитое стекло — быстрые, четкие движения.

— Попробуем возродить к жизни вашего старичка или, по крайней мере, придать ему былую привлекательность.

И вот старый будильник потряхивало в сумке на заднем сидении автомобиля. Жозе катил по проселочной дороге уже около часа. Лобовое стекло хлестал колючий дождь, машина подпрыгивала на скользких ухабах. Конец дня, сумерки, сказывалась усталость. Жозе всматривался в дорогу и думал о том, что мог бы сейчас попивать чай рядом с красивой девушкой и болтать о разных пустяках. Сбежал, постеснялся. Видел, что из вежливости предлагает. Грустная она какая-то, вся в своих мыслях и не стала бы делиться. Кто он такой? И вряд ли сумел бы развеселить — характер не тот, не может он так, чтоб сходу…

Дождь заливал дорогу, дворники равномерно качались перед глазами: «Тик-так, тик-так...» Жозе вспоминал, как дед наставлял его после поломки часов: «Уважай время, не упускай его, иначе оно ускользнет, а ты не сможешь догнать. Каждая секунда делает твой день». Жозе тогда представлял себе секунды прозрачными каплями, что постепенно наполняли подставленные ладони — если разжать, то все потеряешь. Утечет время дождем, таким же отстраненным и холодным как сейчас…

Колесо поймало выбоину, автомобиль подскочил, старый будильник вывалился из сумки, стукнулся о пол, шестеренки встрепенулись, и раздался резкий пронзительный звон. Жозе вдавил тормоз. В мгновение он понял, что заснул за рулем.

***

Время переменчиво. Иногда оно течет плотным проливным дождем, иногда проносится порывистым ветром, иногда лениво томится, будто в жаркой солнечной неге и, кажется, что его так много сейчас! А иногда, как этим зимним утром, медленно опускается невесомыми снежными хлопьями за окном, так тихо и осторожно, словно не хочет никого потревожить и дает возможность не думать о нем. Но стрелки часов упрямо движутся, зубчатые колесики вращаются и возведенная пружина распрямляется в точно назначенный момент.

Мари Бонар нехотя высунула руку из-под одеяла и легонько шлепнула по самому кончику шляпки-берета — «Густав Беккер» тут же прервал утренний перезвон и почтительно замолчал.

— Мари, пора вставать, — рука Жозе коснулась ее плеча.

Мари накрыла его ладонь своею.

— Еще секундочку…

— Проспишь… И я вместе с тобой…

— Нет, ты разбудишь меня, я знаю.

## Проза. Реализм. Алекс Тойгер. Катюша

Порыв ветра разметал ночной туман. Зашумел в верхушках дубов, всколыхнул буки и грабы. Стремительно промчался сквозь лес, а потом улетел на восток, туда, где над зубцами гор всходило солнце.

Пара внимательных жёлтых глаз следила за тем, как уходит мгла и подлесок наполняется утренней суетой. С вершины кривого, убитого молнией ясеня слышно было гудение пчёл, щебет мелких птиц и шорох полёвок в кустах. Жёлтый взгляд следовал за звуком, выискивал мельчайшее движение на земле, проникал сквозь частокол деревьев на опушку и дальше через луг, туда, где в траве притаился кто-то вкусный и живой…

Мощный взмах крыльев — и желтоглазый покинул ветку. Он вознёсся над лесом, а затем стал плавно снижаться, не спуская глаз с перепела, пригревшегося под утренними лучами. Всё ближе, всё быстрей, бесшумно скользя в воздушном потоке, чуть подрагивая концами крыльев…

Вдруг что-то отвлекло, заставило сменить курс. Хищник сбросил скорость, нырнул вниз и засел в кроне старого каштана. Неподалёку виднелась новая цель: маленькая птица, бестолково суетившаяся на ветке. Она подпрыгивала, била крыльями, а потом опускалась на прежнее место.

Владелец жёлтых глаз за свою короткую жизнь ещё не встречал такого, с минуту он разглядывал лёгкую добычу, а потом сорвался с места, сложил крылья и бесшумно спикировал вниз. В последний миг выставил вперёд мощные лапы с когтями, готовясь пронзить сердце жертвы вместе с лёгкими, и… птица исчезла! Что-то ударило его, смяло крылья: он вдруг заметил тонкую прочную сеть… Юных хищник рванулся назад, но в этот момент сеть обрушилась сверху, прижав ястреба к земле…

«Готов!» — разнеслось над лугом.

* * *

Темнота. Ночь. Ветер за окном. Всполохи далёкой грозы.

В помещении двое. Один притих в углу, второй замер на старом скрипучем стуле. Чуть покачивает седой головой и продолжает неторопливый рассказ…

— В то лето много ястребов ловили. Птичку сорокопута покажешь из балагана — они и летят. Молодые, глупые, кидаются на всё… Тут главное вовремя приманку убрать и опору выбить, чтобы сеть упала.

Мужчина замолчал, вспоминая, как вытаскивал из ловушки пойманных ястребов, поверженных, но не сдавшихся, способных одним движением изорвать прочные рукавицы и в кровь располосовать руки… Его дед забирал этих птиц «на воспитание», чтобы после ходить с ними на перепела.

— Впрочем, на перепелиную охоту я так и не попал. Не до птиц стало… Но об этом ещё расскажу, ночь длинная впереди.

Молчаливый собеседник в углу едва заметно шевельнулся, и рассказчик поднял глаза, всматриваясь в темноту. Потом опустил голову и тихо продолжил:

— Мне тогда семнадцать было, примерно как тебе сейчас. Осенью собирался в Москву в институт… В общем, последнее лето дома.

Мужчина закрыл глаза, будто прислушиваясь к раскатам грома, а потом откинулся на спинку стула и замер, погрузившись в то далёкое обжигающее лето.

* * *

Девчонок первым заметил Самвел. Он пригладил волосы, мокрые после купания, и цокнул языком:

— Ух ты! Смотри, какие!

Алексей поднял голову и увидел, как по пляжу идут две девушки примерно его лет: коротко стриженая брюнетка и вторая русоволосая… Он зачем-то отвёл глаза.

— Отдыхающие. Недавно приехали, — объявил Самвел. — Лёха, вот эта, которая блондинка, кажется у твоих соседей комнату снимает.

— И откуда всё знаешь? — пробормотал Алексей.

— Э, слышишь, город маленький — какие тут секреты…

Девчонки остановились возле буны, метрах в двадцати от парней. Брюнетка достала из сумки импортный кассетник, и над пляжем понеслось: «Белые розы, белые розы…»

— Пойдём, познакомлю тебя, — Самвел хитро подмигнул, — а то поедешь в Россию учиться — не будешь знать, как к девушке подойти…

— Иди знакомься сам, — буркнул Алексей.

Он отвернулся от старшего приятеля и принялся кидать в море круглые камни-голыши, наблюдая за тем, как образуются круги на воде, как они сливаются друг с другом, а после всё это пропадает в пене набежавшей волны.

— Слышишь, а своей жене что потом скажу? Город ведь маленький, а она молодая, ревнивая! — возмутился Самвел. — Не хочешь — как хочешь! Лови своих ястребов…

Он вскочил на ноги, с разбегу влетел в море и начал барахтаться на мелководье, громко ухая и окатывая Алексея брызгами воды.

В этот ранний час на пляже было пусто. Вдали за буной маячило несколько загорелых тел, кусты олеандра шевелились от лёгкого бриза, далеко в море пара рыбачьих лодок томно покачивалась на волнах.

Алексей закрыл глаза и перенёсся в деревню к деду — туда, где прибрежные холмы плавно переходят в предгорья и ястреба кружат в бездонном южном небе, подставляя крылья ветру, дующему со снеговых вершин…

— Парень, у тебя закурить не найдётся?

Он шевельнулся, отгоняя сон, и поднял голову. Темноволосая девушка, облачённая в купальник, стояла рядом и невинно улыбалась.

— Сигарета есть? — повторила она.

— Я… не курю, — промямлил Алексей.

Он вскочил на ноги и огляделся: Самвела нигде не было видно.

Всё так же лениво перекатывались волны, цикады пели в кустах, чайки задумчиво кружили нам морем.

— Твой приятель давно ушёл, — девчонка хитро прищурилась. — А ты сам приезжий, да? В санатории живёшь?

— Нигде не живу… родился тут, — пробурчал парень.

Он крутил головой по сторонам, пытаясь скрыть смущение, потом сделал вид, что внимательно рассматривает старую облупившуюся надпись на бетонной стене, там было что-то про перестройку и гласность на трёх языках: русском, республиканском и языке местной автономии…

— Агааа. Так ты отсюда… — со странной интонацией протянула незнакомка. — Не очень-то ты на местного похож!

Она скептически осмотрела Алексея, а потом продолжила:

— Слушай, как вы тут вообще развлекаетесь? Ну ладно летом — пляж, дискотека в санатории… а зимой? Тоска же!

Он промолчал.

— Лааадно, — брюнетка разочарованно махнула рукой. — Скучный ты какой-то. Пойду к подруге. Кстати, меня Наташа зовут, а её… О! мальчики подъехали!

Алексей повернул голову и увидел, что к буне приближаются несколько парней. Наташа поспешила к ним навстречу, неловко ступая босыми ногами по горячей гальке. Парни громко смеялись и размахивали руками. Алексей отвернулся.

Солнце поднялось уже высоко, и от камней шёл жар, хотелось оторваться от поверхности, воспарить на тёплых потоках воздуха, улететь прочь… Он натянул рубашку со штанами и неторопливо двинулся с пляжа. Проходя мимо компании, скользнул взглядом по парням: пять человек примерно его возраста, судя по лицам — местные. Они оживлённо жестикулировали и рассказывали что-то забавное, Наташа смеялась, прикрыв ладонью ярко накрашенные губы. Из рук в руки переходил гранёный стакан с жидкостью золотисто-коричневого цвета. Вдали на набережной виднелась чёрная «Волга», видимо, на ней и приехали незнакомцы…

Внезапно Алексей встретился глазами с другой девушкой. Парень невольно замедлил шаг… блондинка смотрела прямо на него, и во взгляде читался… страх? Она стояла немного в стороне от компании и теребила пальцами холщовую сумку с надписью «Москва-80». Чуть ниже на сумке был изображён отчаянно улыбавшийся олимпийский мишка…

— Эй, пацан, подойди сюда!

Алексей вздрогнул.

— Сюда иди, слышишь? Тебе говорю! — один из приятелей Наташи, старший во всей компании, смотрел на Алексея и странно ухмылялся. Его глаза лихорадочно сияли нездоровым блеском.

Парни засмеялись, и Наташа присоединилась к общему веселью. Алексей не двинулся с места.

— Э, по-русски же сказал, васся! Не понимаешь, да?

Незнакомец сделал шаг вперёд, всё ещё продолжая кривить губы в подобии улыбки. Один из его приятелей что-то негромко проговорил, и до Алексея долетело:

— Руслан, это местный… на класс младше меня учился…

— Ты местный? — Руслан перестал ухмыляться и подошёл ближе. — А чего такой невежливый? Блатуешь, да? Надо отвечать старшим!

— Я… отвечаю, — выдавил из себя Алексей.

Компания снова загоготала.

— Ладно, Русик, оставь пацана, — кто-то из парней протянул Алексею стакан с остатками коньяка. — Хочешь? На, пей! За прекрасных дам…

— Не пью, — пробормотал Алексей.

— Маленький ещё, да? Здесь живёшь и пить не умеешь? Ладно, иди давай, — Руслан отвернулся, внезапно потеряв интерес.

Алексей двинулся прочь…

— Лёша, подожди! — донёсся девичий голос.

Парень замер на месте. Блондинка подбежала к нему и заговорила быстро-быстро:

— Ты же обещал папе, что домой к обеду вернёмся, да? Папа же сейчас сюда приедет… с друзьями! У него много друзей… Лучше пойдём сами, а то он злой… мой папа!

Последние слова девчонка почти прокричала, обернувшись в сторону компании. Потом робко улыбнулась и заглянула Алексею в глаза:

— Проводи меня!

«Пожалуйста!» — читалось в её взгляде.

Было в этом взгляде что-то такое, отчего Алексей, не задумываясь, крепко сжал протянутую ладошку и, не оборачиваясь, зашагал с пляжа…

— Э, куда девочку повёл?!

Он ускорил шаги.

Послышались ругательства и шуршание гальки под ногами парней.

Алексей с незнакомкой выскочили на набережную, миновали запертый ларёк «Союзпечати» и почти бегом двинулись по дороге, ведущей в центр города.

Позади раздался топот. Алексей обернулся и увидел, как Руслан, пробегая мимо «Волги», достал что-то из салона — в лучах солнца блеснуло лезвие кинжала.

Донеслись крики:

— Что творишь, Русик? С ума сошёл?!

Алексей завертел головой, пытаясь высмотреть хоть кого-то посреди пустынной, облитой солнечным светом улицы, но взгляд натыкался лишь на пальмы и кипарисы, густо утыканные вдоль обочины, ни одного человека не было видно в этот полуденный час.

Он крепче сжал девичью ладонь и перешёл на бег… Внезапно девушка споткнулась и полетела на землю. Алексей протащил её пару метров по пыли, потом разжал пальцы и обернулся к преследователям. Руслан приближался, его глаза пылали яростью из под густых чёрных бровей…

* * *

Долгий раскат грома и следом ещё один. Стены дома содрогнулись, задрожала рама в окне. Мужчина прервал рассказ и запустил руку в большой нагрудный карман. Извлёк походную флягу — зелёную, в матерчатом чехле — поднёс ко рту и жадно припал к горлышку. По комнате разнёсся запах дешёвого виски.

— Я даже не удивился, откуда она моё имя знает. Не до того было… Наташа — та, которая тёмненькая — с парнями накануне познакомилась. Обещали покатать её на машине — в общем, обычная история. Вторая девчонка случайно там оказалась. Ну и я тоже… случайно…

* * *

— Лёша!

Отчаянный крик и пронзительный скрип тормозов — «Жигули» шестой модели выскочили на обочину, едва не задев Алексея, передняя дверь распахнулась:

— Садись, студент! — Самвел попытался изобразить улыбку.

Алексей подхватил девушку, почти насильно затолкал её в салон, следом ввалился сам. «Шестёрка» дёрнулась, набирая скорость. В нос ударил острый запах жжёной резины.

Машина свернула в проулок, проехала через поросший сурепкой пустырь и выскочила на прибрежное шоссе. Самвел переключил передачу и облегчённо откинулся на сиденье. Потом приосанился, поправил причёску и обернулся:

— Красавица, тебя как зовут?

— Катя, — выдохнула та.

Она забилась в угол и, казалось, едва сдерживает рыдания. Волосы растрепались, на исцарапанных коленках проступили капли крови.

— Откуда Лёху знаешь? — хмыкнул Самвел.

— Я… у его соседей комнату снимаю, — всхлипнула Катя. — Видела через забор…

Она затравленно обернулась, высматривая преследователей.

На шоссе было пусто: далеко-далеко пылил самосвал, коршун парил в вышине, полуденные облака бесшумно скользили по небу в сторону гор.

— С этим Русланом зачем связались, а? — Самвел посерьёзнел, нахмурился, вспоминая о чём-то. — Я с ним в параллельных классах учился… он сын секретаря райкома, морфинист — в школу вообще не ходил, даже директор его боялся!

— Я… просто хотела позагорать, — пробормотала девушка. — Мы с Наташей в поезде познакомились. Она не предупреждала про… про этих…

— Ясно, — подытожил Самвел. — Сейчас в одно место заедем, потом вас домой отвезу… Вы же типа соседи!

Он усмехнулся, достал из бардачка кассету и щёлкнул кнопкой.

«Советские ракеты всех буржуев в пыль сотрут!» — захрипело из динамиков.

Алексей украдкой взглянул на Катю. Она, казалось, успокоилась и теперь безучастно смотрела в окно на пыльные кусты самшита, стройной шеренгой выстроившиеся вдоль дороги. Вскоре кусты закончились, и потянулась колючая проволока, кое-где накрытая маскировочной сетью. За проволокой виднелась взлётно-посадочная полоса, вдали сверкнул серебристый корпус самолёта.

Машина подъехала к зелёным воротам с выцветшими красными звёздами.

— Дяде Тенгизу кое-какие вещи привёз из дома. У них там внеплановые учения, — Самвел подмигнул Кате, достал из багажника сумку и двинулся к КПП. — Короче, я быстро…

Алексей вышел из машины и огляделся.

В траве пели кузнечики. Шевелились ветки тополей, росших по ту сторону забора. Медленно вращалась антенна радара, установленного поверх приземистого бетонного куба.

— Его дядя там работает?

Катя неслышно подошла сзади и теперь с интересом разглядывала военный самолёт, возле которого суетились фигурки людей.

— Типа того, — буркнул парень.

Он скосил глаза на девичьи коленки, кровь уже остановилась, и царапины, похоже, не причиняли беспокойства.

Алексей отвёл взгляд и стал следить за тягачом, неторопливо ехавшим по взлётной полосе. Тягач вскоре исчез за ангаром, а затем послышался нарастающий гул. Самолёт дрогнул, покатился вперёд и пропал из виду, скрывшись за тёмно-зелёными рядами самшита. Вдруг далеко-далеко над синеющей полосой моря промелькнула серебристая искра: истребитель набирал высоту, стремительно уходя вверх, за облака… «Ухххх» — громыхнуло в небе. Самолёт пробил звуковой барьер и теперь бесшумной точкой скользил по небосводу.

— Здоровооо! — прошептала Катя.

Она стояла рядом, почти касаясь Алексея плечом. И от этого её присутствия, а может, от огромного пронзительного неба вокруг, у парня закружилась голова, показалось на миг, что это он серебристой искрой скользит в облаках, ловя воздушные потоки и взбираясь всё выше, всё быстрей…

— Лёша, смотри! — испуганный возглас вернул на землю.

Он оглянулся и увидел, как по шоссе несётся знакомая чёрная «Волга»…

— Бежим! — прошептала Катя.

Он не шелохнулся, лишь вжал голову в плечи и снова, как тогда на пляже, обхватил пальцами тёплую девичью ладонь…

«Волга», не сбавляя скорости, пролетела мимо КПП. Алексей не сводил глаз с машины до тех пор, пока та не скрылась за деревьями. Он выдохнул и вдруг почувствовал боль: Катя изо всех сил сжала ладонь и впилась ногтями в его руку… в следующий миг девушка ойкнула и разжала пальцы.

— Я смотрю, вы уже совсем подружились! — Самвел закинул в багажник какие-то тряпки и хлопнул Алексея по спине. — Садитесь, поехали домой.

На обратном пути молчали. Самвел с любопытством косился на Алексея, Катя глядела в окно. Инверсионный след истребителя тихо таял в вышине.

В доме было пусто. Мать — на работе, дед — в деревне. Звать в гости было некого: немногочисленные друзья разъехались кто-куда.

Алексей прошёлся из угла в угол, потом достал с полки продолговатую коробку из глянцевого картона. Сверху на коробке был нарисован советский истребитель времён Второй мировой, ниже гордо красовалось: «Сделано в ГДР». Эту модель для сборки ему подарили несколько лет назад. Парень много раз порывался склеить самолёт, но снова и снова откладывал удовольствие… Может, теперь самое время? Ведь он скоро уедет из дома и вернётся лишь следующим летом, на каникулах…

Алексей в который раз представил, как вскрывает вкусно пахнущий целлофан, достаёт пластмассовые детали и кисточкой наносит клей… Он улыбнулся и положил коробку обратно на полку. Как-нибудь потом.

Взгляд скользнул по книжному шкафу. Читанные-перечитанные томики Брэдбери и Азимова, свежий номер «Шахматы в СССР» — всё не то! Парень толкнул дверь и вышел из дома.

Во дворе было пыльно и жарко. Он подошёл к забору и заглянул к соседям. Никого. Массивный двухэтажный дом хмуро взирал на Алексея зарешеченными оконными проёмами.

«Увидимся!» — так сказала Катя на прощание. С тех пор прошёл уже целый час… Может, стоит позвать её? Или всё же дождаться, пока выйдет сама?.. Алексей вздохнул, распахнул калитку и вышел со двора.

Улица тянулась по частному сектору, петляла между одно-двухэтажными домами, облитыми послеполуденным солнцем. Голуби грелись на заборе, лаяли собаки вдали. У кого-то громко работал телевизор: диктор зачитывал сообщение на местном языке.

Парень бесцельно дошёл до угла и свернул на соседнюю улицу. Интересно, когда Катя выйдет гулять? Вдруг прямо сейчас, а его нет дома?.. Он развернулся и торопливо зашагал обратно.

Мимо проехала машина. Диктор перестал говорить, и из телевизора донеслись звуки лезгинки.

Алексей представил, как Катя выходит ему навстречу — в невесомом сарафане, с распущенными русыми волосами. После они идут по улице, и девушка улыбается, а в её голубых глазах отражаются подсвеченные солнцем вечерние облака…

Парень свернул за угол и столкнулся лицом к лицу с Русланом.

Небо вдруг сдвинулось с места, закрутилось, притянуло к себе: он ощутил тугой поток воздуха, обдувающий крылья… его подбросило вверх и тут же швырнуло вниз: воздушная яма потянула к земле, крылья сложились за спиной, увлекая в штопор… удар! — и неожиданно мягкая поверхность, которую он ощутил затылком…

* * *

Скрип ставни — и следом звук, похожий на чей-то стон… Шальной порыв ветра проник в помещение, загудел изо всех щелей, окатил запахом осени и дождя.

Мужчина поёжился, поднял воротник лётного комбинезона. Потом провёл рукой по седым волосам, встал со стула и, заметно хромая, подошёл к окну. Под ногами хрустнуло битое стекло.

Он долго всматривался в ночь, выискивая глазами иллюзорные пятна света на небе и меж тёмных притихших домов, но света не было: город будто оцепенел в глухом параличе сна. Тучи, окутавшие небосвод, надёжно запрятали звёзды, и лишь сполохи грозы за горизонтом время от времени оживляли мертвенно-серый пейзаж.

* * *

Алексей застонал, а потом открыл глаза. Над ним маячило хмурое лицо деда.

— Очнулся, — констатировал тот.

— Ммм, — промычал парень, потом поднёс ладонь к лицу и ощупал распухшие губы.

— Не трогай — скорее заживёт… — проворчал дед.

Он зашуршал охапкой каких-то растений и протянул влажную тряпицу:

— На вот, приложи. Должно помочь.

Алексей привстал с топчана и осмотрелся. Он находился в дедовском доме, сквозь распахнутое окно доносился запах навоза и скошенной травы.

— Как я… сюда… — прошамкал парень.

— Самвел привёз, — сердито ответил дед. — Говорит, лучше тебе пока в деревне побыть. Оно и понятно: всю жизнь играл в самолётики да книжки читал. За себя постоять не умеешь!

Старик с досадой толкнул дверь и вышел из комнаты.

— Надо бы тебя в больницу, — донеслось с кухни, — но там ни лекарств, ни врачей нормальных. Развели бардак в стране…

Алексей поднялся на ноги — голова почти не кружилась — и выглянул в окно… Вечерело. В закатном свете сияли далёкие вершины гор. В небе перекликались щурки, с косогора за персиковым садом тянуло дымом от костра.

«Катя!» — пронеслось в голове. Он торопливо отыскал сандалии, натянул на ноги — в ушах снова зашумело…

— Куда собрался?! — послышался голос деда. — У тебя, может, сотрясение, а ты на ночь глядя…

Алексей снял обувь и покорно опустился на топчан. Завтра. Он вернётся в город завтра. Найдёт Катю и скажет ей всё… Всё то, что чувствует и о чём мечтает. А потом…

На этом мысль обрывалась. Алексей закрыл глаза и снова представил девушку: она смотрела грустно и укоризненно качала головой…

— Опять в облаках витаешь? — голос деда оборвал видение. — Сколько ты ястребов из-за этого упустил, а? Перед соседями стыдно.

Старик поставил на стол тарелку с дымящейся мамалыгой, положил рядом шмат сулугуни.

— На вот, поешь. Потом приходи в сарай — будем кормить кое-кого ещё…

В сарае было темно. Чадила керосиновая лампа, шуршали мыши под потолком. Алексей постоял в дверях, привыкая к полумраку, а затем сделал пару шагов… Что-то зашевелилось, забило крыльями — из темноты на парня уставился немигающий жёлтый глаз.

— Ну, ну, хороший мальчик, — ласково бормотал дед.

Он переставил лампу, и Алексей разглядел крупного ястреба, угрюмо примостившегося в углу.

— Вчера с Астамуром ходили на поле, поймали одного. Молодой, голодный и очень злой, — старик обернулся к Алексею, — на вот, держи…

Он протягивал какой-то свёрток. Парень взял его в руки и вздрогнул — внутри свёртка что-то шевелилось.

— А ты разверни, разверни, — вкрадчиво проговорил дед.

Алексей осторожно отогнул ткань и увидел перья.

— Это перепёлка, — шептал старик. — А теперь — покорми ястреба!

Птица была тёплой и живой. Она лежала в ладони очень тихо, и лишь сердце быстро-быстро стучало где-то внутри.

Алексей сделал шаг вперёд — ястреб не спускал с него настороженного взгляда. Парень сел на корточки и переложил перепёлку из одной руки в другую. Потом тихонько погладил её пальцем и непонимающе глянул на деда.

Тот мотнул головой:

— Корми.

Алексей робко протянул руку в направлении ястреба, потом отдёрнул и разжал пальцы. Перепёлка не шевелилась и лишь смотрела немигающими бусинками глаз.

— Корми, давай! — взревел дед. — Мы в войну так не церемонились — ни с птицами, ни с фрицами. А ты сопляк…

Старик осёкся, потом продолжил тихим голосом:

— Ты ведь уже стрелял по птицам из ружья. Тут то же самое, только вблизи… Пойми, это закон жизни. Или перепёлка сдохнет, или ястреб. Выбирай.

У Алексея закружилась голова, сильно-сильно, будто шторм изнутри. Он умоляюще глянул на деда: тот взирал спокойно и непреклонно из-под седых кустистых бровей. Вместе с тем взгляд старика странным образом успокаивал, будто говоря: «Всё правильно, всё хорошо. Таков порядок вещей…»

Парень зажмурился, потом раскрыл глаза, встал на ноги и снова протянул руку с перепёлкой. Ястреб отшатнулся, подскочил на своём импровизированном насесте и натянул верёвку, привязанную к лапе.

— Возьми… возьми её… — шептал Алексей.

Его ноги задрожали, и он отступил от ястреба.

— Твою ж мать! — заорал дед.

Он выхватил из рук внука птицу и плавным движением поднёс её к ястребиному насесту.

— Смотри как надо!

Неуловимым движением хищник схватил перепела. Сжал когтями и ударил клювом — раз, другой… брызнула кровь. Мгновение — и в лапах ястреба затрепыхалась ещё живая птица, а тот продолжал отрывать куски мяса, погружая клюв в пульсирующую густо-красную мякоть и заглатывая её вместе с перьями, покачивая при этом мощными крыльями, распростёртыми над жертвой.

У Алексея подогнулись ноги, он ощутил нарастающий шум ветра в ушах, кто-то будто пролетел мимо, а затем он расправил крылья и схватил… почти схватил что-то светлое… светлые волосы… и чьё-то знакомое лицо…

— Старый хрен! Совсем сдурел? Ребёнку и так плохо, ему бы в постели лежать, а ты живодёрство устроил!

— Ты дура! Испортила мужика и даже не понимаешь…

— Нет, это ты самодур! Мужа моего бывшего всю дорогу изводил — дескать, интеллигент задрипанный… Теперь за внука взялся?!

Алексей приподнял голову с подушки. Из соседней комнаты доносились голоса: мать отчитывала деда, тот вяло огрызался, а кто-то третий тихо пытался успокоить обоих. «Самвел, — догадался Алексей, — это он привёз мать».

Парень сполз с топчана и босиком вышел на улицу. В ночном небе сияла луна. Вдалеке выла собака, ветер шелестел листьями дубов.

Скрипнула дверь, и кто-то подошёл сзади.

— Здорово, студент, — Самвел привычно хлопнул Алексея по спине.

— Привет. Как там, в городе?

— В городе хорошо, а здесь лучше, — отшутился Самвел. — Маму твою привёз. Сильно волновалась…

— Слушай, отвези меня в город, а? — Алексей обернулся к приятелю, — мне очень надо!

— Не могу, — отвёл глаза Самвел. — Обещал приглядывать за тобой. Здорово тебя отделали — страшно было смотреть, пока сюда вёз. И потом… Катя всё равно утром уезжает — билет на поезд взяла. Я с ней говорил…

* * *

Громыхнуло совсем близко. Седой мужчина отошёл от окна и с минуту вглядывался в тёмный угол — туда, где сидел его молчаливый собеседник.

Из угла не доносилось ни звука, и тогда рассказчик проговорил тихим голосом:

— Дед у меня в плену побывал — ещё в ту войну… Потом за плен отсидел. Впрочем, поговаривали, что и не за плен вовсе. Чего только люди не расскажут…

Мужчина встряхнул флягу, виски больше не было. Он нахмурился и продолжил рассказ…

— Мать с Самвелом остались у деда до утра. А я… я должен был там пробыть до отъезда в Москву — по крайней мере, так планировала мать. Вот только… той же ночью я сбежал.

* * *

Луна склонилась к горизонту, и от придорожных кустов протянулись длинные тени. Они шевелились в унисон с порывами ветра, тихо вздрагивали под крики ночных птиц.

Сразу за кустами сплошной стеной высился лес. Грунтовая дорога извивалась по косогору, тянулась вдаль к побережью, до которого ещё идти и идти…

Алексей тряхнул головой, отгоняя сонливость, и ускорил шаги. Нужно было спешить: Катин поезд отходил на рассвете.

Из леса донёсся крик совы — громкий и протяжный. Алексей вспомнил, как ходил с дедом на ночную охоту. Тогда тоже кричали совы, но он шёл не один и в руках было ружьё…

Ещё крик — совсем близко! Алексей резко обернулся. Ему вдруг показалось, что кто-то крадётся следом, пытаясь ступать шаг-в-шаг. Парень сдержал дыхание и прислушался: вокруг стояла тишина. Потом что-то прошелестело в кронах деревьев, чёрная тень мелькнула над головой. Он вздрогнул, сердце подпрыгнуло, кровь зашумела в ушах… В следующий миг ему стало стыдно. Он чертыхнулся вслед пролетевшей сове и двинулся вперёд.

Дорога делала широкий изгиб, плавно сбрасывая высоту. Алексей остановился, прикидывая расстояние. Потом свернул с дороги и пошёл наперерез, через кукурузное поле.

Высокие стебли накрыли с головой. Он раздвигал их руками и скользил между сухими листьями, чуть колышущимися на ветру, снова и снова монотонно переставляя ноги… В какой-то момент стало казаться, будто он парит в восходящих потоках воздуха то быстрей, то чуть медленней. Парень прикрыл глаза и отдался течению, на ощупь определяя путь. Шелест стеблей слился с шумом в голове, и вот уже он летит, чуть подрагивая концами крыльев; где-то там внизу виден дом, а во дворе, запрокинув голову и всматриваясь в небо, ждёт его…

Катя! Алексей вздрогнул и… проснулся. Вокруг всё так же колыхались заросли кукурузы. Он полулежал на двух согнутых стеблях, предрассветный холод забрался под рубашку, ноги были влажными от росы…

Парень отпихнул стебли и метнулся вниз по склону. Через минуту выскочил на грунтовку и, не останавливаясь, побежал дальше.

Вскоре деревья поредели: вдали темнело море. Луна покраснела и почти ушла за горизонт, бледная дорожка света робко подрагивала на водной глади.

Грунтовка вывела к прибрежному шоссе. Алексей остановился, хватая ртом воздух, потом огляделся по сторонам. На востоке над горными хребтами разгоралась заря. До города оставался ещё десяток километров. Он никак не успевал к поезду…

Алексей опёрся о придорожный знак, тихо сполз на землю и остался сидеть, проклиная себя за внезапный сон на кукурузном поле, наблюдая за лунным диском и отсчитывая минуты до мгновения, когда тот навсегда погрузится в бездну…

Вдруг вдали мелькнул свет фар. Огни стремительно приближались, высвечивая придорожные растения и столбы, причудливыми изваяниями проступавшие из мрака. Алексей потухшим взглядом следил за машиной, потом вскочил на ноги, бросился к дороге и отчаянно замахал руками… Взвизгнули тормоза, и у обочины остановился старый «Москвич».

— Садись, чувак, подвезу…

В машине было накурено. Алексей закашлялся, высунул голову в окно — ветер разметал волосы, выдул лишнюю влагу из глаз.

— Автостопом путешествуешь? — усмехнулся водитель — молодой человек с длинными, завязанными в конский хвост волосами. — Говорят, на западе в капстранах так принято…

Он ткнул пальцем в магнитолу, и из динамиков полилась негромкая музыка — мужской голос пел про пачку сигарет в кармане и про то, что не всё ещё потеряно…

— Куришь? — водитель протягивал зажжённую сигарету.

Алексей не курил, однако было что-то бесконечно правильное в этой ночи, в шуме кукурузных стеблей и в свете фар, обнажавших ночную явь. А ещё — в приближающихся городских огнях, в далёком гудке локомотива и звёздах, догоравших в вышине…

Алексей взял протянутую сигарету и глубоко затянулся, выпустив струю дыма в синеющее рассветное небо.

С первыми лучами солнца они въехали в город.

«Следи за собой, будь осторожен! Следи за собой…» — доносилось из динамиков.

Автомобиль неторопливо проследовал вдоль сонных улиц и вкатился на привокзальную площадь.

— Ну, бывай! — кивнул незнакомец. — Береги себя. И других. Жизнь такая штука… Вылетит — не поймаешь.

«Москвич» сделал круг по площади, выскочил на шоссе и растворился в утренней дымке.

Алексей вошёл в здание вокзала и выглянул на пустой перрон, потом вернулся на площадь. Он успел. Вот только поезда не было. Несколько человек с чемоданами переминались на перроне, кто-то растерянно заглядывал в запертое окошко кассы, кто-то мерил шагами площадь.

Взгляд упал на будку телефона-автомата… Позвонить соседям и спросить про Катю? Алексей наморщил лоб, припоминая номер; выгреб мелочь из кармана. Потом он заметил, что у телефона отсутствует трубка, а вместо неё сбоку торчит пучок цветных проводов.

Парень сел на скамейку и пригладил растрёпанные волосы. Время, до этого нёсшееся галопом, теперь застыло холодным неживым монолитом.

Вернуться домой или ждать тут? Алексей вскочил со скамьи и прошёлся по улице — сто шагов туда, столько же обратно. Замер посреди привокзальной площади, озираясь по сторонам, проклиная неизвестность и тишину вокруг. Он до боли сжал кулаки и пнул с досады какой-то камень, а потом… вдалеке что-то громыхнуло — раз, другой — будто салют на Новый год. Затем послышалась автоматная очередь. И ещё одна. Над центром города поднимались клубы дыма…

* * *

Вспышка молнии и глухой протяжный удар! Мужчина покосился на оконную раму с выбитым стеклом, поморщился и приложил руку к плечу.

— Повязку бы сменить… — пробормотал он. — А впрочем… не важно…

Он скрипнул стулом и затих, собираясь с мыслями. На плече поверх материи цвета хаки расплывалось тёмное пятно.

* * *

По улице бежали люди, где-то плакал ребёнок, вдали безостановочно гудел автомобильный клаксон. Выстрелы прекратились, над городом зависло серое облако гари.

Алексей рванул с площади, выскочил на центральную улицу и заметил милицейскую машину — молодые парни в форме стояли на обочине и растерянно озирались по сторонам.

— Идут, идут! — прокричал кто-то из толпы.

Мимо пронеслось несколько автомобилей — из окон тускло блестели автоматные стволы.

— Что случилось? — хрипло поинтересовался Алексей у одного из милиционеров.

Тот возбуждённо выругался на местном языке.

— Говорят, война началась, — пояснил второй парень. — Никто точно не знает, но наши местные вооружаются — вскрыли склады с оружием. На народном сходе так решили…

Он замолчал, будто израсходовав весь запас красноречия.

Алексей развернулся, сделал пару шагов… кто-то влетел в него — пухлый пожилой человек… парень отшатнулся и внезапно узнал директора школы. Тот сжимал в руках двустволку и пытался перевести дух. Затем его глаза уставились на Алексея, веки сжались в две узкие щёлки:

— Враги идут! — прохрипел директор. — Говорят, уже близко!

Он сглотнул и засаленным рукавом отёр лоб. Потом сжал плечо Алексея и зашептал доверительно:

— Ты же наш, местный… беги к военкомату — тебе выдадут автомат!

Алексей отстранился, пробормотал что-то невнятное и скорым шагом двинулся к дому. Через несколько минут он уже сворачивал на свою улицу.

Здесь было тихо: шум и крики остались позади. Шелестели листья на деревьях, тёплый утренний ветер обдувал лицо. Алексей провёл рукой по губам: припухлость спала и боль почти совсем прошла. Он отпер калитку, проскользнул через двор и вошёл в дом. Включил телевизор и дождался, пока кинескоп высветит картинку…

На московском канале шёл спектакль. Алексей щёлкнул переключателем — республиканская телестанция безмолвствовала, по экрану ползли помехи. Он выбрал местный канал, там на фоне настроечной таблицы звучала торжественная патриотическая музыка.

Алексей выключил телевизор и вдруг вспомнил, что собирался звонить соседям. Он снял телефонную трубку и несколько раз повернул диск. Из динамика послышались длинные гудки. Он принялся считать: …четыре, пять, шесть… На десятом в трубке щёлкнуло, и он услышал какой-то шорох, а потом связь прервалась.

Парень выглянул в окно и заметил, как шевельнулась занавеска в окне соседнего дома. Может, показалось? Он прислушался: за забором стояла мёртвая тишина. Алексей вышел на улицу и толкнул калитку соседей. Заперто. Выходит, Катя всё же уехала. Он не успел…

В центре города вновь загрохотала канонада. Алексей развернулся, собираясь уходить, и вдруг услышал сдавленный девичий крик. Парень замер, потом метнулся к калитке, забарабанил кулаками по металлу…

— Чего шумишь?

Алексей отпрянул от калитки: из-за забора на него смотрел Руслан.

— Мало тебе было в прошлый раз? — Руслан криво улыбался, его тёмные глаза горели безумным блеском. — Ладно, я сегодня добрый!

Он откинул щеколду и распахнул калитку.

— Заходи, гостем будешь. Обычай такой!

Алексей, словно в трансе, проследовал внутрь соседского двора. Там, в патио, под навесом, находилось несколько человек, большинство из них он уже видел на пляже. Некоторые курили — Алексей понял по запаху, что это не табак…

Сосед — субтильный мужчина лет сорока — робко стоял в углу. Он развёл руками и виновато улыбнулся Алексею, будто показывая, что не может ничего поделать…

— Налейте гостю! — нарочито торжественным голосом потребовал Руслан.

Кто-то поднёс рог с вином, и Алексей автоматически взял его в руки.

— Пей! — потребовал Руслан.

Алексей пригубил — по телу разлилось тепло.

— Говорят, какие-то шайтаны угрожают нам всем! — закричал Руслан, — но мы разберёмся с ними… завтра! А сегодня у нас праздник — наслаждайтесь!

Он пошатнулся, толкнул Алексея под навес, и парень вдруг заметил Наташу. Брюнетка полулежала, откинувшись на спинку дивана. Её глаза были открыты, однако смотрели в пустоту. Один из приятелей Руслана небрежно обнимал девушку за плечи.

— Я сегодня невесту ворую, — объявил Руслан, обращаясь к Алексею. — Обычай такой!

Алексей во все глаза смотрел на девушку: её тёмные волосы растрепались, короткая юбка выглядела мятой, блузка странно перекосилась…

— Не эту невесту, — Руслан презрительно покосился на Наташу. — Другую…

Брюнетка вдруг ожила, соблазнительно выгнулась на диване и окинула Алексея липким взглядом чуть прищуренных помутневших глаз. Потом она захохотала и повернулась к обнимавшему её парню. Перекинула ногу через его колени, прижалась к мужской груди и задвигалась вперёд-назад…

Судорога скрутила живот. Алексей согнулся пополам, его стошнило на серый бетонный пол. Под хохот парней он метнулся к калитке и дальше на улицу — туда, где свет солнца, невинные голоса птиц и тихий успокаивающий шёпот ветра в вышине.

* * *

Налетел шквал, окропил стены холодным осенним дождём. Зашелестела-забилась книга на столе, звякнула посуда на кухне, что-то с глухим стуком упало и покатилось по полу…

— Не прилетят, — бесцветным голосом произнёс седой мужчина. — В такую погоду за мной не прилетят…

Кровь пропитала рукав форменного комбинезона. Густые тёмные капли падали на пол, смешивались с осколками битого стекла, тускло поблёскивали в свете молний.

* * *

Ящик с инструментами — молоток — узкий длинный сейф.

Алексей поднял руку. Опустил. И ещё раз.

Он методично наносил удары, снова и снова, до тех пор, пока замок не полетел на пол. Дверца сейфа лязгнула и распахнулась, повеяло прохладой вперемешку с запахом металла.

Парень сунул руку внутрь.

Бекасин… ещё один… — не то! Он судорожно шарил внутри сейфа, натыкаясь то на мелкую дробь, то на пустые латунные гильзы. Наконец извлёк на свет тяжёлый бумажный пакет. «Картечь», — было выведено аккуратной рукой деда.

Алексей бережно положил пакет на пол, потом достал из металлического пенала дедовскую двустволку, одну из двух, которую старик зачем-то хранил в городе… Переломил ствол, вставил патроны с картечью и аккуратно взвёл оба курка. На негнущихся ногах вышел из дома.

— Ты опять… — Руслан вальяжно распахнул калитку, потом отшатнулся, заметив ружьё.

— Отпусти её, — прохрипел Алексей.

Он смотрел в глаза Руслану, стараясь не замечать шевелящихся оголённых тел на диване, не обращая внимания на соседа, метнувшегося прочь со двора.

— Э, слышишь… — фальшиво протянул Руслан.

Он пошатнулся и опёрся рукой о стену дома.

— Пацан, ты чего? — выкрикнул кто-то из парней. — Наташа… она же сама…

— Отпусти, — шипел Алексей. — Катю отпусти! Я знаю, она тут.

Кто-то бросился в дом, а потом Алексей увидел, как распахнулась дверь и в проёме показалась Катина фигура…

— Ааааа! — вдруг закричал Руслан.

Он выхватил из-за пояса пистолет и направил его на Алексея.

Наступила тишина.

Затихли тела на диване, кто-то замер у калитки, и лишь ветер продолжал ласково перебирать светлые девичьи волосы, словно обещая, что всё будет хорошо…

Алексей слегка надавил пальцем на спусковой крючок, металл дрогнул и подался вглубь. Руслан стоял в паре метров, его лицо побелело, рука мелко дрожала, но дуло пистолета уверенно смотрело в грудь Алексею.

Вдруг что-то пронеслось в воздухе. Звук или, скорее, предчувствие звука. Мерная пульсация, далёкое эхо… топот? Топот ног. И слова. Множество голосов…

«…про степнооого сииизого орла…»

Алексей слегка расслабил указательный палец.

«…про тооого, котооорого любииила…»

Он немного опустил ствол.

Звук постепенно приближался — метался меж заборов, проникал во дворы…

«…пусть он вспооомнит дееевушку простууую…»

Алексей скосил глаза. И увидел…

По улице с песней маршировал взвод солдат. Их было очень мало: всего пара десятков человек на целый город, замерший в ожидании неведомых врагов… Но этого хватило. Распахивались калитки, женщины и дети выглядывали наружу, на некоторых лицах проступали улыбки…

«…пууусть услыыышит, как она поёт…»

Алексей одновременно с Русланом опустил ствол. Катя бросилась через двор, прижалась к груди, подняла заплаканные глаза…

— Я собиралась уехать, — шептала она, — не успела… они пришли… было так страшно!

Алексей провёл ладонью по Катиным волосам, потом поднял глаза: Руслан пошатываясь шёл к калитке. Кто-то из приятелей поддержал его, остальные бесшумно покинули двор…

— Ещё встретимся! — внезапно выкрикнул Руслан.

Он обернулся к Алексею и уставился тяжёлым немигающим взглядом…

— Я ещё встречусь с тобой! Ты слышишь, сопляк?

Что-то замельтешило перед глазами. Звуки слились в протяжный гул… шум ветра… и голос… слова деда… «ястреб или перепёлка… ты или он… таков порядок вещей… сопляк!»

Последнее слово ударило наотмашь, гулко заметалось в мозгу, всколыхнуло тьму со дна.

Алексей будто со стороны смотрел на то, как он отталкивает Катю и снова поднимает ствол. Хладнокровно прицеливается в спину уже побеждённого врага, кладёт палец на спусковой крючок и с наслаждением давит. Что-то красное разлетается перед глазами, а затем время ускоряется. Перед внутренним взором проносятся десятилетия; события и лица людей: лётное училище — война — фронт…

Он пикирует на своём штурмовике над вражеским укреплением.

Пуск ракеты — попадание — ответный залп с земли — вспышка — катапульта — тёмное осеннее небо вокруг и купол парашюта над головой.

Прихрамывая, он бежит по затихшим улицам чужого брошенного города.

Тёмный дом — лестница наверх — два силуэта в дверях: девушка, парень.

Он выхватывает пистолет и давит… давит… давит на спуск…

— Много лет прошло с того июля, — устало проговорил мужчина с седыми волосами. — В тот же день Самвел вывез меня из города. Беспорядки прекратились, хватило марширующего взвода солдат. В тот раз хватило… А вот Катю я больше не видел. Где только не побывал с тех пор — даже во французском Иностранном легионе…

Мужчина отнял руку от кровоточащего плеча и долго разглядывал липкую ладонь. Потом достал фонарик и направил луч света в лицо своему собеседнику, парню лет шестнадцати. Глаза парня были закрыты, волосы залиты кровью.

— Я знаю, ты жив, — медленно проговорил Алексей. — Моя пуля тебя едва задела. А вот девчонку…

Он помолчал, потом тихо продолжил:

— Когда мой самолёт сбили, меня осколком ранило. И нога… Я всего лишь укрытие искал. И подругу твою… мне показалось, тут брошенный дом! Она случайно попала под пулю… это рефлекс, понимаешь?!

Алексей резко встал, извлёк из кармана армейский нож и приблизился к парню.

— Это была твоя подруга или сестра — не знаю. И… не прошу прощения — бесполезно. Если и можно было что-то изменить, то лишь тем летом — прежде, чем я первый раз спустил курок…

Алексей присел на корточки и долго-долго всматривался в лицо юноши, будто пытаясь запомнить навсегда. После опустил голову и пробормотал:

— А может… может ещё не поздно…

Он быстрым движением разрезал верёвки, которыми были связаны руки парня. Потом достал свой пистолет, положил на стол и отошёл к окну.

— Там остался один патрон, — бросил он через плечо.

Юноша шевельнулся, его глаза сверкнули из-под полуприкрытых век, руки дёрнулись к оружию…

Седой мужчина усмехнулся.

— Решай, парень, — проговорил он. — Решай. Теперь ты… А с меня хватит этих войн.

Он поднял голову, протянул руку и легонько тронул пластмассовый самолётик, подвешенный под потолком. Самолёт качнулся, и Алексей сделал шаг вперёд. Сквозь завывания ветра он различал звуки песни родом из юности — про Катюшу, которая ждёт. Тугой поток воздуха обдувал его крылья, готовясь оторвать от земли и унести прочь — в далёкое обжигающее лето.

## Проза. Реализм. Mike The. Последний оптимист

— Вот, значит, как оно всё, — наставительно говорила Роза Львовна, наблюдая за молодым курьером, разгружавшим «Газель». — Канун Нового года, это тебе не ага. Привыкай. Для почты — самый аврал. Писем, как погляжу, опять фиг с копейкой. Открыток там всяких… Нет, ни одной. Зато посылок — это конечно. Все кругом плачутся, что зарплаты… пенсии.., а подарков шлют — мать моя женщина. Хотя… Слушай, Женька, Весновский, я и забыла — у меня ж там опять всё висит. Заканчивай туда-сюда надрываться — пойдём лучше чаю.

Её последние слова о зависании относились к компьютерной базе данных, регулярно дающей сбои по любому поводу. Ну, а в праздники это — само собой. Чуть перегруз, чуть какая запарка — и машина тут же сдавалась. Ей-то что? Ей ничего. Это ж не человек — уволить нельзя.

— Седай, не стесняйся, — почтальонша разлила кипяток по стаканам. Один пододвинула запыхавшемуся пареньку. — Сахар, чай, пастила… И пуховик свой сымай, не тряси над столом. Техподдержка сказала — сегодня точно без вариантов. Может быть, утром. Значит, до завтра ни одного отправления.

Евгений угукнул и, стянув куртку вместе с кофтой, плюхнулся на табурет. Перепачканные пальцы без лишних слов взялись за пастилу.

— Ну… что наметил на праздники? — неуверенно поинтересовалась Роза Львовна, сглатывая замечание по поводу грязных рук. Женщине отчего-то стало жалко замотавшегося курьера, и она решила лишний раз его не шпынять.

— Да так, по-всякому, — пробасил юноша, отхлёбывая из стакана.

— «По-всякому» — это с родителями? Али где-то ещё? — не отступала почтальонша. — Раньше как оно: все дома, с семьёй. А теперь, представляешь, что мой вчера учудил. Говорит: «Мама, я улетаю в Египет». Где ж это видано — в Новый год и в пустыню! Ничего святого у нас не осталось.

Вместо ответа Весновский неопределённо пожал плечами. Беседа не клеилась, но, казалось, Розу Львовну это нисколечко не смущало. Она относилась к тому типу женщин, которые не умели и не желали молчать. Одно дело — молчать наедине с собой, это куда ни шло, но молчать с кем-то… Если рядом сидел человек и с ним нельзя было поболтать — это сводило её с ума. Годился даже немой, главное, чтобы она говорила.

— А знаешь… — издалека начала почтальонша и без зазрения совести обрушила на Евгения разношёрстный архив своих новогодних воспоминаний.

Были там и первые куклы, и апельсинки, и пьяный папа в обнимку с велосипедом. Какие-то утренники, какие-то семейные танцы. Подарки плохие, подарки хорошие. Потом кто-то умер, кто-то уехал. Традиции строились, традиции рушились. Затем возрождались — и снова шампанское…

Женька пил чай и молча кивал. Его всё устраивало. Во всяком случае, до тех пор, пока фокус не начал смещаться с воспоминаний начальницы на его собственную жизнь. Извечные качели: как было «тогда» и как стало «сегодня».

«Сегодня» на смену праздничным хороводам пришли обычные житейские сетования давно не молодой одинокой женщины. Тоскливые, нудные, однообразные. Они цеплялись одно за другое, липли, навязывались. Исчерпав свои силы, возвращались к началу, и бессмысленная ностальгия с платочком выходила на новый виток.

С каждым заходом нытьё становилось более жёстким: проступила досада, появились упрёки. Слова уже не тянулись — они стали сухими, хрустели, царапались. А поскольку кроме Евгения никого рядом не было, то и все «оттопыренные колючки» отправлялись по его адресу.

— Да что вы ко мне-то пристали?! — наконец не выдержал юноша. — Я в чём виноват? Я-то чего?

— Да, ты — ничего. Вы всегда — ничего, — уже не стесняясь, съязвила Роза Львовна. — Молодёжь… Вон, на руки свои погляди — так все и живёте!

Евгений машинально посмотрел на руки и, шмыгнув носом, на всякий случай убрал их в карманы. Между тем почтальонша продолжала:

— У тебя же самая эта, как её… а ты, туда-сюда, угрюмый, как валенок. Но жизнь… жизнь того. Раз — и пройдёт. На пороге оглянешься и что за спиной? Учишь вас, дураков, наставляешь… Живи, дыши, радуйся! Нет, ходют… злые, нахмуренные. Лишнего слова, конечно, вам и не надо. Всё только в себе. Каждый день, каждый день… Сколько вижу — столько всё в пол свои глазки. Даже сегодня, ну, погляди. Да, даже сейчас. В самые праздники. Словно груз какой тянешь, хотя знаю — нечему тебя тяготить. Ну, давай, скажи что неправда. Или опять чего буркнешь?

Последние слова прозвучали с вызовом, и это расшевелило Весновского.

— Знаете что, а ничего вы не знаете, — пошёл он в ответную. — Может, со стороны и не скажешь, но я счастливее многих. И веселее. Так что не надо тут… Просто радость моя, она только моя. Вам не понять. Никому не понять. Думаете, ни с кем не делился? Делился. Не принимают. Говорят, не оптимизм у меня, а злые насмешки. Говорят, не радуюсь, говорят, издеваюсь. И вам не понравится.

— Ну… прямо совсем? А ты, давай, расскажи. А там поглядим.

— Зачем вам? А впрочем… — Женёк на минуту задумался, словно стараясь предугадать возможный исход. Признаться, ему и самому уже давно хотелось выговориться, а тут такая возможность. — Ладно, ваша взяла. Не хочу усложнять, — наконец решился парнишка. — Только после не жалуйтесь.

— Вообще, я очень люблю жизнь. И людей, — издалека начал повествование Весновский. — Честно, не вру. Конечно, не всех сразу, но когда по отдельности… И ведь пацаном ни о чём таком не задумывался. Ну, деньги, ну, девушки… вот и вся радость. А как попал после аварии в больницу, тут всё словно перевернулось. Шутка сказать, три месяца почти не вставал. И без гарантий.

В общем, лежал, мух с гипса сдувал да с прежней жизнью прощался. А тут подселяют ко мне мужичка. Сам плюгавенький, весь в какой-то коросте… На улице встретишь — от бомжа не отличишь. Два раза выдохнул, считай, весь этаж опохмелился. Рядом с ним девушка: увивается, руки заламывает. Молодая, красивая, думал, может быть, дочка, нет, блин — жена.

Его-то врачи сразу куда-то увезли, а она зубные щётки по ящичкам распихала, сидит — сопли глотает. Разговорились.

По всему выходило — допился её муженёк до гангрены. Где-то поранился, махнул рукой, запустил… Спохватился только когда водка перестала спасать, да уже поздно — ампутация выше колена. Пару дней подождут, пока алкоголь выветрится — и на операционный стол.

Она мне тогда много чего наговорила, но главным образом про жизнь да про водку. И так мне захотелось её поддержать, приободрить… А как? Сесть рядом разнюниться? Да я и сесть не могу. Ну и говорю ей: «Не расстраивайтесь, есть же и плюсы. Без ноги, зато пить бросит. Без ноги за водкой особо не набегаешься».

Вроде как позитив отыскал, с юмором к жизни. А она на меня глазами так зыркнула и к окну отвернулась. Больше не разговаривали.

Эх, мне бы ещё тогда притормозить, но нет, не додумался. До того понравилось находить позитив в казалось бы безнадёжных ситуациях, что уже не мог остановиться.

Из больницы вышел и началось. Прежде всего с Наташкой, с супругой бывшей, мы тогда ещё не разъехались. И главное, всё в мелочах. Кто же мог знать, что это китайское полотенце так постирается, что всё бельё станет серовато-малиновым? Наволочки, пододеяльник, ночнушка её… А с другой стороны — так ведь удобнее. Теперь можно стираться в один заход. Даже не улыбнулась.

Или вот, колесо она проколола. Нормально, говорю, сколько раз вздыхала, что не умеешь менять. Тащи домкрат, сейчас научу. Позитив? Позитив. Так ведь нет, обозвала кретином, сказала, что не мужик. Три дня потом дулась, не знаю, кто ей сейчас колёса меняет.

Но было и интереснее. Помните, театр у нас погорел? Шаповалов тогда чуть с инфарктом не слёг. Ходил чёрный, как смерть, все думали: руки на себя наложит. Решил немного приободрить, говорю: «Поздравляю, дорогой наш директор. Теперь у вас будет новый театр».

Не услышал, не смог. Сейчас у него новый театр. Два зала, фойе, современное оборудование. Ходит — сияет, словно хвост в розетку воткнули. А я ему, между прочим, эту радость уже тогда предлагал. А тогда он мне по морде съездил. Такие дела.

Только, Роза Львовна, вы не подумайте, что я исключительно над чужими бедами посмеиваюсь. Помните, прошлой осенью долго хромал? Не, не на гвоздь. Гвоздь — отдельная тема. А это я на последний автобус опоздал. Мог утреннего дождаться, но прикинул — блин, такая возможность. До дома почти пятнадцать километров. Пешочком ночью и в дождь… Прям марш-бросок. Настоящие трудности, настоящее приключение. Никогда ведь больше не выпадет, никогда не решусь. Да, ногу здорово стёр, но разве ж это беда?

А ещё было… Два года назад в лесу заблудился. На третий день отыскали, а я им: «Ребята, там столько черники, а ещё я лосей видел. Представляете, настоящих лосей!»

Лесник на меня глазками хлопает: «Ты идиот? Ты же погибнуть мог!»

Ну… мог, конечно. Оголодал и простыл тогда здорово, этого не отнять. Но природа, воля, зверьё… Разве одно отменяет другое? Воспоминания на всю жизнь — когда ещё такое увидишь? И это нужно уметь: видеть не после, когда всё обошлось, а сразу. Иначе какой к чертям оптимизм? Оптимизм здесь и сейчас, когда нужнее всего. В этом и есть вся его суть. А то, глядишь, я бы ещё в первый раз окочурился, в палате с безногим.

Да, вот из забавного… А знаете, что самое замечательное в гороховом супе? Ох, не знаете, если не проливали его на ковёр. Главное ж, чувствовал, что на ночь кушать не стоит — ремень, зараза, и так на две дырки подвинулся. И всё равно. И всю кастрюлю, как шёл, бултых у кровати. Ворс — два сантиметра, и эта клейкая кашица вся там, до линолеума. Целый час с тряпкой проползал, а запах всё равно не ушёл. Когда грудинка с жирком такая, на сковородочке подзолотилась… У меня теперь так всегда. Уже не могу, тошнит от мясного духа, но до того смешно, что всё равно каждый раз улыбаюсь. Да и ремень стал чуть посвободнее.

Или вот что-нибудь ближе. У всех же периодически что-то болит. Иногда голова, иногда — зубы или живот. Лежишь в кровати, в одеяло закутался — ни жить, ни спать не получается. Ждёшь, пока таблетки подействуют, а они, заразы, словно застряли на полпути. И тут интересный момент… Если просто терпеть — будут только мучения. Но можно не сопротивляться, а напротив — расслабиться, открыться ощущению. Тогда это будет не пытка, а словно исследование. Такое редкое состояние — зачем его просто так упускать?..

Кстати, о состоянии. Вы не знаете, что там с премией к праздникам? Обещали-обещали, да перенесли на январь. Вроде паршиво, но с другой стороны — меньше прогуляю. Мне этой суммы как раз до нового компа не хватает. В праздники наверняка не сдержусь, порастрачусь, а теперь в январе будет компьютер.

В общем… если сопротивляешься, противопоставляешь себя обстоятельствам — неприятности только усилятся. Жить и играть. Вот, так и живу. А вы, говорите, угрюмый, как валенок. Правда, я уже привык, что никто этого не понимает. Лишь обижаются и продолжают разматывать свои бесконечные сопли. А ведь даже в смерти можно найти много хорошего.

— Слушай, а про меня что-нибудь расскажи, — не удержалась Роза Львовна. — Я тоже того… тоже хочу. Я не обижусь, я обещаю.

— Про вас? — весело переспросил Евгений. Раздухарившись, он решился на откровения. — А вам очень идёт отнявшаяся половина лица. После воспаления нерва. Сразу появились глубина, характер, осмысленность. Как у Бабы Яги. Да ещё при вашей сутулости… Просто здорово — точняк Бабка Ёжка. Не знаете, это пройдёт или теперь навсегда?

Но Роза Львовна не ответила.

Неспешно поднявшись, она взяла свой недопитый стакан с чаем и отсела к окну.

Больше они не разговаривали.

## Поэзия

Зауэр Ирина

Вторые руки

Счастье — совсем легко. Хочется — так возьми капельку красоты, песни любимой звуки… Но безучастно ждать водится меж людьми. Счастье — оно не ждет, добрые ищет руки. Все мы порою так… Кто бы решил и взял — если и будет он за доброту наказан — только самим собой…

Где ты, куда пропал, тот, кто давным-давно чем-то со мною связан? Тут же я, за углом. Вывеску видишь? Вот. Только не осуждай эти «вторые руки»!

Жду, а ты не идешь, время одно идет. Может, не повезло — упал и запачкал брюки? Может, погода дрянь и начал ремонт сосед, и в кошельке твоем гордость дыру проела? Знать бы… хотя — зачем? Нужен другой сюжет, тот, где открыта дверь — и вспыхнуло, зазвенело эхом со всех сторон: «Я! Ты пришел за мной!»; где ты почти ослеп от блеска натертой меди…

Жду. И последний свет камнем идет на дно; вечер, погасла медь, спать улеглись соседи. Может, с утра уже вышьется полотном: тронувшая рука, вспыхнувшая улыбка… Счастье — вторым рукам. И никаких «потом»! Шаг за порог — весна…

Где же тогда ошибка? Скепсиса злой сквозняк — исподтишка, поддых: верен простой расчет, только ответ накручен. Ждать! Мне придется ждать — утра и рук вторых.

…Дверь открываю в ночь и выхожу. Под тучи, скрывшие синь. Но дождь — так, для отвода глаз, нервы его сдают после претензий частых. Прямо по лужам — в путь. Или взлечу сейчас — нагло по облакам будет шататься счастье. Ветреное слегка счастье на день, на год, бабочки-мотылька или бессмертной строчки. Так вот. А ты хотел как-то наоборот? Просто возьми, а там — твой торопливый почерк, твой неспешащий шаг, словно по облакам, словно боишься ты нежное ранить что-то. Вывеска не врала. Счастье — вторым рукам!

Или любым другим. Радость верней расчета.

## На десерт. Меллори Елена. Полупустой стакан или… жизнь

Когда поднимаешься с земли после очередного поражения, потери, неудачи, кажется, что весь мир против тебя. И птицы как-то подозрительно посматривают и наводят прицел на еще приличную куртку, и асфальт создан, кажется, только для того, чтобы ломать каблук на единственных сапогах, и все знакомые, как специально, начинают хвалиться перед тобой своими успехами — от купленной за бесценок квартиры в еще не построенном доме до регулярного стула у их гениальных детей. Все очень плохо, но почему-то только у тебя! И стакан наполовину пуст, и законы Мерфи выписаны как из твоей жизни, и вообще пора сушить весла и сматывать удочки…

Предлагаю остановить время и наполнить наш стакан… Так, о чем это я? Хотя наполнить его тоже можно. Главное не переборщить. Вернемся к стакану — пока он цел и в нем есть хоть какая-то жидкость, это означает, что он нужен, что он может утолить чью-то жажду, что он достоин существовать. А люди, не пытаясь это ценить, ищут в своем стакане трещины и сетуют на тонкие (а кто-то, наоборот, толстые) стенки, приклеивают к стенкам кристаллы Сваровски и завидуют владельцам хрустальных бокалов. Всё сравнивают, сравнивают, сравнивают. А дно стакана все виднее и виднее…

А есть ли смысл сопоставлять свой стакан с чужими емкостями? А, может, просто нужно следить за тем, чтобы он был чистым, и наливать в него только то, чем не постесняешься угостить близкого человека? Да и вообще разобраться, из какого стекла он сделан? Какая его емкость? Стопка или фужер, а, может, вообще шейкер? Искать истину не на дне, а в процессе наполнения своего стакана? Да, он не может быть всегда полным, но наша жизнь как раз и есть процесс его переменного опустошения и наполнения!

Мы не тогда успешны, когда имеем самый большой стакан, а когда есть с кем поделиться его содержимым. Когда в него не плюют окружающие, а доливают что-то вкусненькое из своего стакана. Когда со временем в нем плещутся все более качественные напитки. Когда вы можете пить большими глотками и с наслаждением, а не цедить каждую каплю. Когда видишь не пустой стакан, а уже в скором времени заполненный. Когда у тебя есть не только одна посудина, а целый мир!

И маленькое заключение — двигаясь по своему Пути и наблюдая за постоянным колебанием уровня жидкости в Вашем стакане, никогда не теряйте энтузиазма, надежды и чувства юмора. С ними Вы нигде не пропадете!

## Анонс следующего номера

# Примечания