# Журнал writercenter.ru Выпуск 12. Осень 2015

Сенкович Ула

поехали — дороги

## WriterCenter.ru Выпуск 12 осень 2015

## От редакии

Главный редактор Белка Елена

Литературные редакторы кот ворчун, Михалевская Анна

Дизайн-верстка Ула Сенкович

Художники

Лев Елена, Akrotiri, Argentum Agata, SEN, Мадам Моргеншерн

Редактура

Найко Елена, Михалевская Анна, Зауэр Ирина, leto

Корреспонденты

Меллори Елена, Сворн Турайсеген, Ула Сенкович, Разов Олег, Решетняк Сергей, Argentum Agata

Обложка Лев Елена

Слово редактора

Дорогой Читатель, тема нашего нового номера

.

Приятного прочтения и до новых встреч зимой.

> кот ворчун

## Содержание

ИМХО

Меллори Елена. Настоящий мужчина — мифы и реальность

Решетняк Сергей. Многоликий он

Argentum Agata. «Чёрный Пьеро». Обнажённость маски

Представляем

Сворн Турайсеген. Интервью с Натальей Жильцовой

Сворн Турайсеген. Интервью с Марикой Ми

Ула Сенкович. Интервью с Максом Олиным

Проза. Реализм

Долматович Евгений. Пофиг, пляшем!

Громов Юрий. Ода соловью

Гринь Ульяна. Тапки в клеточку

Братья Ceniza. Голый вертолёт

Берман Евгений. Мы научим "Союз" летать

Хоррор

Sinatra. Лёгкий пар

Сюрреализм

Валеев Иван. Ёлкокот

Фантастика

Руденко Евгений. Светлые деньки

Зауэр Ирина. Тупиковая ветвь

Джинн. Джонни, милый!

Богданов Борис. Что мы помним о молодых девушках?

Фэнтези

Яшкин Алексей. Её глаза

Михалевская Анна. Если ты убьёшь зверя

Альтернатива

Юханан Магрибский. Лицо перемен

Ворон Ольга. Последний проситель

Поэзия

Ездаков Михаил

анс

Громов Юрий

Зауэр Ирина

Хорошавин Андрей

Валеев Иван

Армант, Илинар

Хорошавин Андрей

Shinha

Дмитрук Валерия

Ездаков Михаил

Юханан Магрибский

Хорошавин Андрей

Карпина Елена

Ефим Мороз

Аривенн

Берман Евгений

На десерт

Разов Олег. Женская тема

## ИМХО. Меллори Елена. Настоящий мужчина - мифы и реальность

Какой он, настоящий мужчина (НМ) в современной литературе?

Возьмем два русскоязычных произведения — среднестатистический женский роман и не менее среднестатистический мужской (это я по полу автора поделила, если что). Смешивать не будем — это чревато несварением. Мы их будем анализировать на тему «Каким должен быть настоящий мужчина».

Начнем, конечно, с дам.

Ласковый и нежный, богатый и надежный, сильный и независимый, щедрый и справедливый, вежливый и благородный, сострадательный и верный, чувствительный и брутальный, непьющий и хозяйственный, романтичный и интеллектуальный. Короче, если в двух словах, то просто сказочный герой.

Его можно встретить на страницах любого женского романа. Всегда хорошо одетого, с внушительной мускулатурой, с пронзительным взглядом, заглядывающим в самую душу Той самой — одной единственной. Игнорирующего любые знаки внимания всех остальных, далеко не единственных, и тем более, не Тех самых. Сыплющего огромными деньгами для удовлетворения всех Ее желаний, особенно приветствуются невысказанные.

Суперумный, но признающий, что Его женщина ничуть не глупее, и полагающегося просто на Ее мнение при заключении миллионных сделок, особенно в вопросах карданных валов и решения сканвордов. Суперкомпанейский, но упорно отвергающий любые попытки друзей сходить, ну пусть будет в баню, чтоб провести душераздирающий по романтизму, но вполне невинный вечер с Ней и семью ее котами. Суперсильный и побеждающий любого, даже самого перекаченного культуриста, но пальцем не трогающего даже комарика. Суперсказочный и суперНереальный персонаж.

А в мужском понимании, думаете, настоящий мужчина реалистичнее? Ан нет. Тотальная независимость (от мамы, жены, любовницы, правительства страны проживания) зашкаливает, но при этом друзья на первом месте. И последние трусы отдать другу — это не долг для Него, а честь. Умереть (не насмерть, конечно, а чуть-чуть), закрывая собой незнакомую старушку от зомби/гопника/другой старушки, а потом, открыв сто двадцать пятое дыхание, из последних, но бесконечных сил, вырубившего всех троих.

Красивые девушки и женщины падают ему под ноги просто пачками, причем раздеваясь прямо в процессе падения. Обязательно наличие силищи. Да такой, чтоб от одного удара подковы гнулись и зубы противников разлетались мелким крошевом по всей округе. Чтоб танк поднимал одной левой, а трехметровую стену пробивал одной правой. Ногой. Руки при этом непрестанно мастерят что-то эдакое — революционно-научно-техническое — от фонарика из чайной ложки до промышленной вентиляторной установки из фантиков от конфет и сломанного фена.

Цитирует всех от Ницше до Рибентропа, легко дискутирует на темы от творчества Шишкина до освоения космоса. Владеет всеми видами оружия вплоть до лазерных пистолетов. Снисходителен к женщинам, которые не только не знают всего, но, собственно, и не могут ничего знать из-за ограниченности и природной склонности к готовке и стирке, которые занимают все отведенное для обучения место.

Хотя два почти противоположных, но одинаково нереальных взгляда на сущность и атрибуты НМ широко представлены в литературе (ТВ, кино и мультиках про Машу и медведя — чем медведь не настоящий мужчина?) и отравленных этой литературой мозгах, но чтобы в жизни встретить эталонного настоящего Мужчину придется перевоплотиться в Диогена и сами знаете с чем ходить по миру.

Я не могу говорить от имени всех женщин, но надеюсь, они меня в большинстве поддержат. Нам нужен не НМ, а просто Мужчина, который любит. Мужчина, рядом с которым не нужно бросаться в горящие избы и останавливать коней. Мужчина, у которого так приятно засыпать на плече, к которому хочется возвращаться вечером и которого не хочется отпускать утром.

…… Просто мужчина. Главное, что ЛЮБИМЫЙ!

## Представляем. Сворн Турайсеген. Интервью с Натальей Жильцовой

Наталья Жильцова — современная российская писательница, работающая в жанре фэнтези. Пишет со студенческих лет, сотрудничает с издательствами «Альфа-книга», «Эксмо», «АСТ».

— Добрый день, Наталья!

Расскажите, пожалуйста, с чего же всё началось. Что именно привело вас в литературу? Как возникло желание стать писателем?

— Как, наверное, и у многих: просто писала для себя, потом для друзей. Сначала маленькие истории, потом побольше. Ну, а в конце концов получилась книжка, которую меня уговорили отправить в «Армаду».

— Давайте поговорим о жанрах. Какой жанр вам нравится больше всего, и что стало определяющим фактором в выборе жанра, в котором вы сейчас работаете?

— Фэнтези нравится, в нем и работаю. Собственно, не вижу смысла работать в жанре, который не нравится.

— Какой была ваша первая книга? Как и при каких обстоятельствах она попала в издательства?

— «Проклятие некроманта». Я его написала, выдохнула, отдала друзьям и сестре. Сестра прочитала и спросила, почему я его не отправляю в издательство. А мне страшно было!

В общем, она вместо меня его отправила. Сама письмо написала от моего имени и отправила. А через десять дней мне Маршавин перезвонил и сказал, что книгу берет. Вот так она туда и попала.

— Наталья, расскажите, пожалуйста, про цикл «Тень». Что побудило вас написать историю о приключениях юной некромантки и её невероятных товарищах?

— Фантазия и желание сделать учебник по магии для чайников с примерами.

— А кто из персонажей этого цикла вам нравится больше всех и почему?

— Анхайлиг. Просто потому, что лично для меня его образ — образ идеального мужчины.

— Расскажите, пожалуйста, про работу с редактором — что она собой представляет? Много ли приходится вносить изменений в текст после редактуры?

— Я слышала, как страдают многие авторы. Но лично у меня редактура занимает часа 3-4 вычитки, не больше. Текст, который я отсылаю, по мнению редакторов практически не требует изменений.

— Насколько известно, вы сотрудничаете с двумя издательствами: «Альфа-книга» и «Эксмо» («АСТ» добавилось совсем недавно). Можете обозначить плюсы и минусы обоих?

— Говорить о минусах было бы некорректно по отношению к издательствам. А особенности у них действительно есть.

«Альфа-книга» — издательство, ориентированное на поток. На авторскую массу. Новичкам там проще и быстрее всего издаться.

«Эксмо» же ориентируется на имена. Они работают с авторами индивидуально, однако из-за этого процесс издания книг очень сильно затягивается.

— Наталья, будьте любезны, расскажите, о своём участии на «Росконе». Что вам понравилось на этом мероприятии?

— «Роскон» — очень масштабное мероприятие и само по себе зрелищное. А «Эксмо»— очень хороший организатор. Они своих авторов сопровождают от и до. Порадовало, что много людей пришло непосредственно ко мне. Не ожидала, если честно. Ну а результат — именно по просьбам фанов с «Роскона» я вернулась к миру «Некроманта».

— Вы являетесь автором нескольких циклов. Какой из них вам дорог больше всех?

— «Тень». В него я вложила очень много сил и эмоций. Не уверена, что захочу когда-нибудь так же сильно выкладываться. Для здоровья вредно.

— Наталья, вы создали замечательный сайт «Шпаргалка для писателя», которым пользуется множество авторов. Что побудило сделать сайт, и тяжело ли шла работа?

— Изначально это был очень маленький сайт-шпаргалка конкретно для меня, сделанный на html. Просто с нужными определениями и шаблонами для работы. Я в то время перемещалась между работой и двумя местами жительства, так что проще было иметь что-то под рукой в интернете. Постепенно объем нужного и интересного увеличивался, так что перевела сайт на нормальный движок. Потом стали писать люди на почту, задавать какие-то уточняющие вопросы. Так оказалось, что сайтом пользуюсь не только я.

Ну а года три назад, кажется, сайт добавили в официальный каталог Яндекса.

В общем, рада, что кому-то он помогает.

— Скажите, никогда не появлялось желание сменить амплуа и поработать в другом жанре?

— Появлялось. Только времени на это нет. Лежит несколько набросков не-фэнтези, давно лежит. Несколько лет уже. Но я пишу не настолько быстро, чтобы тянуть и их тоже. А нынешние проекты еще не доделаны.

— Расскажите, пожалуйста, у кого из отечественных и зарубежных авторов вы учились писать? Чьи произведения восхищают и радуют?

— Писать ни у кого не училась. Всегда писала так, как считала нужным и комфортным для самой себя. А насчет того, чьи произведения радуют… обычно в этом месте все тактично начинают перечислять разных мэтров и классиков жанра (любого). Возможно, я уже очень циничная, но, увы, ничего восхитительного назвать не могу. За последние года два-три у меня ни разу не возникало желания перечитывать какую-то книгу.

— Что вы думаете о роли пиара в продвижении современного автора? Насколько он необходим, и как стоит действовать, чтобы о книге узнало как можно больше людей?

— Для современного автора реклама очень важна. Потому как авторов сейчас очень много. Авторов, которые себя никак не продвигают, большинство читателей просто не найдет. А издательства в рекламу новичков вкладываться не будут.

Порядок действий у каждого свой. Но основное, разумеется, мотивировать читателей оставлять отзывы на различных ресурсах.

— Наталья, а участвовали ли вы в каких-либо конкурсах со своими текстами?

— Нет, в конкурсах никогда не участвовала. Не люблю их, и слишком люблю себя для этого.

— Рисунки и фанфики по вашим произведениям в подарок от читателей. Есть ли такие, которые вам особенно дороги и хорошо запомнились? Расскажите, пожалуйста, о них.

— Долго придется рассказывать. У меня на сайте есть раздел «Фанзона»:

http://zhiltsova.su/?page_id=2009

Там все — и рисунки, и видео, и стихи и музыка. Это то, что мне действительно памятно.

— Чего, на ваш взгляд, не хватает на современном книжном рынке?

— Там хватает всего, и даже с избытком. Сейчас пишет очень много народа, и не издается только совсем ленивый. Возможно, те, кто читает «не мейнстрим», со мной не согласятся и смогут привести свои примеры какие-то. Лично я разбираюсь более-менее только в нише фэнтези. Так вот она завалена.

— Поговорим о договоре с издательством, ведь это вопрос, который интересует многих начинающих авторов. На что стоит обратить внимание при подписании?

— Если вы новичок — то либо вы подписываете, либо нет. Поток авторов в издательствах очень большой, так что они не станут заморачиваться подстройкой под каждого новичка. Они работают по шаблонам. Если вы издающийся автор — просите неэксклюзив на электронные варианты.

— Риторический вопрос — когда человек счастлив?

— На риторические вопросы ответов обычно не бывает.

— Наталья, что бы вы посоветовали молодым авторам?

— Много писать. Набивать руку. И если пишете не «в стол», то 50% своего времени посвящайте собственной раскрутке.

— Расскажите, пожалуйста, над каким проектом вы работаете в данный момент?

— Их несколько. Но основные — продолжение цикла «Темные королевства» и новый соавторский проект-академка.

Наталья Жильцова

http://zhiltsova.su/

http://samlib.ru/z/zhilxcowa_n_s/

Шпаргалка для писателя

http://litkniga.ru/

## ИМХО. Решетняк Сергей. Многоликий он

> Если, путь пpоpубая отцовским мечом,

> Ты соленые слезы на ус намотал,

> Если в жаpком бою испытал, что почем, —

> Значит, нужные книги ты в детстве читал!

> В. Высоцкий «Баллада о борьбе»

Дверь в бар аккуратно открывается и в помещение входит одетый с иголочки франт. Он подаёт официанту трость с перчатками, устремляется к свободному столику. Смахивает накрахмаленным платком пылинки со стула, усаживается и заказывает бутылку дорогого вина.

Вслед за ним на пороге появляется человек в покрытых дорожной пылью сапогах и видавшем виды плаще — странник. В его усталых глазах отражаются сотни пройденных дорог. Он займет место в самом укромном уголке зала, возьмет у бармена виски, которое будет неспешно пить весь вечер, вспоминая о пройденных путях и покуривая старую трубку.

И наконец, ударом ноги снеся дверь с петель, в бар врывается брутальный самец в рогатом шлеме и с секирой в руках. Он уверенно идёт по залу, раскидывая не успевших убраться с его пути, и шлёпая ниже поясницы официанток. Занимает место за столом в центре и громко требует бочонок пива.

Посетители старательно делают вид, что не замечают никого вокруг, но тайком наблюдают друг за другом.

В бар грациозно заходит дама. Она томно вздыхает и спрашивает, есть ли среди собравшихся мужчина? Все трое подрываются и в один голос кричат: «Есть!». Но девушка лишь качает головой и идёт к плакату, с которого на мир с загадочным выражением лица взирает покоритель женских сердец, вампир Эдвард Каллен из «Сумерек».

В чём причины такого поступка? Можно, конечно, сказать, что женщины — существа, привыкшие жить в мире своих грёз. Только нельзя забывать, что женщина обманывается лишь тогда, когда хочет этого. А в остальных случаях она всё отлично видит. Вот и не выбрала никого из троицы, поскольку не увидела настоящего мужчину. Вы спросите: почему так? Ведь каждый из них на первый взгляд годится на эту роль. И про каждого написано немало книг, превративших их в типажи.

Но сколько в них от реального мужчины, и какой он, реальный мужчина?

Задайте этот вопрос любому представителю сильной половины человечества и вы увидите ровно тех героев, что заглянули в бар. Мужчины видят себя такими, какими не являются, а какими являются — не знают. Замкнутый круг?

Вовсе нет.

Обратимся к литературным образам мужчины. При всей их шаблонности найти единый эталон не получится. Причины две. Первая — различны сами авторы. Начиная сочинять, писатель либо старается брать близкие и понятные ему характеры, нередко наделяя героя своими чертами, либо изначально пишет героя под типаж, ориентируясь на целевую аудиторию. И тут появляется вторая причина — потребности читателей. Они хотят следить за перипетиями только того героя, который им интересен.

Так мы и получаем образ Конана-Варвара, превращающегося то в крутого копа, то в спецназовца, то в космодесантника. Или же обаятельного бандита-бунтаря, вроде Хана Соло из «Звёздных войн». Но всегда одинаково классно дерущегося, владеющего любым оружием и без проблем завоёвывающего сердца красавиц.

Нередко он выступает и антагонистом положительного персонажа. Но делает это исключительно потому, что знает свою цель и идёт к ней всеми доступными путями.

Такой герой нередко перебарщивает с крутизной. Там, где нужно постучать в дверь, он сносит её с петель. Это гипертрофированное восприятие мужественности и силы. Попытка оправдать свою неуклюжесть и грубость естественной природой зверя, который живёт в каждом мужчине.

Странник — это тот, кто ищет своё место в жизни, или же бежит от настоящего. Для него путешествие — лишь способ примерить на себя множество личин, чтобы понять, какая же на самом деле его. В конце пути странник либо находит себя истинного, либо осознает, что его поиски — это лишь долгая дорога домой. Царь Итаки Одиссей тому подтверждение.

Странствия зачастую помогают понять, что та самая мифическая свобода, которую путешественник жаждет ухватить за хвост — путь в никуда, она ведёт к одиночеству.

Странник — временная роль. Как только герой осознает, чего хочет, он преображается в кого-то другого. Как Гендальф Серый стал Митрандилом, а Арагорн из следопыта превратился в короля Гондора.

В типаже аристократа мужчины хотят видеть утончённость, притягательность, особый шарм, невозмутимость. Но если копнуть поглубже, то за невозмутимостью прячется страх, а за шармом — незнание, как себя вести с людьми. Утончённость же часто призвана скрыть нарциссизм. Такой типаж — лишь попытка выдать желаемое за действительное.

Но тем не менее эти герои всегда интересны, потому что мужчины жаждут быть такими. Те, кто пишут, стараются придать герою качества, которые не смогли в себе развить. Те, кто читают, ищут примеры для подражания. Выбирают для себя образ, который со временем станет их маской-лицом.

И, конечно же, причину нужно искать в женщине! Мужчины находятся в вечном плену заблуждения, что дамы ищут варвара, странника или джентльмена. Поэтому стремятся стать одним из них. Но никто не задумывается, что женщины, обращая внимание на красивую картинку, влюбляются всегда в настоящих мужчин — тех, что живут за маскарадными образами.

Такой мужчина раним, нередко не уверен в себе, вынужден бороться не только с судьбой, но и с бытовыми проблемами и прочими мелкими неурядицами. Зачастую он не знает, что ему делать и как поступать. Совершает кучу ошибок, изучая мир вокруг себя, и, плутая по дорогам судьбы, ищет свой путь — живёт. Как живёт Онегин и Раскольников, или же Тень из «Американских богов».

И именно в такого героя мы верим, потому что смотрим на него, как в зеркало. И именно такой образ вызывает искренние женские симпатии.

Подобный герой позволяет нам обрести себя в реальном мире. Пройти своего рода инициацию, увидев, как нерешительный мальчик становится уверенным в себе мужчиной. Найти смысл жизни, пусть даже на смертном одре, как Бальзаковский Рафаэль де Валентен из «Шагреневой кожи». Или посмотреть в лицо своим порокам, как Дориан Грей.

И именно этот образ мужчины прячут за рогатыми шлемами и расшитыми золотом камзолами в страхе, что женщины не примут нас настоящими, а чаще — боясь посмотреть себе в глаза.

А пока мы скрываемся за типажами героев, женщины всегда будут выбирать эдвардов калленов. Ведь никто не сможет придумать для женщины лучшего образа мужчины, чем это сделает она сама.

## Представляем. Сворн Турайсеген. Интервью с Марикой Ми

Марика Ми — молодая российская писательница, журналистка, автор романа в жанре городского фэнтези «Выдумщики», вышедшего в 2014г.

— Марика, расскажите, пожалуйста, со скольких лет вы пишите? Что подтолкнуло ступить на писательскую тропу?

— Я придумываю истории, сколько себя помню, а записывать их стала, как только научилась писать. Поэтому у меня не случалось какого-то озарения, писательство всегда было частью моей жизни. Но обычно, если спрашивают, со скольких лет, я отвечаю — с четырнадцати. Именно тогда, написав рассказ (за который мне, кстати, не стыдно до сих пор), я почувствовала, что у меня получается, что это не подростковые сопли и страдания, а нечто большее.

— Марика Ми — необычный псевдоним. Как он возник, и почему было принято решение публиковаться именно под ним?

— Возник он совершенно случайно по довольно простой причине: в то время я сильно разделяла свою писательскую и «реальную» жизнь. Я училась на программиста и общалась с людьми, среди которых и чтение-то художественных книг было редким, а уж их написание… Поэтому никто, даже мои родственники, не знал, что я как-то серьезно занимаюсь писательством.

— Расскажите, пожалуйста, как шла работа над вашей первой книгой «Выдумщики»? Что было легко, а над чем приходилось хорошенько попотеть, чтобы добиться результата?

— Я перфекционист, поэтому работа шла тяжело. До этого на моем счету было уже два начатых и незаконченных романа, и я решила, что «Выдумщиков» просто обязана довести до конца.

Забавно, но получилось у меня это, только когда я кардинально сменила сферу деятельности: бросила программирование и поступила на журфак МГУ. Для меня это знаковый момент, потому что моя героиня делает примерно то же самое: отказывается от навязанного извне пути и ступает на свой собственный.

Сложно сказать, что было легким. Сейчас кажется, что все шло довольно сложно. Наверное, с героями и миром было просто — они давно крутились у меня в голове, и я не особенно раздумывала над характерами, над устройством мира.

А если говорить о самом сложном… Это, наверное, увидеть свой текст через три года после окончания работы. Серию, в которой вышли «Выдумщики», долго утверждали, и когда я увидела текст, первое желание было попросить пару месяцев на его исправление: за это время мой уровень повысился, и я увидела у себя огромное количество ошибок. Но делать было нечего, я забросила работу и учебу, и отпущенные мне 2 недели редактировала текст по 10-12 часов.

Теперь я понимаю, что затягивать с написанием (и изданием) романа не стоит.

— Марика, что для вас хорошая критика? Считаете ли вы, что она помогает в развитии или же наоборот — оказывает негативное влияние?

— Я искреннее считаю, что автору без критики никуда. Сколько я видела людей, которые убивали все свои возможности тем, что при любой критике затыкали уши!

Однако писателям, особенно начинающим, нужно учиться очень жестко просеивать критику. Иначе можно попасть в обратную ловушку: бесконечно переделывать роман в угоду каждому встречному-поперечному — видела я и такое.

Ну и, конечно, нужно воспитывать в себе критичное отношение к тексту. На мой взгляд, именно автор должен быть своим самым жестким критиком.

— Расскажите, пожалуйста, как попала ваша книга в издательство? Сразу ли приняли, или возникали на пути к публикации весомые «препятствия»?

Тоже никаких страшных историй: я отправила книгу «самотеком», редактор прочитал и ему понравилось. Единственное, попросил расписать подробнее мир истории, на что я с радостью согласилась, так как понимала: в моей голове он есть, но не удалось полностью все перенести на бумагу.

— Расскажите, пожалуйста, о своей работе. Она как-то перекликается с писательским хобби?

— У меня нет «писательского хобби», писательство — это работа. По крайней мере, для меня. А если говорить о журналистской… Пока она мне помогала только в околописательских вещах: позиционирование книг, пиар и т.п.

— Немаловажный для начинающих авторов вопрос: редактура. Скажите, много ли пришлось исправлять в тексте и тяжело ли это давалось?

— Я переписывала первый роман четыре раза. Никого не призываю так делать, но нужно учиться править и резать текст — без этого никак. Хуже нет, чем оставлять какие-то сцены просто потому, что жалко удалять. Именно такое «жалко», на мой взгляд, чаще всего и разваливает роман.

— Давайте поговорим о подписании договора. Есть ли моменты, на которые стоит обратить особое внимание?

— Сейчас у всех крупных издательств есть типовые договоры, изменить которые можно, но, в случае с новичками и первыми книгами, не сильно. Я бы советовала оставлять права на электронку себе, но, насколько я знаю, чем дальше, тем меньше издатели на это соглашаются.

А так правила простые: внимательно читать договор, всегда спрашивать, если вдруг что-то не понятно, просить переформулировать, если какой-то пункт звучит двусмысленно.

— Марика, можете назвать ваших любимых писателей? Чем именно вам нравятся их произведения?

— Так получилось, что почти все мои любимые авторы — писатели «околофэнтези». Не фэнтези в прямом смысле (кроме Геймана), но всегда с волшебной или мистической составляющей. Это Гессе, Гофман, Набоков (особенно «Приглашение на казнь»), Борхес, Гейман, Андреев.

Сложно сказать обо всех сразу, чем они мне нравятся. Но, наверное, те, кто их читал, заметят определенное сходство. У них мир всегда нечто большее, всегда существует некоторое «застенье».

— Что вас вдохновляет на написание текста?

— Появившаяся идея. Когда я начинаю придумывать историю, она всегда «о чем-то». Например, «Выдумщики» для меня о принятии себя со всеми «странностями» и «неправильностями», о поиске своего пути. И меня очень радует, что люди (особенно подростки) вдохновляются этой идеей, что книга меняет нечто внутри них.

— Что вы думаете о роли пиара в жизни современного автора? Можно ли рассчитывать на поддержку издательства, или всё надо делать самому?

— Начну со второго вопроса. Нет, к сожалению, на поддержку издательства можно рассчитывать только уже состоявшимся авторам. А в новичков никому вкладываться неинтересно, когда неизвестно даже, окупятся ли затраты на издание книги.

С другой стороны, сейчас, благодаря Интернету, существует огромное количество возможностей для самопродвижения: через блоги, социальные сети, тематические порталы.

И да, я считаю, что пиар необходим писателям, особенно начинающим. Сейчас выходит слишком много книг, чтобы условного Васю Иванова заметили просто так.

— Марика, а писали ли на вашу книгу фанфики? Как вы вообще относитесь к такому виду творчества как фанфикшн?

— Я сама никогда не писала и вряд ли буду писать фанфики, но не могу сказать, что отношусь к ним плохо (как обычно распространено среди авторов). Подражание — нормальный этап творчества, осознанно или нет этим поначалу занимаются все.

Полноценных фанфиков на «Выдумщиков» я не видела, хотя не так давно наткнулась на кусок текста, явно вдохновленный ими. Было любопытно посмотреть, как человек трансформировал мою идею.

— Чего, на ваш взгляд, не хватает на современном книжном рынке?

— Это очень сложный и объемный вопрос. Есть множество всего, чего бы мне, как автору, хотелось: нормальной системы литагентов, других тиражей и гонораров, не такой накрутки цен на книги в книжных, адекватного способа борьбы с пиратством, поддержки издательства… Продолжать можно долго. Однако я прекрасно понимаю, почему этого нет и пока не будет. Но радует, что есть подвижки в сторону улучшения ситуации.

— Можете ли вы что-то посоветовать начинающим авторам?

— Если коротко: много читать и много писать, анализировать как чужие, так и свои тексты. А более подробно я пишу обо всем в своем ЖЖ и группе во Вконтакте.

— Марика, скажите, пожалуйста, что в вашем понимании — настоящее чудо?

— Настоящее чудо нельзя описать. Хотя я и пытаюсь в своих текстах приблизиться к этому.

— Риторический вопрос — когда человек счастлив?

— Я могу сказать только про себя. Для меня счастье — заниматься любимым делом.

— Над каким проектом вы работаете сейчас?

— Сейчас я работаю над условным продолжением «Выдумщиков». Условным, потому что большинство героев — новые, да и история получается более взрослой.

## ИМХО. Argentum Agata. «Чёрный Пьеро». Обнажённость маски

Он родился и жил на пересечении эпох, когда история особо беспощадна к людям и их судьбам. Покинув родину и прожив без неё четверть века, он завоевал славу в эмиграции и, несмотря ни на что, вернулся домой. Человек, соединивший несоединимое, и создавший свой уникальный мир, где печальные клоуны и усталые ангелы всё же надеются на капельку счастья для этого измученного и жестокого мира…

Александр Николаевич Вертинский, «чёрный Пьеро», во многом ставший знаковой фигурой для своей эпохи. Композитор, не владевший нотной грамотой, певец без классического вокала, поэт, называвший свои стихи «песенками». Он был саркастичен и зол, лиричен и трагичен, его песни могли быть милой забавой, «шуточкой-минуточкой», но иногда в них прорывалась и обличающая боль за свою землю и судьбы современников:

«Мы — осенние листья, нас бурей сорвало.

Нас все гонят и гонят ветров табуны.

Кто же нас успокоит, бесконечно усталых,

Кто укажет нам путь в это царство Весны?»

Когда-то мне попалась в руки книга воспоминаний и дневников артиста «Дорогой длинною». Странное ощущение отторжения многих высказанных мыслей, эмоций в какой-то момент сменилось пониманием того, что эти страницы — «человеческие, слишком человеческие», а человек, как известно, не без греха, и мысли за каждым водятся далеко не идеальные. Кто хоть единожды не грешил безволием, слабостью, ревностью, мнительностью и другими далеко не лицеприятными качествами? Вот только едва ли в них хочется признаваться даже себе; что уж говорить об исповеди тысячам, а то и миллионам людей… А воспоминания и дневниковые записи Вертинского поражали именно этой беспринципной искренностью, доходящей до обажённости. И шок от «снятия маски» постепенно перешел в осознание того, что только честный с самим собой человек, понявший себя, может быть настолько милосердным ко всем этим больным, ущербным, убогим и злым персонажам, населяющим его песенки. И только человек, сам прошедший многое, отболевший многим, способен понять других… А ведь творить без эмпатии невозможно.

Рано осиротевший незаконорожденный мальчик, кравший деньги с мощей в Киево-Печерской Лавре, выгнанный из гимназии, а впоследствии и из дому, он вынужден был очень рано начать зарабатывать на жизнь собственным трудом, подрабатывая то продавцом, то грузчиком, то корректором в типографии, пока судьба не привела Александра на театральные подмостки, где он постепенно начал искать свой стиль. Однако повальная мода того времени на кокаин не миновала и Вертинского. Просто и страшно пишет он об этом периоде жизни в своих воспоминаниях. Азарт и эйфория каждый раз требовали продолжения, постепенно без стимулятора жизнь становилась невыносимой, и начали появляться все более реалистичные галлюцинации. Выглянув однажды в окно, молодой артист увидел на крыше ниже кучу маленьких аптечных пузырьков, в которых тогда продавали кокаин. И понял, что нужно спасаться, бежать.

В 1914 году Александр Вертинский добровольцем уходит на фронт. Так, волею судьбы, будущий Пьеро прямо с театральных подмостков отправился в ад сражений, где был санитаром и спасал людей. Впоследствии, вспоминая о тех годах, артист надеялся, что за эти спасённые жизни на небе ему спишут хоть часть грехов.

Возвращение на сцену, театральные успехи, вынужденная эмиграция и скитание по чужбине — это всё было в биографии Вертинского. И снова — тяжёлая работа, в том числе портовым грузчиком, выступления в ресторанах, в провинции разных стран, перед совершенно разными людьми…

И — любовь… Встреченная в Шанхае красавица Лидия Циргвава стала спутницей и верной поддержкой артиста, родив двух прекрасных талантливых дочерей, в которых отец души не чаял, посвящая им песни и стихи.

Образ Пьеро был создан артистом в послефронтовой период творчества. Как говорил сам Вертинский, — маска помогала преодолеть робость перед переполненным залом, освобождала и давала уверенность. Похоже, маска позволила артисту высказать то, что не всегда решается сказать человек, тем более, со сцены. Жёсткие и трогательные песни «Кокаинеточка», «Безноженька», «Ваши пальцы пахнут ладаном» — родились бы они без образа Пьеро, прозвучали бы настолько тонко-цепляюще и болезненно-лирично без этого образа?..

Впоследствии на смену немного наивному Пьеро в белом гриме-маске пришел образ чёрного Пьеро без маски, в неизменном чёрном смокинге. Этот, уже повидавший жизнь, Пьеро был более саркастичен, а в его песнях всё чаще звучали нотки безнадёжности:

«Мне теперь совсем не нужно тело

В этой мертвой солнечной глуши.

Никому нет никакого дела

До моей пустеющей души».

После долгих скитаний по Греции, Китаю, Америке, Румынии, Польше, Германии и Франции артисту суждено было вернуться на родину, где он успел снискать признание народа и дать более двух тысяч концертов, отойдя в мир иной после одного из них. А «песенки» Александра Вертинского, исповедь его души, остались и живут до сих пор, добавляя немного человечности и пронзительной искренности в наш вечно куда-то спешащий мир:

«Жил я странною жизнью моих персонажей,

Только собственной жизнью пожить не успел.

И, меняя легко свои роли и гримы.

Растворяясь в печали и жизни чужой,

Я свою — проиграл, но зато Серафимы

В смертный час прилетят за моею душой!»

__________________

При написании статьи использован материал из книги А.Вертинского «Дорогой длинною»

## Поэзия

Хорошавин Андрей

Осень

Звучала музыка во мне

Шуршаньем падающих листьев.

Горела под лазурной высью

Земля в оранжевом огне.

Звучала музыка во мне.

Дождём звенела на карнизах.

И звёзды вздрагивали в брызгах

И отражались на окне.

Над лоном скошенных полей,

Стремясь в неведомые дали,

Звучала музыка печали

Унылым криком журавлей.

А школьный двор искрил глазами,

И рвался ввысь сквозь микрофон

Смех рыжей школьницы с бантами

И колокольчика трезвон.

И георгином пахла полночь.

И поцелуи — сладкий мёд.

Я сердце музыкой наполнил.

Пусть в сердце музыка живёт.

Я очарован этой тайной.

Я покорён. И счастлив я.

Люблю тебя необычайно!

Ах, осень! — музыка моя.

Валеев Иван

***

Неоднозначен день,

В котором телебашня

Исчезла без следа,

В котором город

Через одного пустой,

В котором фонари погасли,

И сразу выцвел цвет,

И звуки не звучат,

А падают, бескрылы и усталы,

Как глыбы смерзшегося снега

С крыш,

В котором можно

Только пожалеть

О каске и об альпенштоке…

А паче чаяния —

О недопитой чашке кофе

На столе.

Да, день такой весьма

Неоднозначен,

И чтобы из него

Извлечь хоть что-нибудь,

Достойное вниманья

Почтенной публики,

Потребуется

Циркулярная

Пила.

Пойду за ней.

Прошу не расходиться.

Ездаков Михаил

Любить

Добрый читатель, прости за банальность названия —

Честно признаться, сегодня желания нет

Мыслить о чём-то закрученном — думаешь, знал ли я,

Глядя на серую спину знакомого здания,

Что неожиданно осень откроет секрет

Чистой победы над роем «героев лирических

Сказок», успешно нашедших домашний уют

В судьбах реальных людей: удивишься — практически

Только вчера (как всегда) ощущал истерический

Смех пустоты, и не верил, что страхи уйдут.

Облачный день пролетел над Москвой незамеченной

Тенью, исчезнувшей в бледной толпе горожан.

Город пустеет, город сутулится к вечеру,

Смотрит на небо в задумчивом поиске вечного

Сотней квартирных огней. Только мысли кружат,

Здесь, где закат обнимает безлюдные площади,

Плавясь рубином в прожилках гранитной слюды:

Пыльные годы тюрьмы одиночества прожиты,

За горизонтом скрывается чёрствое прошлое…

Знаешь, секрет — бесподобное счастье — любить.

анс

Осеннее настроение

Осень, ветреной врушей роскошного цвета,

Нежа шепотом уши, застудит, заплачет.

Разменяв трехрублевость зеленого лета,

Щедро сыплет пригоршнями медную сдачу.

Только тронув гитару — жестокость гамбита —

Я в мелодии старой найду очищение.

Элегантно теряя доверие свиты,

Нам победы безжалостно дарят прощение,

Платят нам за измену сухими глазами,

Делят вечную сцену дела и дилеммы.

Беззащитно сдавая последний экзамен,

Так надеемся дольше держаться в седле мы.

Терпит тертая шкура костлявость конины,

И плетется понуро постылая кляча.

К ежегодной расплате свели именины,

Осень полностью выдала медную сдачу…

Громов Юрий

***

Памяти осколками пробьёт дверцу,

Маленькими ножками войдёт в сердце —

Солнечная юность, голубей стаи…

Снова мы с тобой на миг детьми стали.

Утро, по росе бегом на край неба —

Это бесконечное моё лето,

Стану вспоминать я каждый день в стужу

В час, когда мне будет этот свет нужен.

Первые, несмелые «люблю очень»,

Милые, невинные твои очи…

Вместе быть всегда с тобой вдвоем вечно —

Дали обещанье, при рассвета встрече.

А при расставанье вновь клялись сами —

О своей любви не скажем даже маме…

И в свои тринадцать «взрослых» лет точно

Мы сыграем свадьбу, пусть пока заочно.

Снова календарь лишится рук-листьев,

Посылая в прошлый век мечты-письма,

Будоража мокрый, талый снег Леты…

На другом конце далёких дум где-то.

В зеркало взгляну и вдруг лишусь речи —

Как жестоко время всё же нас калечит,

Награждая пышным цветником хворей,

Осушая планов и надежд море.

Только вкус приобретёшь к борьбе жизни,

В раж её игры войдёшь, упав трижды,

Как она опять тебя пинком свалит

И прощаться с близкими людьми заставит…

Поздно, но поймёшь, что всё, что есть — бренно,

Станешь ждать конца и уповать смиренно —

На короткую своей судьбы дорогу,

Осыпая лапами елей пороги…

Зауэр Ирина

Слишком

Подводящий итоги, не нашедший пути,

я один — но из многих. Значит — просто один.

Тишина лишь упреком, а слова — поперек.

Все что сделано — боком или дулом в висок.

Все, что выпито — мимо, и абсент, и вода.

И витает незримо надо мной «Ни-ког-да»…

Я пройду и исчезну без вреда и беды.

Значит все бесполезно — и триумф, и труды.

Значит надо исправить, обогнать, перегнуть.

Или чашу поставить и себя помянуть.

Мир, дитя и мечтатель, жизнь истерла до дыр

твой надетый некстати золоченый мундир.

Нет сокровищ на карте, как и правды одной.

Был ты слишком азартен. И когда-то был мной.

Перечеркнуты строки — вариант черновой.

Почему так жестоки мы к себе и с собой

исподво́ль, незаметно? Чтобы это понять

слишком мало абсента, слишком мало меня.

## Проза. Реализм. Долматович Евгений. Пофиг, пляшем!

— Пофиг, пляшем! — грустно усмехается Маша.

Окутанная липкими клубами сигаретного дыма, перемеженного с кислотного цвета неоновыми вспышками, она не без раздражения смотрит на Карину. Та в каком-то нелепом старушечьем платьице в горошек нервно покусывает фильтр сигареты. То и дело отводит взгляд. Пальцы ее вертят дешевую зажигалку. Воспаленные глаза устремлены на полупустую бутылку водки. А вот мысли… Мысли ранят, не оставляя ни на секунду в покое, заставляя спасаться, бежать, или, правильнее сказать, падать в бездну алкогольного дурмана. В эту синтетическую эйфорию.

— И то верно, — соглашается Карина. — Пляшем… Всегда пляшем! Сегодня, подруга, наша ночь. А остальные… да пусть катятся к чертовой матери!

Маша молчит. Она с потаенной надеждой косится в сторону людей на танцполе, размышляя, как бы оно было прекрасно — оказаться среди них, плюнуть на все и вся и просто танцевать. Танцевать, словно пытаешься излечиться от укуса паука-тарантула, до тех пор, пока ноги не отнимутся. Ведь все эти проблемы — эта жуткая истина чужой жизни — уже порядком измотали ей душу. Да и кому оно надо? Неужели у нее, Маши, своих невзгод не хватает, чтобы еще слушать о чьих-то неурядицах? Впитывать их, словно губка, делая частью своей и так не особо счастливой жизни. Или не делая. В конце концов, можно отгородиться от всего, укрыться за маской показного сочувствия; самой же подумать о чем-то другом. Вспоминать жаркий, залитый солнцем Кипр. Вспомнить ночные прогулки по набережной и пьяные посиделки в компании с бутылкой виски. Вспомнить ребят из других стран, с которыми довелось познакомиться. Но… где они все теперь? Куда делись?

— Скажи, почему мы встречаемся лишь тогда, когда у кого-то из нас все херово? Словно пропитухи какие! Пожаловаться, поплакаться…

Карина не слушает, разливает водку. Рука ее при этом мелко дрожит.

— Мудак! — выдыхает она и жестом заправской деревенской бабы осушает стопку. — Вот тебе и счастье, хм… Не такое, каким его себе представляешь, верно? Всегда думаешь, что будет иначе. Живешь, смотришь на других, на их ссоры, крики, но все равно ждешь не пойми чего, надеешься. А потом — бац! — свершилось. Может, оно так и должно быть, а?

— Не знаю, — пожимает плечами Маша.

— Или… все ж поторопилась я? Так рвалась к надуманным мечтам, хотела стать женой, матерью, счастливо жить в браке, наивно полагая, что оно навсегда. Вот и не заметила, как все испоганилось. Понимаешь, это только так кажется, что… если он обманет — не прощу. Но на деле все иначе. На деле — тебе уже под тридцатник, у тебя ребенок, какая-то никчемная работенка, а мужчина твой… он… — Карина вздыхает. — Он ходит по другим. Тот, кто клялся быть верным до гробовой доски… Потому и не верю я в клятвы! Нельзя самонадеянно заявлять, что дальше все случится именно так, как ты думаешь. Нельзя решать за время, за саму вечность! Мы меняемся, переосмысливаем свои взгляды на жизнь, на близких… А клятва — это ведь лицемерие. И не только друг другу, но и самому Господу. Венчание — официальный акт лицемерия Всевышнему, ха-ха! Втыкаешь, Маха?

Маша поджимает губы: ей никогда не нравилось подобное извращение ее имени, но пойди объясни это твердолобой Карине!

— Сначала ты бесишься, ругаешься, кричишь… а потом приходит смирение. Выбора-то нет. А мужчина твой так и таскается туда-сюда. Придет, пороется в холодильнике, примет душ, навешает тебе лапшу на уши, дескать, все — бросил ее. А ты ночью в его мобильнике обнаруживаешь совершенно иную правду. Понимаешь, что тебя в который раз надули, и все равно на что-то надеешься. Это не любовь; никогда и не было любовью. Просто самообман. Может, мы с рождения просекаем, что нет ничего такого, как любовь, прочее, и потому, чтоб не было так омерзительно, позволяем себе обманываться? Утихнет ли боль, как думаешь?

Маша знает, что нет, не утихнет, но говорить об этом вслух не желает.

Карину шатает. Она откидывает сальные волосы со лба, чешет раскрасневшиеся щеки и тянется за новой сигаретой. К ним за столик без спроса подсаживаются какие-то парни. На ломанном русском объясняют, что, мол, они из Турции, что впервые в России и все такое. Маша с горечью думает о том, что в Турции так и не побывала; она вспоминает основы английского, пытается что-то растолковать парням. Турки масляно улыбаются, наблюдая, как Карина, вполне довольная новой компанией, разливает водку по стопкам. Высокий с невозмутимым выражением лица официант приносит кружки с пенистым пивом. Пузырьки воздуха скользят внутри хмельного янтаря, навевают мысли о жарком солнце и танцах до утра на берегу Средиземного, Красного, Черного и всех прочих южных морей. Хочется вернуться. Сбежать в тот земной рай. Прочь от повседневности, от тоски, от всепоглощающего одиночества…

Маша встряхивает головой. Она чувствует жажду и тянется к кружке с пивом, делает несколько жадных глотков. Знает, что ничего хорошего из этого не выйдет, и все же…

— Нужно позвонить Сашке, — бормочет она.

Карина глядит на нее с долей зависти и разочарования.

— Любовь, да? — зло усмехается она.

— Да какая к черту любовь?! Знаешь, что Сашка говорит по этому поводу? Он говорит, что любовь — это фенечка для дебилов, чтоб тем было во что верить. Говорит, что любовь — это действие какого-то там гормона. А еще, что несколько месяцев конфетно-букетного периода влияют на организм так же, как занюханная за раз дорожка кокаина. И как такого можно любить, а?

— Никак, — хмыкает Карина. — А с другими твоими обожателями что?

Маша отмахивается. Один из парней, кажется, его имя Алмаз, зовет ее танцевать. Оставив недовольную Карину сидеть за столиком, Маша выходит на центр танцпола. Перед глазами все кружится. Трудно стоять на ногах. Чтобы не упасть, она прижимается к турку. Тот самодовольно ухмыляется, смотрит ей прямо в глаза. Не понимая, что и зачем делает, Маша целует его. Чувствует, как его влажные пальцы скользят по ее спине. Ей противно, но при этом она не хочет останавливаться. Принимает все как данность, полагая, что так и должно быть… Мерзость вечера должна быть приумножена...

Затем снова столик. Водка. Пиво. Непонятный язык, на котором турки переговариваются между собой. Несколько раз падает мобильник. Приходит сообщение от надоевшего до чертиков Максима, который признается в любви, хочет встретиться.

— Вот так-то, — горько усмехается Маша, — в любви ныне по смс признаются. Ну, или в контактике, чего уж там!

Она вспоминает Максима. Рыжий, тощий как скелет, со щенячьими глазами и большими ушами. Вечно обиженный, что его игнорируют… В памяти всплывает, как страстно он целовал ее в тот единственный раз, когда она проявила слабость, позволив ему заполучить то, чего он так усердно добивался и что называл любовью...

Из-за сигаретного дыма трудно дышать. Жарко… Карина опять что-то рассказывает о муже и его потаскухе-любовнице. Вздыхает о том, как все это воспринимает ее пятилетний сынишка...

Маша набирает один номер в телефоне, другой, третий…

— Забери меня отсюда, — говорит она. — Просто забери.

Мобильник выскальзывает из рук. Маша поднимает его с пола, пытается включить — бесполезно. От досады закусывает губу. Бросив подругу, она выходит на улицу. Турок, с которым целовалась, плетется следом.

— Отвали!

Но турок не понимает, улыбается, на ломаном русском предлагает куда-то ехать с ним и его друзьями.

Ночь душная, и Маша чувствует, как на теле проступает липкая, словно патока, испарина. Хочется в ванну… Высоко в небе мертвенным и недоступным блеском переливаются тысячелетние звезды. По растрескавшемуся асфальту, словно длинные алчные пальцы из недр самой преисподней, ползут густые тени. Ветер приносит запах неспящего города, чьи-то голоса, смех, гул машин…

Не пойми откуда взявшийся Сашка касается ее плеча.

— Ты как? Нормально?

Маша моргает, оглядывается по сторонам в поисках турка, но того и след простыл. Она прижимается к Сашке. Чувствует запах пота — настоящего мужского пота; так же пах отец. И воспоминания об отце, которого она не видела уже несколько лет, отдают тупой ноющей болью в груди. В глазах начинает двоиться.

Маша плачет, вцепившись Сашке в плечо.

— Так хорошо, что ты есть!

— Знаю, Лися, — отвечает он, поглаживая ее по волосам. — Знаю.

Она вспоминает свой поцелуй с Алмазом, и ей становится стыдно. Не потому, что предала Сашку, но что докатилась до такого. Не пойми с кем, пьяная…

Отворачивается.

— Пойдем домой… Пожалуйста, пойдем домой, — просит она. — Кажется, я разбила мобильник. Уронила…

— С ним все в порядке, — уверяет Сашка.

Он вертит телефон в руках, тщетно пытается включить.

— А Карина? Что с Кариной? Мы бросили ее там, с этими, с этими… чурбанами!

Ее тошнит, а от стыда вновь хочется реветь.

— Карина не пропадет, — хмыкает Сашка, нервно закуривая. — С ее-то комплекцией ей точно ничего не грозит.

— Нет… Так нельзя! Надо вернуться.

Маша спотыкается, едва не падает, но Сашка подхватывает ее.

— Сначала тебя домой отведу, а потом и за Кариной вернусь.

— Точно?

Они идут по пустынной дороге, и пожелтевшая от зноя луна роняет на них мутно-янтарный свет. В темноте парка кто-то угрожающе хохочет. Вдали за домами верещит автосигнализация. Лают дворняги. Маша искоса поглядывает на Сашку, хочет что-то сказать, что-то приятное, но сама не знает что. Мысли роятся в голове, словно мухи, и ни одну не получается ухватить.

— Люблю тебя, — кидает Маша.

Сашка внимательно смотрит на нее. Его лицо ничего не выражает, и все же где-то в глубине его глаз она различает тщательно скрываемый страх. Год с лишним вместе, но… вместе ли? Как можно охарактеризовать их отношения? Маша не знает, старается не думать об этом. Ей хорошо рядом с ним, и это главное. А что там дальше… Она вспоминает рассказы Карины; вспоминает Максима с его глупыми признаниями; вспоминает всех остальных… Грустно качает головой.

— Пофиг, пляшем!

Сашка молчит.

«Люблю тебя», — думает Маша. Ей теперь уже противны эти слова. Стыдно за то, с какой легкостью они вырвались. А все потому, что она не нашлась, что сказать. Смысл этих слов? Чем они грозят? А может… так всегда и бывает, когда ты не в силах подобрать нужного выражения, но как-то хочешь выказать расположение к человеку, благодарность ему? Может, не такие уж они и святые, эти слова? Так, фраза, ничего за собой не несущая, — ведь сколько раз ее уже озвучивали? Сколько раз сотрясали воздух, уверяя больше самих себя в искренности сказанного. Отец вон тоже матери клялся, а потом бросил ее. Да и муж Карины… Да и все!

Люблю тебя.

Мантра или таки проклятие? А как же ответственность? Что могут сотворить эти слова, или… правильнее, что они способны уничтожить?

Они входят в грязный, смердящий стоялой водой подъезд и поднимаются по оплеванным ступеням. Сашка возится с ключами, открывает дверь. В квартире тепло, прибрано, пахнет сигаретами и дешевым освежителем воздуха. В магнитофоне играет какая-то странная музыка. Непонятный, чуждый этому времени и нынешней обстановке набор звуков…

— Выруби, — просит Маша, пытаясь справиться с застежками сандалий. — Не сейчас, не в нашем мире.

— Это Бах. Первый концерт для виолончели, — говорит Сашка. — Классика.

— Бах-бабах… Классика? Трупным запахом от нее веет, от этой классики. На сегодня уже достаточно смертей.

— Хм… Ну хочешь, могу чего другого? Скажем, из Ника Кейва и Кайли Миноуг?

— Чего?

Сашка выключает музыку и на безупречном английском начинает петь:

From the first day I saw her

I knew she was the one!

She stared in my eyes and smiled

For her lips were the colour of the roses

That grew down the river, all bloody and wild…

Маша смотрит на себя в зеркало, и то, что видит, ей совершенно не нравится. В отражении ей улыбается уже не девушка, но женщина. Взмокшая от пота, взъерошенная, с темными кругами под покрасневшими глазами. Во взгляде безумие граничит с недоумением: кто ты такая? Женщина эта еще не падшая, но уже разочарованная, потерявшаяся в однообразии будней, задушивших былые мечты. Женщина, с которой не о чем говорить, которую незачем добиваться. Можно откупиться ничего не значащим «люблю тебя», а потом выбросить, как бесполезный хлам. Женщина — типичная представительница ненужного и забытого поколения, поколения разочаровавшихся; жертва нелюбви.

Маша стягивает с себя майку, снимает юбку. С долей раздражения и одновременно нежности она косится на Сашку. Кто он? Зачем он? Что ей от него надо?

— Я спать, — говорит Маша. — Ты идешь?

— Да… минутку.

Она проходит в спальню и падает на кровать. Завернувшись в одеяло, смотрит в потолок, под которым переливается сама мать-тьма. Дышит-дышит-дышит. Кто? Тьма или она, Маша? Застежка бюстгальтера неприятно колет спину, надо бы снять, надо… Но лень что-то делать. Внезапно вспоминает, что разбила телефон. На глаза вновь наворачиваются слезы: столько копила на него, а не прошло и месяца… Вот так, пьяная, — хап! — и нет телефона… Стыдно. Грустно. Противно…

— Ты там где?

— Лися, поцелуешь меня, если скажу, что починил твой мобильник?

— Правда? Правда, починил?

Сашка появляется в комнате, протягивает ей телефон. Тот исправно работает.

— Там просто контакт у батарейки отошел, вот и все. Это… я за Кариной.

— Нет! — Маша пытается встать с кровати, хватает Сашку и тянет к себе. — Останься. Не уходи. Пока не усну. Мне надо, чтоб ты побыл рядом. Пожалуйста…

— Хорошо.

Она прижимается к нему, тихо всхлипывает. В голове царит хаос, из которого то и дело выскакивают обрывки произнесенных некогда слов. Она видит лица. Чувствует на себе чужие взгляды, протянувшиеся сквозь время и пространство.

— Больше никогда не буду пить.

— Ну да, — усмехается Сашка. — Лися, все это говорят.

— Нет! И… Саш, не называй меня так. Не надо. У меня есть имя. Мое имя! Мария, Мария, Мария! Оно для меня важно. Ведь так… так я знаю, что ты обращаешься ко мне, а не к кому-то еще. Черт, так я знаю, что ты тупо помнишь, как меня зовут!

— Боишься, что я всех так называю?

Маша не хочет думать обо «всех» — есть они или нет. Внезапно она понимает, что именно высвободилось в ней вместе со случайно оброненным «люблю тебя». Старое и гадкое чувство зависимости. Ревность, от которой она спасалась так долго, запираясь в скорлупу наплевательства. Собственничество, что высмеивала в Карине и в остальных своих подругах — подругах ли? — понимая, что захоти мужик гулять, он будет гулять. И все же… быть может, они — эти несчастные и глупые девки — тоже знают? Им все прекрасно известно, но поделать с собой они ничего не могут. Тут приходится идти против своей природы, а реально ли это? Унижение — как следствие. И Маша хорошо помнит вкус этого унижения, как-никак, прочувствовала его на собственной шкуре. Там, в баре, она могла смотреть на Карину, слушать ее разглагольствования и тайком потешаться. Изменяет — так не тормози, бросай его! Но… алкоголь что-то расконсервировал в ней. Вместе с полузабытым «люблю тебя» из бездн памяти вырвалась и вся гадость зависимой женщины.

— Я так не хочу, — шепчет Маша. — Не хочу. Нет, нет!

— Чего не хочешь? — спрашивает Сашка.

Она чувствует, как учащается его сердцебиение, и догадывается, что именно это значит. Она поворачивается к нему, целует, вместе со слюной передавая незнакомый ему вкус губ Алмаза. Она знает, что может рассказать ему о случившемся. Сашка не такой, как остальные. Он не станет ревновать, не будет устраивать сцен. Он дает ей право поступать так, как она считает нужным. И все же… ей не нравится такая свобода. В ней она видит наплевательство.

— Я рыдала, когда была с другим парнем, — говорит Маша.

— В смысле?

— Мы уже встречались с тобой… или как это у нас называется? Но еще я гуляла и с другими. Не с бывшими — то не считается! С новыми. И первый раз, когда это случилось, я плакала. Мне было противно. Казалось, что я предаю тебя, обманываю. Это так мерзко! Но… думаю, будет легче, если расскажу тебе. Сейчас… Ха! А завтра буду жалеть.

— Тогда не рассказывай, — равнодушно произносит Сашка. — Сдалось оно тебе?

— Сдалось! Саш, скажи, почему ты никак не реагируешь? Тебе вконец насрать на меня?

Он отстраняется, смотрит в потолок, затем тяжело вздыхает.

— Есть разница между наплевательством и самоконтролем. Знаешь, когда-то у меня была девушка, а я был молодой и глупый. Я ревновал ее к каждому встречному-поперечному. Я тайком рылся в ее телефоне, часами сидел в ее компьютере. Я следил, шпионил, домысливал и изводил ее придирками. Это была настоящая паранойя. Я дошел до того, что начал бить ее, понимаешь?

Он поворачивается и смотрит на Машу долгим немигающим взглядом. И во мраке комнаты кажется, будто в глаза ему закралась первобытная тьма. Нечто жуткое и древнее, как сама жизнь. Нечто первобытно-звериное, жесткое и опасное.

— Меня напугало то, что я в себе обнаружил, — говорит Сашка. — И я убил это. Но… взамен утратил что-то еще. Ничего возвращать я не хочу. Потому что, поверь, если оно вернется, тебе оно очень не понравится.

— Верю, — тихо говорит Маша.

Ей страшно, и вместе с тем она испытывает некий азарт. Она уже видела мужскую ревность, знает, до каких пределов та может дойти. Но ей хочется увидеть ревность в Сашке. Хочется пробудить это бытовое зверство, чтобы хоть на секунду, на некоем подсознательном уровне, почувствовать, что она ему все же небезразлична.

— Поэтому не важно, где и с кем ты была. Важно лишь то, что в конечном счете ты позвонила мне. Ты пришла туда, где чувствуешь себя наиболее уютно и безопасно. А это значит, что я не такой уж и плохой. А насчет любви…

— Любви нет!

— Может быть, и нет. А может, и есть. Но… другая, не такая, какой мы все ее представляем. Думаю, нам просто заложили этот светлый и чересчур уж идеализированный образ. Даже не заложили, не-а! Мы сами сделали себе такую установку. Мы гоняемся за некой надуманной любовью, разыскиваем ее повсюду и не понимаем, что кроме как в кино и книгах ее нигде больше нет. Вера — это тоже наркотик, так? Но почему мы принимаем религиозную одержимость, но не обращаем внимания на иного вида веру? Мы же верим в счастье, в успех, в осточертевший позитив! Стремимся к этому. Посуди сама: современное поколение позитивореанцев — это самое несчастное поколение за всю историю рода людского. Смешно, но правда. То же и с любовью. Мы верим в то единственное, что видели и о чем читали, отказываясь понимать, что оно слишком уж приукрашено. Ведь в реальности нет финальных титров, начинающихся именно тогда, когда все хорошо. В реальности нет «и жили они долго и счастливо», после чего идет надпись «конец» и сплошь светлые впечатления. Мы неправильно представляем себе любовь. Может, потому мы все так несчастны?

— Я… счастлива, — произносит Маша.

Сашка улыбается, и она целует его. Поначалу осторожно, словно бы в первый раз. Но потом движения ее становятся уверенней, в них проявляется страсть и сквозит голод; в них прощупывается некое самоутверждение. Теперь Маша знает, что то были не просто слова. Случайно ли они вырвались или нет, но они жили в ней, назревали, дожидаясь своего часа. Да, она оказалась не подготовлена к этой истине, испугалась ее вторжения в обрыдлую, но все же привычную повседневность, потому и старалась задушить ее, как-то спрятаться. Но теперь, отдаваясь Сашке, она, пусть и с трепетом, все же принимает эту истину, подчиняется ее требовательному зову…

…Делает так же, как делала уже не раз. Так же, как делают все остальные, не задумываясь, куда это приведет и во что выльется. Или же задумываясь, переживая, изводя себя сомнениями и неуверенностью, но… Противостоять этому нельзя. Да и надо ли?

С губ Маши срывается легкий стон, когда Сашка проникает в нее и медленными плавными толчками начинает двигаться внутри нее. Она гладит его шею, ласкает… Мысли ее здесь и вместе с тем где-то далеко. Она думает о том, что будет дальше — наутро, через день, через месяц… Она знает, что сорвавшись однажды, рано или поздно эти слова вновь потеряют всякое значение, станут лишь бесполезным заклинанием, смысла которого никто уже и не помнит.

Люблю тебя.

Счастлива ли она?

Да. Пока что она счастлива визиту этого странного, пускай пугающего, но все-таки желанного чувства. А что там дальше…

Сашка охает, и спину его сводит судорога. Маша чувствует, как по животу скользят горячие струи.

Так что же будет дальше?

— Пофиг, пляшем!

## Проза. Реализм. Громов Юрий. Ода соловью

Вы однажды назвались "друзьями". Встретились на какой-то дурацкой вечеринке, где не было никого из твоих знакомых, где она знала только приятельницу, затащившую в тот злосчастный пятничный вечер. Не хотелось поддаваться, но — пятница… Всё лучше, чем протерпеть её с пивом под не менее идиотскую телевизионную новеллу. Он смотрел на тебя в забавном синем бархатном сарафане, подвязанном лентой под грудью; такие же отдающие синевой страусиные ножки в шлёпанцах на плоской подошве, белые плечи в веснушках, причёска "врастрёпку". Его привлёк твой взгляд: озорной, смеющийся. И несмотря на то, что простое, не испачканное макияжем личико говорило о растерянности, глаза играли. Вы не успели подойти друг к другу, подруга поспешила познакомить, назвав завидной партией. Вы ещё молоды, уже свободны и дело даже не в том, что спустя время, прогулки за руки и оздоровительные вечера смеха, он предпочёл ей другую. Они назывались "друзьями".

Она прощала ему беседы о той, бывшей недавно лучшей подругой, он утешал её уставшую, рвущуюся навстречу самостоятельной независимой жизни. Ему она рассказывала о слезах, пролитых от безысходности, о том, как опускаются руки и не хватает чего-то значимого и незначительного. Ей он доверял свою усталость, самые смелые мысли, свою тоску. Вверял на хранения простые и важные секреты. Да, у них не было никаких секретов, а он гордился этой дружбой, понимая, что чувствует себя с ней уютнее, теплее, чем с той, что их однажды так нелепо представила друг другу.

Они назывались "друзьями" и после того, как он исчез. Она продолжала писать ему, он говорить с ней мысленно на важные темы, пронося для неё скрытые от глаз чужих милые забавные секреты. Они никогда не говорили всерьёз о любви, но он знал обо всём, с чем ей случилось столкнуться, пережить, переболеть. Она была в курсе всех его историй и чувствуя настолько тонко и правильно, что порой его самого начинала пугать та дозволенность, та глубина допущения, на которую оба спускались день за днём, не замечая, не контролируя, не ограничиваясь в пространстве восприятия новых событий.

Они звались "друзьями", старинными приятелями, поддерживая друг друга под руку, не замечая луж и выбоин дорожных, всё также от души смеясь и толкаясь локтями, шагая по жизни рядом.

Каждым новым днём благодаря друг друга за это неиспорченное, неиспачканное и незатёртое ощущение ежедневного праздника. За то, что позволяя оставаться прежними, менялись ради этих ощущений, ради этого крепкого, проверенного годами союза. Платя за верность и преданность улыбками, вверяя друг другу, как и прежде, всё самое ценное.

## Проза. Реализм. Гринь Ульяна. Тапки в клеточку

— Свет, ты чокнулась!

— Не, ну а что?! Кстати, да, чин-чин!

Подруга протянула свой бокал через стол, и Тане пришлось повторить её жест. Тонкое стекло жалобно звякнуло, качнулось прозрачно-жёлтое вино, отозвалось сладким вкусом во рту. Зажав ролл с лососем между деревянными палочками, Таня отправила его в рот и вяло зажевала. Светкина идея ей не нравилась. От слова "совсем"! Нет, ну правда, какой дурой надо быть, чтобы верить во все эти псевдомагические ритуалы!

Подруга, между тем, оживлённо болтала, рассказывая в красках об устроенной судьбе одной знакомой. Та всё никак не могла найти мужа, маялась, бедняжка, по бабкам, по церквям, снимала порчи и венцы безбрачия, да толку чуть! А как только принялась выполнять ритуальчики — сразу и деньги появились, и мужики за ней стали ухаживать, а уж для замужества сама выбрала из нескольких вариантов, обеспеченного и не урода!

Светины слова бальзамом лились на Танину душу. Эх, хорошо бы и ей так… Чтобы ничего особенного не делать и всё сразу получить! Но умом, строго математически, со свойственной ей с детства логикой, Таня чётко понимала, что "просто так" ничего не бывает. Если где-то прибавляется, в то же самое время где-то что-то убывает. А поплатиться здоровьем и уже имеющимися ценностями в виде прилично обставленной, хоть и маленькой, квартиры в центре города не хотелось.

Но! Тане очень сильно хотелось замуж. Она, конечно, смеялась вслух над самой собой, выставляла в социальных сетях феминистические картинки типа "Когда мне вдруг жутко захочется замуж, я надеваю старый халат, накручиваю бигуди и иду варить борщ. Где-то через час отпускает..." Подшучивала над давно окольцованными подругами, которые опаздывали на сабантуйчики "между нами, девочками" и потом весь вечер нервно хватались за мобильник. Встречалась с мужчинами, которые сразу давали понять, что в ЗАГС не собираются из принципа, и даже занималась с ними любовью, не думая о бытовухе.

А втайне каждый раз надеялась, что любовник останется, начнёт потихоньку заполнять шкаф своими рубашками и брюками, поставит в стаканчик в ванной зубную щётку и спросит про обед, почёсывая волосатую грудь. Иррационально и печально надеялась, а потом, когда он исчезал из её жизни, разочарованно вздыхала и от отчаяния переключалась на работу. Время шло, биологические часы тикали, Таня справляла один день рождения за другим, но принц на белом коне марки "Мерседес" так и не появлялся...

Света проглотила последний глоток вина, достала из кошелька деньги и сунула их под пустую тарелку:

— Давай, Танюха, пошли прибарахлимся для обрядика! Я тоже куплю и вместе попробуем!

Закатив глаза для порядка, Таня всё же решилась. Заплатила за обед и проверила наличку — хватит или нет? Может, надо что-то дорогое купить? В крайнем случае, снимет с карточки, из денег, что отложены для отпуска.

Но в магазине, в большом гипермаркете на проспекте, Светка потащила её в отдел мужской обуви — мимо залихватских кроссовок, серьёзных берцев и простецких резиновых сапог, остановившись в углу с тапками. Шлёпанцы и тонги лениво дремали впритык на невзрачной полке, рядочком, как разномастные котята в корзинке. Света деловито осмотрела их:

— Какой размерчик хочешь?

— А какой надо? — растерялась Таня, воровато оглянувшись — не услышал ли кто.

— Какой-какой, любимый! — подмигнула подруга, выбирая пару спортивных сланцев с логотипом известной марки. — Ну, мужика с каким размером ноги?

— Да без разницы, — Таня пожала плечами, уже жалея, что поддалась уговорам. Ну и видок у них обеих! Небось, исключительно идиотский — две женщины в отделе мужских тапочек!

— Без разницы не бывает! — Света возмущённо глянула на неё. — Вот я, например, точно знаю, чего хочу: сорок третий размер, спортивный, высокий, брюнет, глаза голубые! А ты?

Таня снова пожала плечами. Ей всегда нравились небольшие плотные мужчины, из тех, которых называют коренастыми, но о размере ноги она никогда не задумывалась. Поэтому сказала наугад:

— Ну, сорок четвёртый!

— Ого! — с уважением протянула Светка. — Большие ноги — большой… Кхм!

— Не вижу связи! — фыркнула Таня, торопливо схватив с полки обычные дедовские тапки в клеточку. — Пошли уже! Бред какой-то!

Они прошли через кассу, причём Светка заплатила чуть ли не втрое дороже за свои сланцы. Спрятав покупку в фирменный пакет, Таня чуть ли не бегом двинулась на работу. Света догнала её и, переводя дыхание, зачастила:

— В общем, слушай, скину тебе СМС-кой, что надо делать с тапками! Как раз восходящая луна, сегодня и проведём ритуал!

И свернула к зданию прокуратуры. А Таня прошла чуть дальше до родимой налоговой инспекции и прошмыгнула через служебный вход с видом "всё так и должно быть". Главное, чтобы никто не заметил проклятые шерстяные шлёпанцы в пакете!

Сообщение от Светки пришло, когда Таня тряслась в автобусе по дороге домой. Прочитав СМС-ку, она чуть не расхохоталась в голос, но вовремя сдержалась, чтобы не волновать соседей. Неужели подруга всерьёз думает, что вот такой фигнёй они смогут привлечь внимание нормальных мужчин?! А не каких-нибудь идиотов?! И немедленно отстучала той: "Если ты думаешь, что я выставлю себя на посмешище, ты дура! Я не участвую! Колдуй сама, а еще зампрокурора!"

По всей вероятности, Светка обиделась, ибо ответа Таня не дождалась. Хотя и поглядывала на телефон весь вечер. По давней холостяцкой привычке она приготовила любимый салат с помидорами, моцареллой и яйцами и уселась на диване с ноутбуком. За едой перечитала новое положение о налогообложении индивидуальных предпринимателей, лайкнула пару фотографий миленьких близняшек школьной подружки и полезла искать новые рецепты в одну из кулинарных групп. И только через полчаса заметила, что Донька не мурчит на коленях.

На самом деле это существо звали Мадонной. Крохотным комочком она появилась у Тани лет пять назад, когда та, возвращаясь от тётки с дачи, нашла возле помойки картонную коробку с тремя котятами. Выжила из них одна Донька, тогда слепая, облезлая и пищавшая без остановки. Таня провела весь отпуск, отпаивая её молоком из пипетки каждые два часа и постоянно меняя грелку под тощим тельцем. Мадонна выросла и превратилась в здоровенную остроухую кошку с огромным пушистым хвостом. Она требовательно мяукала, встречая Таню с работы, капризно не желала есть Вискас, предпочитая свежий фарш, и вечерами сладко урчала на коленях, нагло соперничая с ноутбуком.

Но сегодня Донька подозрительно долго толклась в коридоре, нюхая и шурша пакетом. Таня позвала её:

— Донечка, кис-кис, что ты там ищешь?

Шуршание прекратилось, и кошка испанской каравеллой вплыла в гостиную. Взгляд её был озадаченным и даже слегка тревожным. Типа: дорогая хозяйка, за каким фигом нам нужны мужские тапки в коридоре? Таня взяла кошку на руки и извиняющимся тоном объяснила:

— Это всё Светка! Дурацкие её идеи...

Дизельный моторчик в Донькином теле завёлся с полоборота, и Таня вернулась на диван, с блаженством прижимая к себе любимую сожительницу.

Так они и уснули вдвоём перед скучной шоу программой. Но около полуночи Таня проснулась, словно её что-то толкнуло. Осторожно спихнув с груди кошку, села и ладонью вытерла мокрое лицо. Вот дурочка, плакать во сне! Нащупав ногами тапки, Таня побрела в туалет, стараясь припомнить, что же ей такого снилось. Вроде принц с короной, за рулём белой машины… Она за ним бежала, а он всё не хотел остановиться, дразнясь с высунутым языком, а потом машина заржала, как конь, встала на дыбы, то есть на задние колёса, и умчала принца в синюю даль.

Пффф, стоило из-за этого рыдать! Таня сполоснула руки, вышла в коридор и наткнулась взглядом на пакет, сиротливо притулившийся к обувной тумбочке. Всё Светка со своими идеями… Таня нерешительно вынула тапки в клеточку и надела их на ладони. Ведь дурацкий же вид будет! А, до лампочки! Всё равно соседи давно спят по своим кроватям! Чем чёрт не шутит, а вдруг сработает?

Она открыла входную дверь, нагнулась и стала руками в тапках на пол. В СМС-ке было велено пятиться к выходу и громко говорить совершенно идиотскую с точки зрения логики фразу.

— Суженый-ряженый, приди да останься, в тапочках приживись! — вполголоса пропыхтела Таня, двигаясь задом к двери и громко шлёпая подошвами тапок по линолеуму. Уже на коврике в коридоре она шаркнула ими пару раз и разогнулась.

Сердце чуть не выскочило из груди, когда от окна в пролёте послышалось сдавленное покашливанье. Обернувшись, Таня увидела прислонившегося к подоконнику мужчину, смутно ей знакомого. Сосед, небось! Что ему, гаду, в первом часу ночи понадобилось на лестнице?! Ага, он здесь курит!

Мужчина приоткрыл форточку, выбрасывая сигарету на улицу, и Таня ощутила резкий сквозняк, скользнувший по ногам. Дверь в квартиру захлопнулась, бухнув на весь подъезд. А Таня осталась стоять дура дурой, пялясь на мужчину. С тапками на руках.

Сосед хмыкнул, неопределённо так и, как ей показалось, ехидно. Щёки Тани загорелись, а по спине заструилась холодная змейка — в такую неприятную ситуацию она ещё никогда не попадала. Полночь, дверь захлопнулась, напротив незнакомый мужчина! Просто замечательно! Чёрт побери тапочки и Светку, и идиотские ритуалы в придачу! Что делать-то теперь?

Сосед неспешно поднялся на этаж, взялся за ручку двери, дёрнул и вопросительно глянул на Таню. Чувствуя, как краснеет, она пробормотала в мучительной попытке оправдаться:

— Вот… Репетировала спектакль… А она захлопнулась… И ключи...

Мужчина только поднял брови и вошёл в соседнюю квартиру, притворив за собой дверь. Таня же осталась стоять на коврике, как бедная родственница, в полном обалдении. Ни телефона, ни денег, чтобы позвонить из автомата… Что делать? Куковать на лестнице, пока ЖЭС не откроется?

Дверь скрипнула. Сосед вышел с аккуратным саквояжиком, грохнул его о пол и вынул непонятный инструмент. Потом легонько отстранил застывшую от удивления Таню и принялся колдовать над замком. А она затаила дыхание. Хоть бы открыл! Хоть бы домой попасть!

Замок натужно щёлкнул. Мужчина нажал на ручку и картинно отворил дверь в Танину квартиру. Ах, какое сладкое чувство! Получилось! Её маленький мир опять принадлежит ей! Сосед просто чудо, только непонятно, почему не говорит. Немой, что ли?

— Спасибо! — с чувством сказала Таня, пряча идиотские тапочки за спину.

— Да не за что, — откликнулся мужчина со смешком. Таня снова смутилась. Конечно, выставила себя дурочкой перед незнакомцем! Сосед кивнул, собирая манатки, и добавил:

— Если что, обращайтесь!

А Таня постыдно сбежала, закрывшись на все замки.

Донька радостно замяукала, подбежав к ней, принялась тереться о ноги. Таня сбросила тапочки с рук, подхватила кошку и погладила, прижимая к себе:

— О господи! Надо же было так опозориться! Чтоб я ещё раз послушала Светку!

И только потом с лёгким сожалением подумала, что даже не узнала имя соседа.

В следующий раз Таня увиделась с подружкой через три дня. В том же самом ресторанчике, за порцией жутко калорийных и истекающих жиром вкуснючих чебуреков и кружкой безалкогольного пива. Светка сверкала глазищами и возбуждённо рассказывала, как её осаждают толпы высоких красавцев спортивного вида, как предлагают золото и бриллианты за одну лишь ночь, как дарят охапки алых роз и возят домой на блестящих джипах… Таня подозревала, что это множественное число следовало плавно свести к одному-единственному, и покорно слушала, то и дело кивая головой.

А потом подружка спросила с горящим взглядом:

— Ну, а у тебя?

Таня поперхнулась куском чебурека и закашлялась. Света приподнялась и похлопала её по спине. Таня пробормотала:

— Спасибо. Всё по-старому.

— Как это? Неужели не встретила никого?

— Да вроде нет, — неуверенно ответила Таня и вдруг сдвинула брови, вспомнив: — Кстати, из-за твоего дурацкого ритуала я попала в неприятную ситуацию!

И она в деталях рассказала Светке про захлопнувшуюся дверь и чудесного соседа-слесаря, особо напирая на тот факт, что по вине подружки она выставила себя полной кретинкой в глазах незнакомого человека.

— Так значит, встретила всё-таки?! — воодушевилась Светка. — Я же говорила, что сработает!

— Да никого я не встретила! Просто парень, у которого нашёлся инструмент, чтобы открыть замок! — возмутилась Таня. — Я даже не знаю, как его зовут!

— Как это романтично! — Света прижала руки к груди. — А какой у него размер?

— Размер чего?!

— Ног, Тань, ног! Ножек! Лапок! Очнись!

Таня очнулась. Чёткой картинкой перед глазами появились руки соседа: мозолистые, но чистые, широкие и короткие, руки не интеллигента, но рабочего. А вот ноги… На что не смотрела, так это на ноги!

— Пёс его знает, — она пожала плечами. — Так что там твой красавчик?

Фокус а-ля Акопян удался. Светка отцепилась от размера и с удвоенным воодушевлением заговорила об ухажёре, расхваливая его необыкновенные достоинства. А когда чебуреки были съедены, заговорщицки подмигнула Тане:

— Кстати, я провела ритуал красных труселей!

— Это ещё что за фигня?! — изумилась Таня. Подруга совсем рехнулась на почве псевдомагии! Вот что интернет с людьми делает!

— Я тебе расскажу! Только всего и надо-то — красные трусы: стринги, танги, что есть...

Таня слушала и качала головой, точь-в-точь как смайлик "рука-лицо". Расставшись со Светой, она постаралась забыть даже само слово "ритуал", иначе бы пришлось брать талончик к психиатру. Однако назойливые красные труселя крутились в мозгу целый день, мешая работать, заслоняя собой цифры и буквы в налоговых декларациях. До того довели Таню, что по дороге домой она машинально завернула в гипермаркет и выбрала себе кокетливый ярко-красные стринги с ленточками на боках и бантиками на попе. Уже на кассе пожалела о своём выборе, чувствуя, как становится одного цвета с покупкой, — просто представила себе, что явится в таком виде на работу. Даже если никто и не увидит, как-то стыдно...

В соответствии с ритуалом стринги были постираны, высушен и не без сомнений надет на девичье тело, томящееся без мужа. Светка делала себе установку на мужика, но сказала, что и на деньги тоже сработает. Просто надо верить. Верить Таня старалась целый следующий день. Ходила в стрингах, напяленном под джинсы, и думала про себя, какая она богатая, удачливая и, вообще, всё у неё зашибись! Наверное, поэтому люди смотрели другими взглядами, уже не скользя по ней, как по пустому месту, а мужчины подходящего возраста почти поголовно оглядывались на улице и в транспорте. Психология самовнушения — это жесть!

Дома Таня аккуратно простирнула стринги, приговаривая себе под нос: "Грязь смываю, информацию оставляю!" Было смешно до ужаса, да ещё и вездесущая Донька пришла проверить, чего это там хозяйка бормочет и зачем, интересно, такие почести обычному кусочку тряпки. Суша трусики феном, Таня только хмыкала своим мыслям. В них она уже нежилась в лучах жаркого турецкого солнца с коктейлем в руке на пляже в обществе знойного Аполлона с сорок четвёртым размером ноги. А что? Не всё же другим быть счастливыми! Ей, Тане, тоже хочется! И теперь её очередь!

В соответствии с ритуалом она включила весёленькую танцевальную музыку на Ютюбе и напялила красные стринги на голову. Не забыла перед этим тщательно задёрнуть плотные шторы на окнах — зачем давать соседям из дома напротив лишний повод для сплетен? Под "Руки вверх" танцевалось легко, как в юности, беззаботно, как на институтских вечеринках, когда не висели над мозгами дамокловым мечом работа, счета и кредиты… Когда жизнь только начиналась и казалась вечным праздником! Донька снова притащилась с инспекцией, повертелась возле сошедшей с ума хозяйки и прилегла на диване, явно прикидывая, сможет ли прокормиться сама, если та начнёт забывать про свои обязанности.

В угаре втянувшаяся в ритуал Таня стащила стринги с головы, нацепила его на носок левой ноги и залихватски послала в свободный полёт на люстру. Получилось с третьей попытки, причём кошка вконец обеспокоилась, наблюдая за этим френч-канканом и тревожно мяукая. Тяжело дыша от непривычных физических упражнений, Таня уставилась вверх. Трусики легонько покачивались на одном из керамических рожков старенькой люстры, аляпистым пятном сверкая на фоне белого потолка. Украшение, конечно, сомнительное, но бог с ним, всё равно к ней никто не ходит, кроме Светки раз в два месяца. А вдруг удача подвалит? Вдруг сработает?

Донька жалобно мяукнула, глядя на новую деталь интерьера. Таня прыснула со смеха, сгребая кошку в объятия:

— Да не бойся ты! Не сошла с ума твоя человечка! Это всё так, баловство одно!

Донька принялась тереться ушами о Танину щёку, словно уговаривая не поддаваться всяким глупым настроениям, мурча по обыкновению между двумя нежными бодалками. Господи, да кому нужен мужик, когда есть такое замечательное существо, как кошка?

Однако с этого самого момента размеренная и спокойная жизнь Тани пошла в натуральный разгул. Началось всё на следующий день, аккурат после обеденного перерыва.

Только Таня устроилась за столом, только открыла папку с текущими делами, приготовившись разбираться с нечестными ИПэшниками, как в кабинет ввалилась толстушка Варенька, налоговый инспектор из соседнего кабинета:

— Фёдоровна, вас главный вызывает! С вещами!

Она хихикнула и добавила весело:

— Юмор! Про вещи, не про главного!

Таня нахмурилась:

— Варя, что за глупые шутки? Мы что, в школе?!

— Правда-правда, вызывает! Только что в лифте вместе ехали, и он попросил меня забежать к вам!

— Хорошо, спасибо, уже иду!

Что главному могло понадобиться от неё в неурочный час?! По отчёту вроде есть время ещё… Таня, сомневаясь, всё же прихватила папку с нужными бумагами и пошла в кабинет начальства.

Павел Сергеевич откликнулся на её стук дряблым низким басом:

— Войдите! А, это вы, Танечка! Садитесь, прошу вас!

— Вызывали, Пал Сергеич? — изобразив на лице приветливую улыбку, Таня присела на стул напротив хозяина кабинета.

— Вызывал, а как же! — невысокий, лысый с остатками тёмных волос, тщательно прилизанных по окружности головы, щекастый мужчина в дорогих роговых очках вскочил с кресла и, обойдя стол, присел на край в попытке создать неформальную обстановку.

— Отчёт я ещё не закончила, — торопливо начала Таня, — ведь сроки только...

— Не в отчёте дело! — отмахнулся Павел Сергеевич. — Танечка, я уже давно наблюдаю за вами! Вы прекрасный специалист, можно даже сказать, талантливый инспектор… Вот и подумалось мне, что вы сможете легко взять на себя руководство отделом, поскольку Таисия Матвеевна уходит на досрочную пенсию по стажу!

Не веря своим ушам, Таня молча и невежливо пялилась на начальство. А начальство, слегка запинаясь от смущения, продолжало свою пылкую речь:

— Моя идея, Танечка, в том, что мы могли бы обсудить вашу кандидатуру в… э-э-э… более спокойной обстановке! Вне этих казённых стен! Скажем, в уютном ресторанчике, за бокалом вина… Или, например, у меня на даче...

Ошарашенная, она застыла каменным изваянием, пока главный кошачьим шагом переместился за спинку стула и принялся вкрадчиво поглаживать её по плечам, изображая, вероятно, лёгкий ненавязчивый массаж. Мысли скакали по Таниной голове пьяными кузнечиками, и ей пришлось хорошенько потрудиться, чтобы собрать их в кучку и осознать суть "делового" предложения. Её повысят, если она станет любовницей начальника. Только этого для полного счастья Тане и не хватало! Как говорится, дожила...

Машинально скосив глаза на пол, Таня уставилась на чёрные, начищенные до блеска штиблеты Павла Сергеевича. Ну разумеется, не обошлось без ритуала, на сорок четвёртый вполне потянут! Вот только совсем не такого ухажёра ей желалось и мечталось! Ну совсем, совсем не такого! Ох, надо как-то выкручиваться, а как? Чтоб и рыбку съесть, и на люстре покачаться, да ещё и красными стрингами...

Таня выдавила из себя неопределённый звук, но главный, очевидно, воспринял его как задушенный неожиданностью восторг и с воодушевлением продолжил:

— Я с удовольствием займусь вашей карьерой, Танечка! Вы давно мне приглянулись и как работник, и как женщина. А ведь мы с вами оба одиноки, что же нам мешает совместить приятное с полезным?! Так как? Я думаю, на даче будет гораздо спокойнее, никто не помешает и не подслушает… Вот в эти выходные и поедем, как вы думаете?

Таня выползла из кабинета начальства в ступоре. Ей пришлось дать согласие на дачный выходной под эгидой нафталиновой романтики, и теперь мозг напряжённо скрипел шестерёнками, выискивая надёжный способ отмазаться от поездки. Совершенно не способная работать, Таня просидела до конца дня в своём кабинете, перекладывая бумажки из стопки в стопку, из папки в папку, то и дело заваривая кофе и с ненавистью размышляя о загубленной ритуалами жизни. К вечеру собралась кое-как, оделась и пошла домой.

Всё произошло очень быстро. Дорогу Таня всегда переходила аккуратно, по "зебре", в одном и том же месте, поэтому привыкла ориентироваться на слух. Подьезжала слева машина — гул мотора стремительно приближался. А в середине дороги уже бросала взгляд направо, нет ли машин на встречной полосе. Но сегодня слух подвёл её, да так, что Таня встретила чёрный, блестящий лаком седан буквально лоб в лоб. От удара её отбросило к тротуару, затылок поцеловался с чугунным фонарным столбом, и после короткой яркой вспышки боли наступила спасительная темнота...

Очнулась Таня в больнице. Сомнений по поводу места быть не могло — только в лечебнице пахло так отвратительно и всем сразу: хлоркой, камфорой, остро лекарствами и приглушённо нечистотами. С минуту Таня хлопала глазами, пытаясь сфокусировать взгляд на потолочной решётчатой лампе, потом принялась шевелиться.

Левая нога оказалась скованной гипсом. Правая рука была согнута в локте и тоже закутана в белый твёрдый кокон. Всё остальное вроде работало, двигалось и было на месте. Кроме голоса. Позвать кого-то не получалось, как Таня не силилась. Тогда она вытянула руку наугад и с силой постучала по железной ручке кровати.

Эффекта это не дало практически никакого. Хотя пробежавшая мимо по коридору медсестра — да, Таня лежала в коридоре! — мельком глянула на неё и крикнула куда-то:

— Там ваше симпатичное ДТП очнулось!

В поле зрения Тани появилось лицо мужчины с улыбающимися голубыми глазами. Он быстрым жестом проверил пульс, посветил ей маленьким фонариком в оба зрачка попеременно и весело сказал:

— Ну, повезло вам, Татьяна Фёдоровна!

— С чего это повезло? — хрипло и натужно ответила Таня, вздохнув с облегчением, что голос вернулся к ней.

— Перелом голени и трещина в локте плюс гематома на затылке и, похоже, лёгкое сотрясение мозга! Лё-о-о-генькое! — он сверкнул белоснежными зубами в голливудской улыбке и добавил чуть тише: — Мне бы такого ангела-хранителя!

— Могу поделиться, — просипела Таня, прикрывая глаза. Да, повезло. Могла бы и вовсе не очнуться…

Она вернулась к нормальной жизни только через три дня. Сотрясение действительно оказалось лёгким, и её продержали в больнице ещё три дня, делая всяческие анализы. Прописана Таня была одна, поэтому никому ничего не сообщили о происшедшем с ней. Смартфон же вместе с кошельком исчез из сумочки ещё до приезда «Скорой», вероятно, попались нечистые на руку свидетели. Память начисто отказалась выдавать номера работы и близкой подружки. Несколько раз Таня пыталась попросить медсестру найти телефон налоговой инспекции, но, не имея при себе денег, добилась лишь зыбких обещаний.

Больше всего её волновала Донька. Почти неделю бедная кошечка без воды и корма! Выживет ли? От собственного бессилия Таня плакала и обещала себе, что после Доньки больше никогда, никогда… Что именно «никогда», она и сама не знала — то ли кошку не заведёт, то ли не допустит повторения такой ситуации.

На седьмой день Таня неожиданно нашлась.

С утра пришёл голубоглазый врач с голливудской улыбкой, которого, как она уже выяснила, звали Андреем, и с порога заявил, сверкнув зубами:

— Татьяна Фёдоровна, у меня для вас две новости!

— Начните с плохой, — тяжко вздохнула Таня, садясь в кровати. Доктор покачался с носков на пятки и заявил с торжественным видом:

— А они обе хорошие!

— Так не бывает, — упрямо возразила Таня. — Одна всегда хорошая, а другая плохая!

— Ну, тогда вы сами решите, которая какая! — подмигнул Андрей. — Во-первых, в связи с нехваткой мест в больнице вас сегодня выпишут. Переломы подлечите дома, районный хирург проконтролирует, а для снятия гипса приедете к нам через месяц. Понаблюдаетесь у невропатолога, чтобы исключить осложнения…

— С плохой надо было начинать! — радостно укорила его Таня. Душа её запела. Домой — это хорошо, это просто замечательно, обрыдла уже эта больница!

— А во-вторых, сегодня объявилась ваша подруга, та, которая работает в прокуратуре. Звонила с утра, обещала приехать забрать вас домой!

Светка! Вот растяпа! Могла бы и раньше спохватиться! Но Таня была просто счастлива, что хоть кто-то озаботился её отсутствием. Пусть даже и спустя целую неделю!

— Супер! — ответила она ожидающему реакции Андрею. — Тогда я собираюсь?

— Вещи получите у сестры-хозяйки, я вам выпишу справку на работу, больничный и рецепт на необходимые лекарства! А это...

Он неловким движением вытащил из кармана халата небольшую картонку и протянул Тане. Она прочитала: "Разин Андрей Григорьевич, начальник хирургического отделения… бла-бла-бла" и номера телефонов, стационарный и дописанный от руки круглым твёрдым почерком мобильный.

— Это если вдруг возникнут осложнения с травмами или… Просто вопросы. Или даже без вопросов! Там мой персональный номер. Звоните в любое время.

Таня смущённо улыбнулась, вспомнив данное ей прозвище "симпатичное ДТП", и вдруг взглянула на резиновые докторские сабо. Помимо воли у неё вырвалось:

— А какой у вас размер, Андрей Григорьевич?

— Размер? — удивился он.

— Обуви, — чувствуя себя непроходимой идиоткой, ответила Таня.

— Сорок четвёртый, а что?

Тут в палату ворвалась запыхавшаяся красная Светка и с порога взвизгнула:

— Танька! Ну ты, блин, даёшь! Я думала, помру от волнения!

— А я думала, помру от сотрясения мозга! — сварливо ответила Таня, вертя визитку в пальцах. Андрей скромно улыбнулся:

— Ну что же, прощаюсь с вами, Татьяна Фёдоровна, и до скорой встречи!

Когда он вышел, Света с уважением закивала:

— Ну, Танюха, ну, молодчинка! Такого красавчика заарканила! Даже на больничной койке не растерялась!

— Да иди ты! — невежливо фыркнула Таня. — Всё из-за тебя с твоими ритуалами дурацкими!

— Чего это вдруг?! — оскорбилась подруга. — Вон, мужик косяком идёт, что такого в моих ритуалах, блин?

— А под машину я попала отчего?!

И Таня рассказала Светке о красных стрингах, о недвусмысленном предложении начальника, о своих метаниях и о невнимании на дороге. Подружка молча переваривала, пока Таню выписывали, пока собирали нужные бумажки и забирали вещи, а в такси оптимистично ответила:

— Если старый хрыч подумает, что ты под машину бросилась от отчаяния, он тебя и без секса повысит в должности! А нет — наплюй и разотри! Вон, доктора охмуряй, что ещё женщине в жизни надо?

— Шашлычок, коньячок и мужичок, — усмехнулась Таня. Потом вздохнула:

— Ой, Доньку жалко! Померла, небось, от голода одна-одинёшенька...

Они вылезли из такси перед подъездом, кое-как добрались до пятого этажа, причём Таня то и дело цеплялась загипсованной ногой за ступеньки. Открыв дверь ключом, она ввалилась в коридор и без сил опустилась на пуфик при вешалке.

И обомлела.

Донька, радостная до коликов, выскочила из комнаты и на всех парусах понеслась к хозяйке. Запрыгнула на колени и принялась ластиться, нежно поддавая головой под подбородок и мурлыча, словно старинная музыкальная шкатулка. Таня, не веря своим глазам, погладила кошку, провела по бокам — ни намёка на недельную голодовку! Более того, Донька даже потолстела и ещё сильнее распушилась.

— Масенька моя, кисонька! — умилённо пробормотала Таня. — Как же ты тут без меня?!

Светка пихнула её в бок, кивнув на кухню. Там явно кто-то был: булькало на плите, шумела вода из крана, а по квартире плыл умопомрачительный запах тушёного мяса. Таня замерла, не зная, что делать, — сперва паниковать или сразу звонить в милицию. Ключа не было ни у кого, кроме неё.

Из кухни послышались быстрые шаги, и в коридор вышел… Сосед-слесарь! Таня поразилась: он натянул её передник, о который как раз вытирал испачканные в муке руки, а на ногах у него красовались дедовские тапки в клеточку. Тютелька в тютельку подошли. Сорок четвёртый размер!

Так как она молчала и Света тоже не нашла, что сказать, сосед начал первым:

— Здрасьте! Вы уж извините, я тут похозяйничал...

— А как вы?.. — начала Таня и захлопнула рот. Слесарь же, ясен пень как!

— Да вот кошечка орала, словно резаная, — сосед кивнул на Доньку. — Я и подумал, может, что случилось. Звонил-звонил, никого. Открыл дверь...

Увидев недоверчивые взгляды, он вскинул руки:

— Да вы не бойтесь, я не вор и не маньяк! Я чисто по-соседски! Кошечку жалко стало! Я вам на работу звонил, Таня, вы не в отпуске, значит, что-то произошло! По больницам вас искал, нашёл, мне сказали, что вас сегодня выписывают. Вот и решил хоть обед приготовить, с гипсом-то, наверное, не очень удобно...

Таня сидела в прострации и только хлопала глазами. Светка подтолкнула её:

— Ну? Это он, что ли? Тот самый?

— Ага, — ответила Таня и спросила, чтобы уж точно укрепить за собой звание самой главной кретинки: — А вас как зовут?

— Николай, — сосед вытянулся в струнку и серьёзно отрапортовал: — Капитан Приходько, уволен в запас по сокращению, в данный момент слесарь на вольных хлебах, ваш сосед и покорный слуга!

Светка тихонько хмыкнула, покосившись на тапки, и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ну, я пойду, наверное! Тань, если что, звони, приеду немедленно!

Таня машинально проводила подругу взглядом и снова посмотрела на соседа. Тот смущённо улыбнулся, показав милые ямочки на щеках:

— Вы уж извините! Мясо почти готово, а я тоже пойду...

— Нет, ну что вы! — опомнилась Таня, пытаясь подняться. — Я вам очень, очень благодарна за Доньку! Я так переживала за неё!

Сосед подал ей руку, помогая встать:

— Да не за что, живое существо всё-таки.

— Знаете что, останьтесь пообедать! — с разбегу предложила Таня. — Вы ведь старались, и пахнет так вкусно!

— С удовольствием! — не стал ломаться Николай. — Я тут ваши тапочки позаимствовал, ничего?

— Раз вам подошли, значит, всё отлично!

Таня мельком заглянула в комнату, увидела красные стринги на люстре и усмехнулась. Завтра постирает его от пыли и снова забросит на рожок. Чтобы закрепить результат. Чем чёрт не шутит?!

## Проза. Реализм. Братья Ceniza. Голый вертолёт

Жили мы в бараке на окраине городка нефтяников. Из удобств: деревянная кабинка на улице и рукомойник в квартире. Счастливчики, вроде соседей Рогозиных, по субботам ходили мыться к родственникам в благоустроенные многоэтажки. Остальные соблюдали гигиену в БПК №1.

С ужасом я ожидал субботы. Часам к десяти утра бабушка начинала собирать сумку. Она клала две мочалки: жесткую и мягкую; пластмассовую мыльницу с земляничным мылом; хвойный шампунь в бутылке; полотенца и белье на смену.

— Ну, Сереженька, одевайся, — говорила она. — Пойдем в баню.

Я начинал юлить:

— Бабушка, не могу. Кажется, у меня температура.

Термометр показывал, что температура тела в пределах нормы.

— Некогда мне. Мультики будут по телевизору, — изворачивался я.

— Вечером разрешу посмотреть Робин-Гуда, — парировала бабушка.

Я пытался заключить сделку:

— Бабуля, я лучше с дедушкой пойду.

— Дед тебе даже голову вымыть не сумеет, — кипятилась бабушка.

— Я сам, не маленький.

Бабушка молча натягивала на меня колготки. По ее дыханию я определял, что она сердится, но мне уже было все равно.

— Не хочу в женскую баню-у-у-у! — орал я.

Хлопала дверь соседской квартиры. Рогозины с махровой простыней в портфеле отправлялись на еженедельное омовение к деду. Галька весело топала по ступенькам. Я знал, что она слышит мои вопли, но остановиться не мог. Вечером, когда я приходил к ним поиграть, она ехидно спрашивала:

— Что, Серуня, прилетал в баню голый вертолет?

Хотелось ей наподдать, но я уже знал, что девочек бить нельзя.

Упаковав внучка в цигейковую шубу и шапку, бабушка выбиралась на улицу и облегченно вздыхала. Я был сознательный мальчик и на людях не выл. Зато зудел всю дорогу:

— Не стыдно тебе? Внук такой большой, через год в школу, а ты его к голым тетям.

— Через два, — уточняла бабушка; это означало, еще два года я буду ходить с ней в БПК №1.

В раздевалке я спешил занять угловой шкафчик. Спрятавшись между ним и стеной, я пытался отстоять право идти в моечное отделение в трусах.

Лишенный последних одежд, я нырял в дверь. Там был ад. В клубах пара, словно большие белые животные, бродили громадные тетки. Они пускали воду из кранов, гремели оцинкованными шайками, влажно шлепали мочалками по телу, нисколько не стесняясь меня, мыли в тех местах, на которые мне смотреть не полагалось. Я чувствовал себя вором, проникшим на чужую территорию, и ежесекундно ожидал разоблачения: «Держи его! Держи!»

Вместо того, чтобы с криком выгнать меня, они смеялись над тем, как, нелепо маша руками, я бежал по скользским мосткам к выкрашенному синей краской окну.

— Что, Сергуня, опять будешь летать? — говорил кто-нибудь из женщин.

В форточке крутился вентилятор. Звук, который он издавал, походил на рев вертолетных двигателей.

— Теть Оль, неужели верит еще? — бабушкины товарки смеялись.

Я давно знал, что это шумит вытяжка, а не вертолет, на котором родители летали работать на скважину, что Дед Мороз — это переодетый дядя Коля, а дети берутся из маминого живота; но притворялся, будто верю во все, чтобы «тетеньки» в бане считали, что для меня не существует ни округлостей, ни затемнений на их телах.

Вертолет идет на посадку в женское отделение БПК№1 маленького северного городка. Дамы, берегись!

В ту памятную субботу мы с бабушкой задержались и пришли в баню после обеда. У столика банщицы, кассира по совместительству, стояли Рогозины. Тетя Лида покупала билеты, а Галька, разматывая шарф, испуганно оглядывала раздевалку.

«А как же дедушкина ванная?» — мстительно подумал я и тут же сообразил: тетки тетками, но мыться с Галькой — это совершенно другой расклад. Я ощутил странную смесь страха и любопытства.

Поняла это и она. Увидев меня, девочка дернула мать за рукав. В голубых, опушенных темными ресницами глазах плеснула мольба. Надо было что-то делать.

— Ага! Теперь-то ты увидишь вертолет! — я бросился на нее.

Шмяк! Из курносого носа тоненькой струйкой потекла кровь. Испугавшись того, что натворил, я закричал еще громче, передразнивая Гальку:

— Серуня… Серуня… Вот тебе и Серуня, дура набитая!

— Сергей! Перестань сейчас же! — бабушка оттащила меня.

— Да она дразнится всегда!

В баню на этот раз мы не пошли. Извинившись, бабушка вытолкала меня на улицу и всю дорогу распекала:

— Вот приедут родители, все им расскажу. Отведаешь отцовского ремня.

Зато вечером, когда страсти улеглись, дверь рогозинской квартиры открылась. На площадку выглянула Галька. Она села рядом со мной на ларь с картошкой и, шмыгнув распухшим носом, сказала:

— Шпашибо.

## Проза. Реализм. Берман Евгений. Мы научим "Союз" летать

Пролог

— Мама, ну что ты застряла? Идём скорее, — девчушка с голубыми бантиками на подвязанных «дульками» косичках стояла в дверном проёме и с недоумением смотрела на маму, что-то разглядывающую на стене.

Женщина медленно, словно пробудившись от сна, обернулась. Её глаза как-то странно блестели.

— Нет, дочка. Больше мы никуда не пойдём. Наш новый дом будет здесь.

— Но почему? Ты же сама сказала, нам ещё несколько квартир посмотреть надо...

— Подойди сюда. Посмотри, что от прежних жильцов нам досталось, — женщина закрыла лицо руками, не в силах больше сдерживать слёз.

Девочка подошла. Ахнула, обняла маму и заплакала вместе с ней. Со стены, с пожелтевшей фотографии, вырезанной из старой газеты, на неё смотрело лицо отца.

1

…Валя босиком неслась по горячему песку, едва не обжигаясь, подставляя лицо ветру. Солнечные зайчики играли на чуть подёрнутой рябью воде озера, тёплой и манящей. Вот оно, любимое место, куда они часто тайком бегали с деревенскими подругами купаться. Но теперь она одна.

Сарафан упал на песок, вслед за ним — всё остальное. Один шаг, другой… И вот звенящий хрусталь уже плещется внизу, обнимает колени, влечёт к себе. Плыть, плыть, загребая ладонями чистую озёрную воду, любоваться камешками на дне, пока не устанешь — а потом лечь на спину, как учил дедушка, и отдыхать, глядя в чистое небо с барашками облаков. Хорошо!

— Откуда ты взялась здесь? — бабочка ничего не ответила, только взлетела и ещё раз уселась девочке на лицо, махнув по носу крылышками. Лёгкое, почти нечувствительное касание… и почему-то запах мимозы. — Перестань сейчас же, мне щекотно!..

— С праздником, любимая! — Володя держал в руке большую ветку, всю в пахучих цыплячье-жёлтых шариках, и легонько касался ею Валиного лица. — Одно солнышко уже давно взошло, а другое просыпается.

— А-апчхи! Вовка, опять ты со своими шуточками! Посмотри, всю кровать пыльцой уделал! — Валя попыталась натянуть одеяло на лицо, но не тут-то было — перехватив её руку, он стал покрывать лицо жены лёгкими поцелуями. — Перестань сейчас же, дети увидят!

— Ну и пусть увидят. Хорошему не грех поучиться у родителей. А вообще они сейчас очень-очень заняты, так что не зайдут.

— Чем это они заняты?

— Готовят праздничный завтрак. Точнее, Женя готовит, а Иришка стол украшает. Пускай привыкают к самостоятельности, оба большие уже. Женя — тот и вовсе взрослый парень.

Валентина приподнялась на кровати. Неожиданно серьёзно посмотрела мужу в глаза. Его последние слова пробудили в ней смутную тревогу.

— Когда? — она не уточняла, но Владимир понял, о чём речь.

— В середине апреля. Или в конце. В любом случае, скоро летим в Тюра-Там.

— Ты не можешь отказаться? Ты ведь уже летал...

— Могу. Но не хочу. Корабль новый, всякое может быть. Нужен кто-то опытный вроде меня или… моего дублёра. Но рисковать Юрой… Сама понимаешь...

— А тобой, значит, можно, да?

— Валюшка, милая моя, — он обхватил ее лицо ладонями, притянул к себе. — Даже если бы Юра в 61-м не полетел, даже если бы не было ничего остального… ты же знала, за кого шла. Я лётчик. Лётчик-испытатель. Это моя работа — рисковать.

— Да, знала. Прости.

— Ничего, — он улыбнулся. — Идём открывать твой подарок. Дети уже ждут.

— Что это? И как ты это довёз, оно же даже в багажник нашей «Волги» не влезло бы, — ошеломлённо проговорила Валя, рассматривая огромных размеров коробку.

— Влезло, как видишь. Хотя и с трудом, — улыбаясь, ответил муж. — Открывай, Валюша.

Дети, как по команде, зааплодировали. Столовый сервиз был шикарным, другого слова не подобрать. Валя осторожно взяла фужер за тонкую талию, полюбовалась изящной резьбой.

— Вот тебе пополнение в хозяйство. Пригодится, когда будешь принимать гостей.

«Будем принимать. Мы будем», — хотела исправить его Валя. Но почему-то промолчала.

2

— Слушай, а чего тебе в голову взбрело закатить такое празднество?

— Чего-чего, день рождения у меня. Круглая дата. Можно сказать, юбилей.

— Так вот и я о том же. Дата-то такая… сорок лет. Не делают так обычно. Примета плохая.

— А, вот ты о чём. Да брось, Витя, не верю я в эту чепуху. Вздор и мракобесие. Ладно тебе, пошли обратно в дом. Там Валюха с кухней совсем зашивается, помогу ей хоть немного.

— Дети помогут. Не спеши. Поговорить надо.

— Да что с тобой такое сегодня? Ну ладно, вот он я. Давай, говори.

Виктор помешкал немного, потом махнул рукой.

— Ай, знаешь… не бери в голову. Может, и правда пустое это всё. Пошли к твоим.

Иришка кинулась Владимиру на шею, как только он вошёл в комнату.

— Давно не виделись, — подмигнул он дочке. — Целых полчаса — ого-го!

Она сначала молча прижалась к нему, часто и горячо дыша над самым ухом. Потом приподняла голову и строгим тоном спросила:

— А о чём это вы с дядей Витей секретничали?

«Совсем как Валя», — невольно подумалось ему. Опустив девочку на пол, он чмокнул её в щеку. Улыбнулся и ответил:

— Ну почему сразу секретничали? Просто ходили воздухом подышать.

— Не курили? — голос дочери сделался ещё строже.

— Ну что ты, как можно? — подыгрывая ей, ужаснулся Владимир.

— Вот-вот, и правильно. Космонавтам курить нельзя, — она хитро сощурила глаза.

В соседней комнате зазвучала музыка. Тихая и грустная. Иришкино лицо, ещё мгновение назад озорное, приняло задумчивое выражение.

— А кто такой Экзю-бери? — прислушавшись к словам, вдруг спросила она.

— Экзюпери, доча, — поправил он. — Был такой французский лётчик, Антуан де Сент-Экзюпери. А ещё он писал отличные книги. Помнишь, я тебе его «Маленького принца» читал?

— «Опустела без тебя земля», — вслед за певицей повторила девочка. — А он что, умер?

— Да. Погиб на войне.

— Я так и думала. Потому что песня грустная.

— Грустная. Но хорошая, правда? Дядя Юра её тоже очень любит, — и, обняв ещё раз Иришку, он направился в кухню, откуда уже расходился по всей квартире запах жареных цыплят.

3

— Как спалось, Володя? — выражение лица генерала было, как обычно, серьёзным и требовательным, но в голосе слышалось беспокойство.

— Нормально, Николай Петрович. Лёг рановато, сначала уснуть не мог. А потом до самого подъёма — как младенец.

— Давай вниз. Все уже там.

Автобус, стоявший у входа, был полон. Нет, у них было принято провожать друг друга на старт, но чтобы столько народу? В полумраке салона его окликнул Валера, командир второго экипажа. Завтра ему предстояло стартовать вслед за Владимиром, чтобы, состыковавшись на орбите, отправить двух человек на борт его корабля через открытый космос. Садиться должны были уже втроём, а вслед за ними — и сам Валера. Неудивительно, что все трое отправились провожать его.

— Как твои орлы? — спросил Владимир, осторожно пробираясь между рядов, чтобы не сорвать ненароком медицинские датчики, уже облепившие его тело со всех сторон. — К полёту готовы?

— Крыльями бьют, в бой рвутся, — откликнулся Валера. Сидящие за ним Алексей и Женя согласно заулыбались. — Ты, главное, лыжню хорошую на орбите нам протопчи.

— По части лыжни — это к Николаю Петровичу, — отшутился Владимир. Страсть генерала к лыжам была известна всему Звёздному. — Но шальные метеориты пошугаю маленько.

Юру он увидел в самом конце салона. Не спеша прошёл дальше и сел рядом с ним.

— Как ты? Волнуешься? — дублёр был как-то странно задумчив.

— Что мне волноваться? Я же второй раз лечу. Можно сказать, как к себе домой.

— Брось. Ты знаешь и я знаю, что корабль сырой. И все это знают. Госкомиссия замечаний накопала под двести штук. Три технических пуска — и все аварийные.

— Автоматика — ненадёжная штука. Правильно Сергей Павлович, вечная ему память, сказал: «Заавтоматизировались». Нельзя в космосе на одни железяки полагаться.

— Что верно, то верно. Американцы, кстати, того же мнения. Николай Петрович как-то поделился со мной, только… ты поменьше об этом, информация сам знаешь откуда, — Владимир понимающе кивнул, и друг продолжил. — Говорит, что их астронавтам здорово пришлось повоевать с тамошними «автоматизаторами» — и ведь добились же своего! На их «Джемини» практически всё можно делать вручную...

— И мы добьёмся, увидишь. Вот слетаем, состыкуемся, приземлимся, и будет у нас с конструкторами очень основательный разговор.

— Хорошо бы, — Юрий помолчал немного. — А всё-таки немного жаль, что сегодня лечу не я.

К лифту подошли вчетвером: генерал, Главный и они с дублёром. Главный конструктор обнял его и пробормотал что-то нечленораздельное. Владимиру показалось, будто у Главного дрожат руки. Все знали, что Василий Павлович время от времени основательно «закладывает за воротник», но перед стартом он себе такого обычно не позволял. Волнуется, подумал Владимир. Генерал был, как всегда, сдержан и немногословен, но и в нём чувствовалось напряжение. Когда они с Главным развернулись и направились к выходу, Юра положил Володе руку на плечо.

— Я с тобой.

— Ты что? — испугался Владимир.

— Не бойся, не в космос, — улыбнулся дублёр. — Поднимусь до корабля в лифте, провожу тебя и вернусь. Руководство в курсе.

4

— Внимание! Минутная готовность!

«Самая длинная минута на свете, — подумал Юрий. Верно говорят, ожидание хуже всего». От задумчивости его отвлёк голос генерала.

— О чём вы там с ним говорили, Юра?

— Да так, о мелочах всяких. Сказал мне, какую музыку ему включить, пока подготовка идёт. Ну ещё об охоте поговорили. О детях. Он за парня своего переживает, тот в последнее время шебутной немного стал. Вы же знаете: летишь в космос — думаешь о земном.

Тишину снова нарушили команды.

— Ключ на старт!

— Протяжка один!

— Продувка!

— Протяжка два!

— Ключ на дренаж!

— Темнишь, Юрий Алексеевич, — произнёс наконец генерал. — Для всего этого не обязательно к люку подниматься. Ну ладно, дело твоё, ты всё же дублёр.

— Зажигание! Предварительное… промежуточное… главное… Подъём!

Разрывая предутреннюю тьму, из-под ракеты вырвался мощный сноп пламени. Секунду казалось, что она по-прежнему стоит на земле, потом пламя окутало её целиком, и огненный шар начал медленно подниматься.

— Хорошо идёт. Ровно, красиво, — вполголоса произнёс генерал. И добавил ещё тише, так, что услышал только Юрий, который всё ещё стоял рядом. — Слишком уж хорошо.

5

— Вышли на связь? — Председатель госкомиссии не скрывал нетерпения.

— В КВ-диапазоне — молчание, пробуем связаться по УКВ. Должен ответить.

На командном пункте повисла тягучая, молчаливая пауза, нарушаемая только треском радиопомех. И вдруг через шумы прорвался искажённый статикой, но такой долгожданный голос:

— «Заря», «Заря», я «Рубин». Самочувствие хорошее, параметры кабины в норме.

— Ну, слава Богу!— в комнате раздался общий вздох облегчения. — Чего по КВ не отвечал?

— Пробовал, не работает почему-то.

— А всё остальное?

— Левая солнечная батарея не раскрылась. Зарядный ток не больше 14 ампер. Если так будет продолжаться...

— Да. Энергии не хватит. Тогда придётся тебя сажать досрочно. Не хотелось бы, но… Что с закруткой на Солнце?

— На автомате не прошла, пробовал вручную — тоже не получается. Давление в двигателях ориентации упало до 180.

Юрий видел, как заиграли желваки на щеках генерала при этих словах. Видел он и то, как поспешно вышел из комнаты Главный конструктор.

— Что думаешь? — спросил генерал. Вся бессонница прошедших ночей, казалось, отражалась в этот момент на его лице.

— Надо пробовать, Николай Петрович. Другого выхода нет.

— Слышал, Володя? — повысил голос генерал. — Давай ещё раз закрутку на Солнце, вручную, естественно. Рабочее тело только экономь. А ты, Юра, собирайся, полетишь на КП в Евпаторию.

Юрий козырнул и, развернувшись на каблуках, собирался уже выйти, когда генерал придержал его за плечо.

— Как думаешь, справится Володя?

— Не знаю, товарищ генерал-лейтенант. Знаю одно — на его месте никто бы не справился лучше.

— Даже ты?

— Я — тем более. На сегодня он лучший из нас.

— Ладно тебе, не скромничай.

— Я не скромничаю. Это так и есть. Разрешите идти?

6

Третий виток, третья попытка. Сотни раз он отрабатывал на тренажёре самые разные манёвры, всевозможные штатные и нештатные ситуации. Кроме одной: как вывести эту чёртову солнечную батарею, если она не желает выходить. Простой, как грабли, пружинный механизм, никаких сложностей. А стопор, держащий пружину, отчего-то заклинило. И ни в одной инструкции не было ни слова о том, как с этим справиться.

Думай, парень, думай. Если там просто что-то перекосилось от случайного толчка, значит, такой же случайный толчок может вернуть всё на место. А может и не вернуть, это уж как повезёт. Но пробовать надо.

Владимир мягко оттолкнулся и подплыл к месту крепления солнечной батареи. Как можно крепче ухватившись за переборку, согнул ногу в колене и изо всех сил ударил пяткой в пол. Или в потолок, это уж как смотреть. Главное — не оторваться, иначе по инерции отлетишь так, что точно костей не соберёшь.

Удар. Ещё удар. Ему показалось, что под ногой что-то скрежетнуло. Скорее к иллюминатору — проверить, как оно там. Ничего. Батарея сидит, где и сидела. А мы продолжаем полёт. Как там в той песенке? «На честном слове и на одном крыле». На одной батарее и без закрутки на Солнце. Это даже не на одном, а на четверти крыла. С энергией плохо. А будет ещё хуже. И если всё рабочее тело уйдёт на закрутку, то и садиться будет не на чем. Стану первым человеком, похороненным на околоземной орбите.

Волевым усилием Владимир отогнал мутную волну страха. Запаникуешь — конец. Ещё раз попытаться вышибить наружу эту чёртову батарею. Сеанс связи уже скоро...

7

— Мама, а папа сейчас ещё в космосе? — раздался за спиной Иришкин голос. Валя и не заметила, как дочка пришла на кухню.

— Конечно, в космосе. Ему ещё долго летать. Иди уроки делай, не крутись тут под ногами.

— Я уже сделала, — обиженно произнесла девочка. — Давно. Проверишь?

— Некогда мне пока. Видишь, котлеты жарю. Ты же не хочешь, чтоб они сгорели. Сама пока перепроверь, а я потом посмотрю.

— Я уже три раза проверяла! Правильно всё… ну, я так думаю.

— И стихотворение выучила?

— Ага. Мамочка, а можно, я Лене Гагариной позвоню? Мы пойдём с ней немного погуляем, а к ужину я вернусь.

Валентина молча кивнула. Ей и самой хотелось остаться одной, слишком уж тревожно было на душе, а дочка своими вопросами, сама того не понимая, ещё больше усиливала эту тревогу, заставляя прокручивать в голове самые жуткие варианты. Она обернулась к плите и стала одну за другой переворачивать котлеты.

Дверь за спиной скрипнула. Ну чего ей снова нужно, этой девчонке?

— Мама, а почему у нас телефон не работает?

— Что значит не работает? Наверное, занято у твоей Лены, может, болтает с кем-то сама.

— Нет, когда занято — там гудки такие вот: «Пип-пип-пип!». А сейчас нет никаких гудков. Просто тихо в трубке, и всё.

Валентина подошла к телефону и сняла трубку сама. Нажала несколько раз на рычаг, потом выдернула из розетки и снова воткнула вилку. Всё было напрасно. Телефон молчал. Володя ей рассказывал, когда и зачем так делают. Когда с лётчиком происходит что-то плохое, у него дома отключают связь. Чтобы друзья и знакомые не звонили. Не нагнетали панику. Как будто для паники обязательно нужны чьи-то звонки.

8

— Что делать будем? На пятнадцатый виток пошли, а воз, в смысле, солнечная батарея, и ныне там. Запуск второго корабля по плану через...

— Отставить. Не будет никакого второго корабля. Госкомиссия уже собиралась, всё решили. Тут бы первый как-то посадить.

— Мне сказать экипажу второго? Ребята в полной готовности, ждут.

— Не надо. Сам сообщу. За Валеру я не волнуюсь, он парень надёжный, а вот Лёша и Женя — ребята горячие, могут накуролесить. Они, конечно, не такие бедокуры, как Герман, но тоже с характером. Я скажу, они поймут. А что будут опять все бочки на меня катить, так мне не привыкать.

— Да бросьте вы, Николай Петрович. Не будут они вас ни в чём винить. Знаете, как вас ребята уважают? Как за глаза называют?

— Я не об этом. Что с космонавтами общий язык найду, я не сомневаюсь. Но моё начальство всё равно выставит виноватым меня. Ты же знаешь, у них большой талант уходить от ответственности. Что у Главного, что у моего непосредственного...

— Кстати, где Главный?

— У себя заперся. Подозреваю, пьёт. Ну и чёрт с ним. Самое важное сейчас — чтобы Володя сел. Давай, готовь следующий сеанс. На шестнадцатом витке опять можно будет связаться...

9

— «Заря-3», я «Рубин». На борту порядок. Параметры кабины: давление 800, температура 17,5.

— Готовьтесь к автоматическому спуску с ионной ориентацией. Все идет нормально, все спокойно...

— «Заря», я «Рубин». Вас понял.

— «Рубин», это «Кедр».Ждем тебя на Земле, дорогой. Товарищи передают горячий привет и желают мягкой, хорошей посадки.

— Большое спасибо. Осталось до встречи немного, скоро увидимся.

«Кедр». Юра. Дублёр. Многое хочется сказать другу, но не время сейчас. Потом, на Земле. Если удастся сесть, конечно. Понимает ли он? Да ясное дело, понимает. Но молчит. И правильно делает.

— «Заря», я «Рубин». Ориентация не прошла.

— «Рубин», отбой спуска! Отбой спуска на 17-м. Ручной спуск на 19-м. Баллистический. Не спеши. Все должно быть нормально.

Значит, баллистический спуск. Будут сильные перегрузки, но это ерунда. Главное — сориентировать корабль.

— Я «Рубин». Через минуту включаю ориентацию. Конец связи.

Последний виток. И последний шанс. Ориентация — вручную, рабочего тела — на один пуск. На тренировках чего только не делали, а такого никто предусмотреть не мог. Премьера без репетиций. Промах — и всё. Ладно, об этом лучше не думать. Как там ты говорил, Юра? Поехали...

10

— «Рубин», я «Заря-10». Вызываю на связь. Что там у вас?

— Всё идет нормально! Корабль сориентирован правильно. Сижу в среднем кресле. Привязался ремнями. Самочувствие отличное. Всё в порядке.

— Тут товарищи рекомендуют дышать глубже. Ждём на приземлении...

— Спасибо. Передайте всем. Произошло раз...

— «Рубин», я «Заря». Мы вас не слышим. Как слышите нас? Приём… Приём… Приём… Приём...

— Всё, связи не будет. Вошёл в плотные слои атмосферы. Выключайте.

— Что он сказал, я не понял.

— Видимо, отсеки корабля разделились. Теперь ждём. Предполагаемая точка приземления — километров пятьдесят-сто к востоку от Орска.

— А с поисковым «АН-12» связь есть?

— Да, скоро должны выйти в эфир.

В комнате госкомиссии воцарилась долгая напряжённая тишина, нарушаемая только мерным стуком — это Главный нервно барабанил пальцами по столу. Когда в динамике громкой связи раздался треск, все, как по команде, подняли головы и посмотрели друг на друга.

— Вижу «Союз». Рядом люди. К кораблю идут машины, — прозвучал искажённый помехами голос из динамика.

— Сел! Ну наконец-то! — Главный не скрывал своего облегчения. Люди вокруг заулыбались, кто-то предложил бежать за шампанским, «пока Николай Петрович не видит».

И в это время громкая связь включилась снова.

— Сигнал ракетами от спасателей. Расшифровка: «Космонавт требует срочной медицинской помощи в полевых условиях».

— Что за ерунда! Какой медицинской помощи?

— Может, когда он садился, рядом люди оказались и теперь им помощь нужна?

— Да нет же, самому космонавту нужна помощь!

— Что это за сигналы, которые невозможно понять однозначно, чёрт побери! Кто-нибудь понимает, что там происходит?

— А что здесь делает пресса? Немедленно уберите журналистов! Ну и что, что спецкор «Комсомольской правды»! Вам всё равно не было положено находиться в помещении, где работает госкомиссия. Товарищ майор, проводите его на выход!..

11

Ил-18 тронулся с места и начал набирать скорость. Генерал откинулся в кресле и закрыл глаза. Полёт до Орска недолгий, хоть с часик подремать, всё же двое суток без сна. К счастью, самое опасное уже позади: корабль сошёл с орбиты. Эту новость им сообщили сразу перед вылетом.

Самолёт мягко качнуло, уши слегка заложило от набора высоты. Генерал сглотнул и снова погрузился в дрёму.

— Товарищ генерал-лейтенант, срочное сообщение! С места передают: объект приземлился в шестидесяти пяти километрах восточнее Орска.

Зря я всё же за Володю боялся, подумал генерал. Молодец он, обуздал-таки эту сырую по всем статьям машину. Теперь можно немного и отдохнуть...

Он проснулся, когда самолёт уже снижался над городом. Неприятный городишко этот Орск, даже с высоты птичьего полёта. Серые, тоскливые «панельки», дымы заводских труб. А когда спустишься, к этому добавляется ещё и пыль. Огромные тучи пыли, которая, кажется, не оседает никогда. Ну и ладно, нам здесь недолго быть.

На бетонных плитах взлётной полосы стоял автобус, а возле него — несколько человек в форме ВВС. Генерала, заместителя командующего округа он узнал сразу. Посмотрел в его лицо, на лица других офицеров рядом с ним. И всё понял.

— Что? — только и смог спросить он, совершенно забыв про уставную форму.

— Докладываю: космический корабль «Союз-1» приземлился в 6:24 в 65 километрах восточнее Орска, корабль горит, космонавт не обнаружен.

— На место. Немедленно. По ходу расскажете подробности. Где поисковый вертолёт?

…Корабль ещё догорал, когда они садились. Вокруг стоял кордон оцепления, суетились поисковики и ещё какие-то люди. За кордоном шумела огромная толпа местных жителей.

— Они первыми на место прибежали. Землёй забрасывали. Говорят, снижался очень быстро, практически падал. Видимо, стропы парашюта перекрутило — сказал кто-то из поисковой группы.

— Раскапывайте!

— Товарищ генерал-лейтенант, бесполезно же. Никаких шансов, там перекись, всё выгорело дотла...

— Вы поняли приказ?

— Так точно.

— Ну так исполняйте, а не рассуждайте, чёрт побери!

Копать пришлось долго, не меньше часа — пытаясь затушить землёй горящий корабль, местные постарались на славу. Внутренности корабля превратились в мешанину оплавленных, скрученных, обгоревших деталей. Тела нигде не было видно.

— Товарищ генерал-лейтенант, а это что?

«Нет, это не он… Это не может быть он… Этот чёрный, жуткий, обугленный комок… Что общего у него может быть с Володей?»

Растопыренные остатки кисти руки торчали из чёрной массы. Стоящий рядом молодой лейтенантик-спасатель согнулся в три погибели в приступе неудержимой рвоты.

— Давайте связь, — произнёс наконец генерал. — Буду докладывать Москве...

12

— 23 апреля 1967 года в Советском Союзе был выведен с целью летных испытаний на орбиту Земли новый космический корабль «Союз-1», пилотируемый лётчиком-космонавтом СССР Героем Советского Союза инженер-полковником...

Радио на кухне было включено, и торжественно-скорбный голос диктора разносился по квартире, летел через открытую форточку на улицу.

— …была полностью выполнена намеченная программа отработки систем нового корабля, а также проведены запланированные научные эксперименты.

Зачем они всё это говорят? Для чего? Кому это теперь нужно? Пелена слёз мешала смотреть, знакомые лица расплывались, как в тумане, сливались в один сплошной бессмысленный хоровод. Люди шли и шли, дверь в квартиру не закрывалась. Они обнимали её, что-то говорили. Валя отвечала. Бессвязно, невпопад. Не всё ли теперь равно, что говорить?

— После осуществления всех операций, связанных с переходом на режим посадки, корабль благополучно прошёл наиболее трудный и ответственный участок торможения в плотных слоях атмосферы и полностью погасил первую космическую скорость...

— Валюша...

Она подняла глаза. Рядом стоял Юра. Почти такой же, как обычно, только бледнее. И от его знаменитой улыбки не осталось и следа.

— Мне не дали на него даже взглянуть напоследок, — сказала она.

— …в результате скручивания строп парашюта космический корабль снижался с большой скоростью, что явилось причиной гибели...

— Так надо, Валя. Не нужно тебе смотреть на… то, что от него осталось. Помни его таким, каким он был. И мы… мы тоже будем. Мы научим «Союз» летать. Это будет лучшим памятником Володе.

— …Безвременная гибель выдающегося космонавта инженера-испытателя космических кораблей...

— Ты посмотри, посмотри только, что они мне выдали, — голос Вали сорвался чуть ли не на крик. — Это же издевательство. Кто мне теперь поверит, что я вдова космонавта?

— … является тяжелой утратой для всего советского народа.

Юрий раскрыл свидетельство о смерти.

— Причина смерти: обширные ожоги тела. Место гибели: город Щёлково, — прочёл он.

— Какое, к чертям собачьим, Щёлково? Какие ожоги тела, если от тела ничего не осталось? — казалось, ещё немного, и с Валентиной случится истерика.

Юрий обнял её за плечи, посмотрел в глаза. Помолчал немного, потом протянул руку.

— Давай сюда эту мерзость. Я с ними разберусь. Я им покажу «Щёлково»...

Он повернулся и, не оглядываясь, быстро вышел из квартиры. Почти выбежал. Она не заметила, как в кухню вошла Иришка. Стала позади матери, обняла её, прижавшись носиком к спине.

…Только пусто на земле одной

Без тебя, а ты всё летишь...

Слёзы хлынули у них одновременно. Как будто прорвало плотину. Четыре ручейка. Два маленьких и два побольше.

… И тебе дарят звёзды

свою нежность...

Эпилог

— А я тебе говорю, его последние слова Штаты перехватили по радио! — белобрысый парень яростно размахивал руками в пылу спора. — Он прекрасно знал, что с ним будет и по чьей вине. И перед смертью крыл матом и Политбюро, и коммунистов. Я даже ссылку в инете нашёл на аудио, только не открылась почему-то…

Его собеседник, невысокий крепыш, лишь пожал плечами.

— А знаешь, вот мне совсем неинтересно, кого и чем он там в последнюю минуту крыл. Не это главное. Он погиб, чтобы другие спаслись — вот в чём всё дело.

— Какие ещё другие? — не унимался белобрысый.

— Да экипаж второго «Союза» хотя бы. Пойми ты, они должны были к нему на борт переходить потом. Там специально три кресла стояло. Почему, ты думаешь, он без скафандра был? Места не хватало! А дефект с парашютом был в обоих. И если бы второму дали стартовать, то оба вместе бы и разбились. А то, что с «Союзами» после этого не было ни одной серьёзной аварии — это тебе о чём-то говорит?

— Угу, не было, как же. А экипаж Добровольского?

— Там дело было не в корабле, а в спускаемом аппарате. Не знаешь — так не болтай…

Старик Матвей сидел на ближайшей к памятнику скамейке, глядя в белёсое небо. Мальчишки-спорщики удалялись, и степной ветер заглушал их слова, уносил с собой, рвал, превращал в лохмотья. Всё почти как в тот день. Он тогда вот так же смотрел вверх, жевал травинку и мечтал о том, как уедет в город, поступит в лётное, выучится и станет героем космоса. Коровы разбрелись, ему надоело за ними следить — никуда не денутся. И когда раздался резкий, с завыванием, свист, когда от удара вздрогнула земля, когда в панике шарахнулось стадо, он сначала подумал, что война, бомбёжка, что надо, как учили на гражданской обороне… Да нет же, какая война, кого бомбить в этой степи? И он что есть сил побежал к тому месту, где горело… и когда всё понял, стал швырять землю горстями на пылающий остов, а подбежавшие односельчане помогали… а потом сел вертолёт, и выставили оцепление, а их прогнали, а он всё рвался помочь, и капитан его обозвал сопливым щенком… а потом вечером он плакал под одеялом, тихо, чтобы сеструха не услышала, смеяться же будет, и в лётное его не взяли, а теперь и жизнь прожита, и ясно уже, что не будет ему ни неба, ни космоса… вот только внук, с его всегдашним «Хочу туда, где космонавт упал», а сегодня затемпературил, с мамкой сидит, а он снова здесь, будто больше и податься некуда…

— Матвей Степанович, — вывел его из раздумий смущённый голос. Оба мальчика стояли рядом. Он и не заметил, как они вернулись. — А расскажите нам, как на самом деле всё было. Вы же очевидец.

## Поэзия.

Армант, Илинар

Осень

У осени на сердце холодок,

И милости не ведает душа.

Из золота сплела себе венок,

А золото не стоит ни гроша.

Её глашатай — алый цвет рябин.

Ей по сердцу не пенье птиц, а стон.

И ранит небо журавлиный клин,

И кровью заливает небосклон.

Закат ли? Или птиц несчастных месть?

За то, что гонит небо за порог,

А сколько не вернётся их — не счесть,

Я тоже улетел бы, если б смог.

Ах, осень, ты — чарующая грусть.

Пленяешь? Говоришь: «Озолочу?»

Твои уловки знаю наизусть.

Не бойся. Крыльев нет. Не улечу.

Маски осени

Уходит лето — и подругу в путь-дорогу

Проводит осень и наденет для забавы

Её лицо — побудет летом, но не долго —

«Пробьёт двенадцать» — и наряд падёт на травы.

Но в вихре-вальсе будто Золушка кружится,

Лучами тёплыми душа её согрета,

Теряет голову в объятьях ветра-принца.

И пусть иллюзия — на ней лишь маска лета…

Окончен бал — балы не могут вечно длиться,

И плачет осень: «На старуху я похожа…»

И льются слёзы на чужие чьи-то лица,

И у зимы крадёт белил, чтоб стать моложе…

Вот так она меняет маски и одежды,

И есть мечта, но в той мечте нет места чуду,

И даже маленького проблеска надежды —

Она мечтает стать весной, хоть на секунду.

И не крупой холодной выстелить дорожки —

Вишнёвым цветом — тоже снегом, но весенним.

Одеть не в золото берёзы, а в серёжки,

И утонуть в волшебном запахе сирени.

Хорошавин Андрей

ЦЫГАНКА

На базаре спозаранку

Шум. Сбегается народ,

Черноглазая цыганка

Там танцует у ворот.

Смоль волос. Глаза сверкают,

Щёки алые горят.

Юбки пламенем пылают,

И волнуют. И пьянят.

Гибкий стан. Тугие груди.

Бубен с лентами вразлет.

Ради бога, дайте люди!

Дайте мне пройти вперед!

Дайте вволю насмотреться

Этой дикой красотой.

Дайте сердцу отогреться

Этой страстью огневой.

Дайте только прикоснуться

К этим огненным губам.

И забыться. И свихнуться.

И упасть к ее ногам.

А она всё ближе, ближе.

То плечами поведёт.

То опустит бубен ниже,

То над головой взметнёт.

То помчится кобылицей,

То падет змеей в траву.

Неужели всё мне снится?

Или это наяву?

Вот она уже по кругу

Бубен с лентами несет,

И монетки бьют упруго,

Осыпаясь в бубен тот.

Подошла. Ожгла глазами.

Вдруг за шею обняла.

И исчезла меж рядами.

Будто вовсе не была.

Я потом в трактир спустился.

Заказал коньяк с икрой.

У стола засуетился

Расторопный половой.

«Долгой жизни всем цыганам!!»

Поднесли мне коньяка.

Я в карман. А по карманам.

Ни часов, ни кошелька.

Shinha

Посижу у времени на краюшке

Посижу на краюшке у времени,

Где оно течет с обрыва вечности

Отвлекусь от жизненного бремени

В этой ирреальной бесконечности

Пребывая в полной отрешённости,

Прикасаясь к абсолюта истинам,

Погляжу в своей незавершённости,

Что же в мире бренном и неистовом

Посижу у времени на краюшке

Здесь, вдали от жизни скоротечности,

Погляжу на бытия пожарище,

Где горят останки человечности

Погляжу на суету извечную,

Где в угоду жизни обстоятельствам

Чередою друг за другом следуют

Героизм и подлое предательство

Посижу у времени на краюшке

Надоело жизнью мне морочиться

Жаль, что нет Reset посреди клавишей

Есть Delete, нажмешь и все закончится

Ни к чему бессмысленные игрища

Надоела жизни интермедия

Что хотел сказал и вот у финиша

Жму Delete, finita la commedia

## Проза. Хоррор. Sinatra. Лёгкий пар

Камушек сухо щёлкнул по перекошенной раме и отскочил в траву. Виктор прицелился ещё раз, но промазал — галька ушла в темноту окна и пропала без звука. Стало совсем неуютно. «Будто по глазам кидаю», — подумал он. Казалось, покосившаяся баня недобро смотрит на обидчика слепыми глазницами маленьких окон. Остатки деревянной крыши, как насупленные брови, делали этот взгляд пристальным, сосредоточенным на непрошенном госте. «Да пошёл ты…» — неизвестно кому прошептал Витя.

Дверь, сорванная с петель, валялась рядом и давно поросла травой. Виктору представился её протяжный скрип. «Кычил-вычил» — вспомнилось удмуртское присловье, — «туда-сюда». Этот скрип и приманил их с Ляпой тогда.

Порог врос в землю, и казалось, строение беззубым ртом пытается всосать в себя всё, что мелькает перед его слепыми гляделками. Виктор полез в карман за очередной сигаретой, но остановился — окурков возле ног было уже на половину дневной нормы. «Не нервничай. Это всего лишь баня», — опять повторил он сам себе.

Маленькая баня. И хозяйка её, бабка Галя, была маленькой бабкой. Её так все здесь и звали — пичи(1) — Галя. И все у неё было «пичи»: пичи-Машка поросёнок, пичи-дом, пичи-огород. А в пичи-бане её нашли угоревшей, хоть это и показалось странным: заслонка была не задвинута и даже будто бы дверь приоткрыта. Пичи-домик родственники продали, и его по брёвнам перевезли в другую деревню. Огород зарос, и только одна баня напоминала о топтавшей некогда эту землю маленькой бабке Гале.

Впрочем, им с Ляпой брошенное это строение ни о чем не напоминало. Когда пичи-бабка угорела, Вите было три года и жил он в далёком сибирском городе, приезжая в удмуртскую деревушку погостить к бабушке на лето. А Ляпы тогда ещё и на свете не было. Так что никаких воспоминаний ни о бабке, ни о баньке у братца с сестрой не имелось.

Пригоршня домишек деревни Сычи пряталась в местных лесах кучно, гнездом, как опята по осени. Витя ехал сюда каждое лето через полстраны на поезде. Ему казалось, что он везёт в маленькую деревню весь разноцветный широкий мир, мелькавший в окне вагона — как гостинец. И точно, Ляпка ходила за двоюродным братом, открыв рот, готовая сутками слушать его привиральные истории о больших городах, мостах, реках и людях. Но проходило несколько дней, и вдруг все чудеса большого мира тускнели в сравнении с тёмными, чуть наивными историями деревенской жизни. Двуязычная речь, непривычный напевный говор наполняли даже самые простые бытовые истории новым для мальчика смыслом, а уж рассказы о суевериях этих краев и вовсе звучали как заклинания. Здесь местные божки и сущности уживались с бабушкиной ежевечерней «Отче наш», святые приятельствовали с воршудами, повелителями рода, христианство с язычеством жили бок о бок (вернее, бог о бог, рядом). Всё было возможно на этой земле, в глуши, о которой в городах и не вспомнят.

Правда, Большой Бог потихоньку сдавал свои позиции. Деревенскую церковь после войны приспособили под склад, позже — под клуб, а потом она и вовсе сгорела. Однако каменные её стены, замешанные на яичных белках, всё ещё светлые снаружи и чёрные от копоти внутри, сохраняли своё величие. И было ясно, что Сычи когда-нибудь уйдут в землю, травой порастут дома, а церковь так и будет стоять среди леса.

Виктор тоскливо оглянулся: да, сейчас всё к тому и шло. Деревне оставались считанные месяцы, а то и дни — последние старики доживали свой век. Дома стали как будто ниже и уже не светили яркими наличниками. Да и старожилы — дед Серёнь, чета Корепановых, Митрофановна — будто врастали в землю, приобретая странную, нечеловеческую какую-то кряжистость. Лес подступал ближе к домам, сорной травой заглядывая в низкие окна. И Витя чувствовал, что когда деревня вымрет и брошенная церковь останется единственным о ней воспоминанием, ему так и придётся до конца дней мучиться вопросами без ответов. Никакая сила уже не заставит его вернуться в безлюдные Сычи, а значит, сейчас нужно собраться и попытаться… понять.

Детская совесть сговорчива. За долгие годы ему почти удалось поверить в то, что он не виноват, но… Ему тогда было восемь, а Ляпке пять лет. Он убежал, спрятался за спиной у страха. Она осталась. За спиной страха — не страшно. А вот перед ним… Он тебя видит, слышит, чует. Не спрячешься. Ляпа и не спряталась.

Виктор поёжился и втянул голову в воротник. Осень уже вымертвила траву, длинные, седые от инея вешки тмина торчали среди сорняков. Когда-то здесь росла картошка — бабушкин участок. В то лето была у них, как и у всей деревенской ребятни, ежедневная повинность — собирать «колорадов». Бабушкина делянка располагалась на окраине, неподалеку от общественной конюшни и пичи-Галиной бани. Виктору вспомнились жирные оранжевые личинки, пачкающие руки чем-то несмываемо-маслянистым, яйца «колорадов» под листьями и сами жуки — красивые, полосатые, ничем не напоминавшие своё мерзковатое отродье. Ляпа боялась брать личинок в руки и аккуратно стряхивала их в баночку с солёной водой. Ляпка-тяпка…

Это Витя придумал ей домашнее имя, Ленка и знать не знала, что она какая-то «Елена Николаевна». Ляпа — это как рукой тронуть убегающего во время игры, как пальцы врастопырку прижать к запотевшему стеклу. И сама сестра была как ладошка — мягкая, пухловатая, в веснушках. Короткие пушистые волосёнки… короткая линия жизни.

Виктор достал фляжку. «Прости», — шепнул, сделал несколько глотков. Коньяк обжёг гортань, растёкся теплом в груди, мягко погладил за висками. «Христос босичком по душе прошёл», — вспомнилась ему деревенская присказка.

В бане вдруг что-то ухнуло, обвалилось с сухим треском. Виктор чуть не подпрыгнул: в сумеречной тишине звук, казалось, разнёсся на километры. Что там может ворочаться, столько времени прошло?

Воспоминания о том лете в подогретом алкоголем мозгу стали вдруг раскручиваться цветной кинолентой. Зачем они вообще полезли в брошенную баню? Виктор не сводил с неё взгляда, пытаясь восстановить картинку до мелочей.

***

День тогда катился к обеду, солнце начинало придавливать к земле. Жара, густой запах близкой конюшни, тишина, нарушаемая приглушенным фырканьем лошадей да зудением мух. Ни ветерка. Обойдя с баночками соль-воды часть делянки, они с Ляпой решили передохнуть и заоглядывались в поисках тени. Тогда и услышали это «скры-ы-ып». Дверь стоящей неподалеку ветшающей бани приоткрылась, словно её подтолкнул дующий изнутри сквозняк.

Витя представил бабушкину баньку, её темноту и такую приятную днём прохладу.

— Ляпа, а давай там «домик» устроим? Нежарко, а вон из того ящика можно стол сделать, а на полатях кровать будто бы…

Сестрёнка, всегда согласная на Витины затеи, вдруг насупилась.

— Мамка не велит в брошенные дома ходить. Вон, старшие девочки пошли в Поликарпов дом, одна наступила на плохую доску — ногу сломала. И ещё там домовые...

— А вот и нет! Домовых — бабушка говорила — с собой при переезде забирают. И это вовсе и не дом, а баня, так что можно. А под ноги смотреть будем.

Ляпе тоже хотелось в прохладу. Но что-то тревожило.

— Вить… там чужие тёти… голые мылись, — выдала она последний аргумент.

— Да это когда было! Пошли!

Они зашли в предбанник — душно и пусто, в углу старая мочалка да ржавый ковш без ручки. Из парилки по полу тянуло прелой затхлостью и погребной прохладой. Дверь в предбанник опять ни с того ни с сего скрипнула. «Кычил-вычил», — шёпотом подразнила её Ляпа.

Но вторая дверь, в парилку, не желала открываться. Витя подёргал её за ручку — без толку. Может, заколочена? Он встал на карачки и попытался заглянуть в щёлку. Запах здесь ощущался сильнее, и что-то в нём беспокоило мальчика. Он старался припомнить, где мог сталкиваться с подобным, и вдруг вздрогнул — так пахло на кладбище, когда хоронили деда. Родственники стояли у раскрытой могилы, и Витя боязливо заглядывал ей в чёрную пасть — как бы не свалиться. Да, так пахло оттуда — сырой, маслянистой жадной землёй, перевитой змейками корней. До этого похороны казались какой-то придумкой взрослых, почти не имеющей к нему отношения, и только этот запах убедил его во всамделишности происходящего. В непоправимости.

Из-под двери тянуло настоящей беспросветной бедой. Страх упал резко, спазмом сжав всё внизу живота. Инстинкт, тёмный, дошедший из пра-пра-времён и дремавший в обыденной жизни, вдруг завопил: «Беги!» Но рядом пыхтела Ляпа… и стыдно, если она догадается, что старший брат может бояться какой-то… бани.

Ему почудился за дверью топоток. Он отпрянул, прислушался… Нет, вроде показалось. Тут даже крыс нет, крысы живут там, где еда, а что здесь есть? Он опять вгляделся в щель под дверью. Глаза после солнца медленно привыкали к темноте. Доски пола покалывали щёку, он прижался лицом к щели и сложил руки заборчиком, чтобы свет не мешал смотреть. Но увидел лишь какие-то белёсые пятна, они плавали перед глазами, перемещались… приближались? Ладони разом вспотели. Влажный воздух, словно вспугнутый резким движением, мазнул по лицу. Господи…

— Татысь! Кышкыт! Мунчо Марья, ох, кышкыт(2)!

Витя подскочил, больно треснувшись головой о дверную ручку. Над ним безумно размахивал руками Петька-дурак, что жил на конюшне и ухаживал за лошадьми. Глаза его, казалось, вылезут из орбит, он кричал на Витю, слюна брызгала мальчику в лицо. Ляпа уже выскочила из бани и тоненько звала с улицы: «Ви-и-итя-я-я…» Пацан попятился и рванул прочь, за ним топотала сестрёнка. «Таты-ы-ы-ысь!» — неслось следом.

Остановились только у дома.

— Чего это он? — просипел, тяжело дыша, Витя. — Чего ему надо?

— Кричал: «Убирайтесь! Страшно!» — пересказала Ляпа, размазывая слёзы по грязному лицу. — Ой, Ви-итя…

— Не реви, хватит. Вот напугал, дурак.

Они умылись у колонки и зашли в дом.

К вечеру происшествие уже казалось смешным. Ляпка прискакала к брату в постель попрощаться на ночь, и они хихикали, вспоминая выпученные Петькины глаза и как нелепо тот размахивал ручищами. Сестрёнка вдруг оборвала смех и притихла. Витя продолжал передразнивать конюха, но она не смеялась.

— Ты чего?

— Вить, он еще про мунчо Марью говорил, я сейчас вспомнила.

— Это что такое?

— Ну… как домовой, только в бане. Бабушка рассказывала: маленькая, как младенчик. И злая.

— Как наша Жучка? — видя, что сестрёнка напугана, Витя пытался пошутить.

— Не знаю… — Ляпа неуверенно улыбнулась.

— Это кто тут на ночь страшилки рассказывает! Ну-ка, по кроватям! — бабушка подхватила тёплую Ляпку и унесла в другую комнату. Всё было уютным, нестрашным, и Витя стал засыпать, недоумевая, как можно пугаться такой ерунды.

Утром за завтраком он всё же пристал к бабушке с расспросами:

— Баб, а чего конюх этот? Он, что ли, правда дурачок?

— Дурачок, не сомневайся. А тебе что за дело?

— Он нас вчера с картошки выгнал. Раскричался, Ляпу напугал.

Бабушка покачала головой.

— Странно. Он незлобивый, как ребёнчишка малый, вреда от него никому ещё не было. И лошади его любят.

— А он почему дурачок? Так родился?

— Да нет. Как родители его сгибли в лесу, так он умом и тронулся. Ему три годика было всего-то. Будто бы поехали они семьёй за грибами да и пропали. Через пять дней только нашли их мотоцикл с коляской, и Петька там. А родителей не нашли: вроде как они в болоте сгинули. Я им свечку на помин иногда ставлю — хорошие люди были. Старики-то говорили, что лесовица их гоняла, а дитёнка пожалела. Только он с тех пор такой вот дурачок и есть: в школе учиться не смог, русского не знает, да и удмуртский не очень, говорит — не поймешь, чего надо.

Ляпа сидела, раскрыв рот, даже про любимую малину с молоком забыла. Витя покосился на сестру, но решил выяснить всё до конца — днём-то и страшилки не страшные.

— Баб, а он ещё что-то про мунчо Марью болтал, она кто?

— Это вы, что ли, в пичи-Галину баню полезли? А как провалитесь? Доски-то гниют, небось. Чтоб ноги вашей там не было! Витя, ты же старший, думать должен!

— Так жара была, мы в предбанник только зашли, в тенёк. А тут Петька руками замахал, про Марью эту кричит…

— Дурак, а поумнее некоторых городских будет, не лезет куда ни попадя! — бабушка рассердилась взаправду, но видя, что Витька надулся, всё же рассказала:

— Мунчо Марья — банная Марья значит. Говорят, она младенец, матерью-злыдней утопленный. Иногда одна живёт, а бывает, что их по нескольку в бане поселяется — ну, это тогда гиблое дело, бросать надо. Злые — людей душат, кто мыться не по правилам ходит. В бане себя осторожно вести надо, а не скакать козлом по полкам! — от замечания в педагогических целях бабушка не удержалась. — И хватит мне тут зубы заговаривать, собирайтесь, за хлебом пойдём!

Происшествие это теперь казалось почти забавным, да и «колорадов» никто не отменял — в то лето их расплодилась тьма-тьмущая. Но ребята поначалу косились на баню и сторонились конюха, хотя тот, как обычно, дружелюбно махал им в знак приветствия. «Ну его, — думал Витя, — мало ли чего удумает».

В тот день у Ляпы побаливал зуб, она вредничала и наотрез отказалась собирать жуков. Но дома оставаться тоже не захотела, так и тащилась за Витей по жаре ноющим хвостиком. На участке Витя углубился в заросли картошки, а она уселась на брёвнах играть с куклой. Солнце висело в небе, как приколоченное, жара не давала расслабиться. Витя раздражённо пробирался среди высоких, душно пахнущих кустов картошки, кидая жирных личинок в банку и завистливо поглядывая на сестру. Пот тёк по лицу, в калоши забрались мелкие камни. «Расселась, — с неожиданной злобой подумал он. — Да ничего у неё не болит, притворилась, чтобы в картошку не лезть». Ляпа, что-то приговаривая вполголоса, пыталась соорудить своей «кукле-мукле» платье из травы и обрывка ленты. Кукла лупоглазо таращилась в небо и разговор поддерживать не собиралась. Витя решил передохнуть и подошёл к сестре. Вытащил флягу с водой, стал пить, но Ляпа тут же заканючила: «Дай, ну, да-а-ай!» Вот вредина… раньше попить не могла, сидела ведь рядом! Витя со злости плеснул на неё водой.

— Я маме расскажу! — заныла Ляпа.

— Да рассказывай сколько влезет, нытик-вытик! — подразнился Витя. Он выхватил куклу и начал подкидывать вверх. Травяной наряд слетел, голые пластиковые бока поблёскивали на солнце.

— Отда-а-ай! — ныла Ляпка.

— Сама и забери! — Витя закружился и швырнул куклу куда-то в сторону.

— Ай! — сестрёнка в ужасе прижала ладошки к лицу и сразу, будто кнопку нажали, заплакала.

Витя остановился. Кукла влетела в узкое, давно незастеклённое окно бани и застряла на краю подоконника, растопырив руки и ноги, словно стараясь удержаться.

— Не реви, достану, — Витя понял, что переборщил. Ведь правда нажалуется! Попрыгал — высоковато. Поплевав на ладони, начал карабкаться по старым брёвнам, пихая носки калош поглубже в паклю между ними. Ухватился одной рукой за подоконник, но вдруг острая заноза вошла в ладонь, и он с воплем соскочил на землю. Кукла, блеснув напоследок синими глазищами, пропала в темноте, будто кто её дернул. Ляпка заревела в голос.

— Да не вой, Петька услышит, прибежит! — пуганул Витя сестру. Рыданья перешли в безутешные всхлипы…

Широкое дневное солнце уже сжалось в оранжевый, режущий глаз, мяч, застряв в низких кустах и разнотравье. Виктор сделал очередной глоток из фляжки. Дальше память начинала юлить, выдавая какие-то невнятные куски, обрывки других воспоминаний, не имеющих отношения к той истории. Она всегда так делала, будто не хотела брать в свой фотоальбом страшные или неприятные снимки, аккуратно сохраняя только парадные, светлые впечатления. Виктор прикрыл глаза: темнота под веками кружилась. Сознание до сих пор выталкивало тот день за пределы, но надо сосредоточиться, вспомнить. Ведь именно за этим он проехал полстраны. Следующего раза не будет, Сычи поглотит лес, баня сровняется с землёй. Надо вспомнить и, наконец, понять.

Наверное, когда кукла нырнула с окна, у него внутри всё сжалось, как бывает перед кабинетом зубного. Но плакала Ляпа, и он пошёл. В предбаннике ничего не изменилось с тех пор, как Петька-дурак выгнал их оттуда. Только ощущение беды стало острее.

— Вить, — с улицы протянула Ляпа. — Не ходи!

— Сиди там, не мешайся, — охрипшим вдруг голосом ответил брат.

Но одной было страшно, и Ляпа боязливо ступила на порог.

— А как ты её достанешь? — спросила шёпотом.

Витя пожал плечами. Дверь в парилку, как и в прошлый раз, была плотно закрыта. Зачем-то приложил к ней ухо — тишина, вдруг показавшаяся Вите нехорошей. Словно притаился кто там, в задверной темноте, и ждёт. Опять лёг на пол, заглянул в щель. Глаза едва различали слабые силуэты каменки, у стены под окном что-то светлело — наверное, кукла. Не дожидаясь, пока неживой запах снова накроет его страхом, Витя поднялся. За дверью что-то глухо, как мягкими рукавицами, хлопнуло. «Пойдём-пойдём, не надо куклу…», — Ляпа прижалась к брату. Но Витя вдруг разозлился на себя, на девчачью глупость и, не соображая, что делает, рванул дверь. Она открылась легко.

Из темноты проёма влажно выдохнуло и будто вдохом затянуло их внутрь. Нет, шагнули сами, двумя чурбанчиками, словно не шагнуть было нельзя (Ляпа так и не разомкнула рук, вцепившись в локоть брата).

Обычная баня. Старый таз, собирающий дождь с прохудившейся крыши. Небесная некогда вода теперь пахла прелью, старым деревом, червями и землёй. Запах этот был густ до осязаемости: он проникал в одежду, плотно льнул к коже, туманил голову, хозяйствуя, подчиняя. Витя содрогнулся, попав под его власть, словно забыл все прочие запахи и как выглядит солнечный свет. Мальчик мотнул головой, отгоняя туман в голове и вдруг навалившуюся слабость.

Что-то давило на уши, и ему чудились шорохи, складывающиеся в призрачные, зыбкие слова, но он не мог их разобрать, боялся расслышать. Шагнул к окну, чтобы схватить куклу и бежать скорее из этого странного места, но взгляд его задержался на глади воды в тазу, и вдруг словно нырнул. И поплыло всё, и забылось кто он, что, на каком свете, и есть ли он — свет. Со дна навстречу росло что-то блёклое, нездоровое, остекленелоглазое, зло взирающее на внешний, за эмалированными краями, мир. Словно кипели, наплывали текучие отражения — человечики, младенчики, белые, вымытые, нечистые, разбухшие от воды, ноздреватые от земли. Мелькнуло перекошенное мёртвое лицо пичи-Гали, поросячье рыло, но дальше Марьи, Марьи клубились и поднимались. Лезли, взвизгивали недетскими голосами, шептали онемевшими от многолетнего молчания губами ставшие внятными, наконец, слова: «Мунчо вуиз ини(3)… мунчо ву-у-у-из и-и-ини...» Мирная эта фраза — «баня уже истопилась», много раз слышанная от бабушки в дни помывки, звучала здесь, во влажной темени, диким, противным роду человеческому, запретным заклинанием — а может, и была им? Витя дёрнулся, остатками некрепкой детской воли пытаясь развернуться, убежать, но тело стало ватным и двигалось медленно, как в толще воды. Дверь в парную захлопнулась с глухим войлочным стуком, словно последний выдох отлетел.

Ляпа взвизгнула и закрыла лицо руками. А то, что жило в дождевой воде, пахнущей червями, поднималось, росло, лёгким паром растекаясь по тесной темноте. Закрытая дверь вдруг содрогнулась под ударом. Кто-то из внешнего, солнечного мира колотил в неё, дёргал всем телом, будто умоляя впустить. И она отворилась. На пороге ошарашенно замер конюх, словно не ожидал, что откроют, не верил глазам своим. Различив в густом паре две детские фигурки и закрыв лицо широким рукавом, ринулся в парную, как пожарный бросается в огонь за погорельцами. Из всех щелей на них таращились мёртвые, без выражения, глаза, тянулись тонкие пальцы, бледные, бескровные. Безобразные лица — лица без образа и подобия Божьего — взирали на них, разевая рты в жадном хотении вгрызаться, пить, гася тянущую, неутихающую жажду чужой жизни. Бледные тельца, личики сердечком, фигурки нескладные, с головами набок, жадно приглядываясь, принюхиваясь, протягивали руки к тёплому, ещё живому. Петька широкой своей ладонью одним взмахом вымел Витю из парной, потянулся за Ляпой, но та споткнулась, упала. Дверь захлопнулась.

Витя, не помня себя, выскочил из предбанника и рванул в сторону. В середине картофельного поля остановился, его вырвало от ужаса. Из бани слышались глухие удары, шорох, шёпот, плеск. Гортанно ревел Петька, тоненько ночной птичкой кричала Ляпа. Как она кричала… Дверь хлопала, Витя различал какие-то силуэты, ему казалось, что лёгкий пар, клубившийся в бане, стал выбираться наружу, расползаться по полю, подбираясь к нему. Он вскрикнул и помчался прочь — не разбирая дороги, без мысли, без чувства, в ушах визжало бессмысленное: «Мунчо ву-у-у-из и-и-ини-и-и...»

Витя влетел в дом, бросился на кровать и затрясся — сведённые ужасом мышцы ходили ходуном. Он не мог сбросить с себя это Страшное, навалившееся вдруг, взять себя в руки. Подушка топила тяжёлое сухое рыдание. Слёз не было, и не было никого, кто бы помог, обнял, сказал, что всё будет хорошо, и пошёл бы туда, к страшному месту, исправил бы всё, привёл бы Ляпу. Взрослые занимались обычными дневными делами, а сам Витя не мог вернуться, не мог. Убежал, спрятался. За спиной страха — не страшно. Но как же страшно Ляпе…

На смену рыданиям пришло какое-то отупение. Он лежал, отвернувшись к стене, бездумно ковыряя пальцем обои. И неожиданно сам для себя заснул.

— Витя, Витюш, просыпайся! — бабушка мягко трясла его. — Ты чего днём спать вздумал, заболел, что ли? А Ляпа где?

Витя осовело поднялся. Ляпа… как скажешь? Бросил, оставил…

— Я «колорадов» собирал, напекло, голову кружило. Ляпа… у неё зуб болел, она здесь осталась. Я пришел, её нет. Наверное, домой, к маме пошла.

Сказал и сам поверил: а вдруг? Ведь вот бабушка — привычная, тёплая, из кухни пахнет жареной картошкой, и всё как всегда — не могло этого ужаса быть, привиделось! Но дома Ляпы не оказалось. Взрослые бегали по деревне, от дома к дому, длинным шестом шарили в колодце, искали в лесу и у пруда. Наконец, уже совсем в темноте, заглянули в брошенную баню. Дверь в парилку была сорвана. Лучи фонарей ткнулись в тесноту парной, и сразу несколько криков резанули уши. Ляпа, как брошенная — руки-ноги в стороны — лежала на полке, платье разорвано. Глаза её были открыты и кукольно-мёртво поблескивали в фонарном свете. Нашедшим показалось, что на шее у неё что-то привязано — как тёмная полоска ткани. Но то были багровые глубокие синяки от чьих-то цепких пальцев. Пятна эти сидели на коже так плотно, словно из детского горла, как из тюбика с пастой, кто-то выжимал последние капли воздуха.

Утром в милицию мужики притащили избитого до полусмерти Петьку-дурака. Его нашли спящим у магазина, пьяным в хлам, хотя за свою жизнь он и рюмки не пригубил. «Наверное, шабашники заезжие подпоили, вот он и… Дурак, одно слово», — рассуждали потом местные. Лицо его, руки были сплошь покрыты мелкими царапинами, одежда порвана, из кармана торчала голая кукла. Ляпина. В милицию его доставили чуть живого: мужики от такого кошмара сами не свои были, не сдержались. Непонятно, как совсем не прибили — ведь на малого ребёнка руку поднял.

Дурака практически без суда и следствия закрыли в психушку — он совсем помешался, средь бела дня гонял кого-то, шмыгающего перед его безумным мысленным взором. А через сорок дней, как раз на Ляпины поминки, Петьку нашли в душевой психбольницы, со шлангом на горле — медбрат отлучился на минутку в коридор, не усмотрел. Шея — сплошной синяк. Бабушка, узнав, заплакала, перекрестилась на образа и сказала: «Ну вот, Бог всё видит».

После этих событий Витя заболел — его лихорадило, подкатывала дурнота, темнота, он кричал во сне. Мама испугалась и увезла его домой, а потом на юг, где море сгладило кошмар тех дней, как прибой сглаживает следы на песке. Но глубина песка долго хранит их очертания и выталкивает на поверхность снова и снова.

Память, понукаемая сознанием, выдавала неясные страшные картины, и на каждый всплывающий образ Виктор твердил: «Нет, не могло быть такого!» Дневное, рациональное, взрослое в нём непреклонно повторяло: бред, мало ли что могло привидеться ребёнку в тёмной бане, да ещё после дневного пекла. Ведь милиция подтвердила: Петька убил, и лицо у того всё было в царапинах от ноготков вырывающейся девочки. Но Витя, маленький мальчик, прячущийся где-то в потёмках души, тихо постанывал по ночам и будто смотрел на взрослого Виктора тоскливыми укоряющими глазами. Но теперь Виктор здесь, и скоро маленький и большой помирятся навсегда, и всё будет хорошо. Сейчас он допьёт коньяк и просто ещё раз войдёт в баню — посмотрит, вспомнит и до конца убедится, что не было никаких демонических сил, были злая человеческая воля, безумие и дурной случай. А на них ответ — свершившееся много лет назад человеческое правосудие.

«Ну, давай, солнце почти село, — поторопил себя Виктор, — зайди и выйди, и не будет больше никаких сомнений». И встал, и пошёл — как по приговору.

В предбаннике тишина, пыль, заброшенность. Словно баня эта выпала из течения времен и существовала сама по себе, в собственном пространстве, где ничего не случалось уже много лет. Виктор пытался уловить — как это называется? — эманации смерти? Говорят, что-то остается на месте гибели живого существа, витает, тревожит. Но ничего-то он не уловил, ничегошеньки.

Напряжение стало покидать мышцы, он почувствовал облегчение и почему-то лёгкое разочарование. Чего столько лет мучился? Попинал сухие листья на полу, набросанные непогодой — прыснули по щелям двухвостки. Где-то лениво застрекотал сверчок. Странно — осень на дворе, давно пора бы перебраться в тёплый дом. Заглянул в открытый проём парилки — то же запустенье, скелет полков, утратившая осанку каменка. Принюхался: поразивший его тогда могильный запах едва улавливался, дверей в бане давно не было, и вольно гуляющий ветер выдувал затхлость.

Шагнул в парилку — и вдруг ухнул вниз! Доски пола сгнили, и возле порога образовалась глубокая мокрая яма. Сердце заметалось бешено, словно пробивая ход в грудной клетке. Отшатнулся в глубь парной, замер, прислушиваясь.

Стрёкот усилился. Сверчок фальшивил, одинокий звук вдруг показался неприятно-болезненным. Навязчивая взвизгивающая нота повторялась, но в примитивный этот мотив теперь вплетались новые, несвойственные звуки, не обозначенные в нотной грамоте ни одного сверчка. Резкий визг насекомого сменялся неясным бормотанием: «Вз-з-з-вз-з-з-з… Возьмазы(4)…вз-з-з… Воз-з-зьмаз-з-зы-ы-ы», — почудилось ему. Внутри всё сжалось. Ждали, его тут ждали! Взгляд, гонимый паникой, заметался, но не смог различить дверей — словно лёгкий пар окутал всё вокруг. Виктор суетливым движением нашёл стену, пытаясь нащупать выход, задвигался в тесном пространстве, поскальзываясь на мокром, осклизлом. Вскрикнул: по телу словно пробежали маленькие пальчики, в лицо гнилостно дохнуло что-то. Бескровные силуэты у ног — много-много — наползают, неестественно вывернув головы. Виктор, не помня себя, заметался от стены к стене. Визг усилился, обрёл недовольство, сверчка уже было не различить. «Мунчо вуиз-з-з ини-и-и-и!» — новой, но такой знакомой нотой вступило в общий визг. Что-то хватало его за одежду, царапало лицо. «Что это, что это, что? — истерично стучало в голове, — ужас ждали ждали столько лет не может быть такогонеможетбытьбытьнемо-о-оже-е-ет…» Спасительной искрой вспыхнуло в мозгу светлое, детское, забытое давно — и забормотал, срываясь на крик: «Отче наш… иже еси… имя Твое…» Неведомые твари словно отшатнулись на мгновение, но вновь стали надвигаться. Тут рука Виктора будто провалилась в стену — дверь? Он бросил тело в этом неясном направлении, тяжело вывалился в предбанник и, не разбирая дороги, помчался к домам, к людям, подальше от этого ужаса. Баня плюнула вслед мертвенным туманом, словно сгустком гноя из больной груди.

Жильё светило сквозь голые деревья яркими в сгустившихся сумерках окошками. Так близко — рукой подать! Но Виктор уже выбился из сил, в груди нехорошо сипело, а домишки будто не приближались. Туман догонял, наплывал, звуки под пасмурным небом звучали глуше, но не смолкали, не смолкали… Ему чудился лёгкий топоток многих ног, маленьких, настигавших, обходивших справа и слева. Страшное дышало в затылок, репьями хватало за полы плаща. «Не-ус-петь…», — мысль прыгала в ритме сбитого дыхания. Слева светлым пятном замаячила брошенная церковь.

Туда! До людей не добежать, да и не помогут люди — туман всех заберёт. А церковь, хоть и давно сгоревшая, забытая, но ведь с молитвой строилась! Превозмогая резь в боку, последним усилием, последней надеждой взлетел по ступеням и рухнул в зияющую темноту храма. Вжался в пол, закрыл голову руками, ожидая, казалось, неминуемого ужаса…

Позади досадливо и словно от боли взвизгнуло, забормотало. Виктор со всхлипом обернулся: бледное, многорукое клубилось на пороге, не смея ступить в церковь, будто кто обозначил предел, за которым зло теряло силу. Виктор изнеможенно откинулся на спину. Из глубин купола, с исковерканной огнём росписи скорбно взирали суровые лики. Святые, почти уже забытые. Свод кружился перед глазами, наплывал. Среди неузнанных ликов почудился будто знакомый — Петька? «Что ж ты не шёл?» — читалась в его молчаливом укоре.

Благодарные слёзы хлынули из глаз. Далёкий Бог, семнадцать лет назад дозволивший чудовищную несправедливость, захотел исправить всё сейчас, спасти его, Витю. На рассвете всё закончится, ведь Бог есть, он не допустит повторения. Виктор обессиленно закрыл глаза, в памяти вновь всплывали забытые слова бабушкиной молитвы:

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да пребудет…

— Мунчо вуиз и-и-и-ини-и-и-и-и!

Последний выдох лёгким паром — в тёмный купол брошенного храма.

_

Пичи1 (удм.) — маленький.

Татысь! Кышкыт! Мунчо Марья, ох, кышкыт2! (удм.) — Убирайтесь! Страшно! Банная Марья, ох, страшно!

Мунчо вуиз ини3 (удм.) — баня уже истопилась.

Возьмазы4 (удм.) — ждать.

## Поэзия. Дмитрук Валерия

Золотой исход

Твоя осень золотыми следами опадает на мокрый холодный асфальт. Одиночество и боль последнего исхода доносит устало-заунывный звук колокола из соседней церквушки. Презрительно нахохлившиеся на деревьях вороны — словно вечные мудрецы, отрешённые от суетных будней серой толпы обывателей…

Ещё не наступило время бабьего лета. Первые дождливые заморозки добавляют серости рассветам и тусклой краской растушёвывают дни. Дни нашей жизни. И дни золотого исхода осени.

Ты перебираешь в руке орехи, они ещё сырые и влажные; их шероховатость пробуждает смутные не то воспоминания, не то предчувствия.

Предчувствия багряного кленового листка, что подрагивает на голой ветке до первого сильного порыва ветра. Воспоминания угасающей песни росы о тепле и нежности лета. Безнадёжность ожидания новой боли и страх расставания со старой.

Незаживающие шрамы твоей израненной души — как запоздалые плоды леса. Холодной и мёртвой зимой они спасут кого-то своей живой кровью. А где будешь тогда ты — не пропоют и самые злые вьюги одиночества.

Зачем я постоянно ищу и никак не могу напиться мудрости твоей осени? Мудрости и безнадёжности угасания… Твой закат так нежен и печален, как уходящие по асфальту следы тумана. И когда рассеется дымка, я не знаю — где и какой встречу тебя снова, моя непреходящая осень… безнадёжность прощания и боль новой встречи…

## Представляем. Ула Сенкович. Интервью с Максом Олиным

Макс Олин — профессиональный иллюстратор и дизайнер, создал более сотни обложек для целого ряда российских издательств (среди них "АСТ", "Снежный ком-М", "Книжный клуб Фантастика" и "Вече".

— Макс, как давно Вы рисуете?

— Пожалуй, рисую всю сознательную жизнь. Свое первое эпическое полотно я создал, когда ходил пешком под стол. Пока взрослые ели борщ, я прятался под скатертью с карандашом в руке и долгие месяцы ваял картину противостояния советских танков с фашистскими захватчиками. Через полгода от проекта пришлось отказаться — организм вырос, и плохо получалось проникать в мастерскую незамеченным. Подумал и перешел на традиционные бумагу и фломастеры.

— По образованию Вы — дизайнер интерьера и графики, работали журналистом, дизайнером, оформляли конференции и выставки, почему решили стать именно художником-иллюстратором?

— Я просто выбрал среди всех возможных занятий то, в котором мог добиться результатов выше среднего и получить больше удовольствия. К тому же в оформлении книг есть что-то монументальное, хорошие иллюстрации живут столетиями. Например, тем работам, что сделал Тенниел к Алисе, уже 150 лет, и никто до сих пор не смог даже близко подойти к его известности. Дизайн в этом плане явление более динамичное, одномоментное, в нем много от моды. Это не значит, что я забросил дизайн. Многие обложки были сделаны целиком — и дизайн, и иллюстрации.

— Как возникает идея иллюстрации? Что решающее в создании иллюстрации — труд, терпение и усидчивость, или все зависит от вдохновения и погоды?

— Вот вам страшный факт из жизни иллюстраторов — начало работы иногда может продолжаться неделями. Придумывать, особенно когда эту тяжелую ношу редактор спихивает на художника, всегда сложнее всего остального. Нужно выстроить сцену в уме, перенести на бумагу, создать несколько набросков с очевидными и оригинальными решениями, поиграть ракурсами и дождаться приговора редактора, прежде чем приступить к окончательной отрисовке. После чего в дело вступают ваше терпение, умение и железная задница, а с ними всегда проще договориться.

— Художнику нужно прочесть рукопись или работать приходится по техническому заданию?

— Когда нужно работать на заказ над чужим текстом, предпочтительней использовать термин «иллюстратор». Потому что художник — более широкое понятие. Это такой свободный творческий организм, который делает то, что захочется. А затем пытается понять, нужно ли кому-нибудь то, что он сделал. Иллюстратор же работает в ограниченные сроки, и получить хорошее техзадание от заказчика для него бесценно. При этом читать текст целиком иногда нет времени, достаточно характерного отрывка.

— Автор текста принимает участие в работе над обложкой?

— Чаще всего. Но у авторов есть своя особенность — они мыслят в текстовом формате. Поэтому часто возникает парадокс визуализации. Например, многие авторы, придумывая иллюстрацию, начинают «парить» над сценой, описывать какие-то великие битвы непобедимых армад с разных точек сцены. В то время как художнику нужно выбрать только один ракурс, который он сочтет наиболее эффектным. В свое время я потратил немало нервов, пытаясь объяснить одному автору, что из иллюминатора космического корабля на орбите не будут видны во всех подробностях небольшие бункеры на ее поверхности. Поэтому идеальный вариант — это когда автор присылает несколько возможных сцен художественному редактору издательства, и уже тот пишет техзадание для художника.

— Какую технику Вы используете при создании иллюстраций?

— Рисую на компьютере от руки, использую для этого дела графический планшет. Все вполне стандартно и по рекомендациям лучших нанотехнологов. Разумеется, в зависимости от требований заказчика, иногда приходится делать коллажи или использовать готовые текстуры или фоны — все зависит от цели. Многие ошибочно полагают, что это сильно упрощает работу, но на деле это не так. Кнопку «сделать красиво» до сих пор не придумали. Даже качественных коллажистов в издательствах сегодня можно пересчитать на пальцах одной руки. А если руками рисовать не умеешь — тем более никакой компьютер не поможет.

— Вы ведете программу ART— обзор.

www.youtube.com/user/dalaukar

Расскажите об этом проекте.

— Идея создать канал на Youtube, целиком посвященный иллюстрированной литературе, появилась больше года назад. Тогда еще не было такого количества переводных комиксов, издательства не интересовались артбуками, а среди художников и игровых фанатов такой интерес был, и люди шли на Parka Blog, чтобы выбрать книгу в зарубежном магазине. Русскоязычные же обзоры были редкими и не отличались информативностью и качеством, а их обзорщики в основном варились среди аудитории геймеров. Моей целью было создать качественный канал, который дает много дополнительной информации о книге — по какому проекту иллюстрации, насколько известны художники. В итоге проект сделал чудесную вещь: он популяризовал артбуки в нашей стране, их стали издавать — достаточно посмотреть, что сейчас стоит в планах у издательств, например, в «Книжном клубе Фантастика». И я ценю каждого подписчика канала. Своим интересом к проекту мы вместе добились того, что артбуки на русском языке стали обычным делом.

— Заменит ли в будущем цифровая иллюстрация классическую книжную графику?

— Это уже произошло. Цифровая иллюстрация — готовый продукт. Ее не нужно дополнительно обрабатывать, сканировать. Поэтому подавляющее большинство издательств сейчас предпочитают работать с готовой цифровой иллюстрацией. С другой стороны, ничего не мешает создавать на компьютере так называемую «классическую книжную графику» или делать ее традиционным способом. Цель диктует средства, и совершенно логично, допустим, оформлять Ефремова или Беляева именно старой, классической техникой.

— Ваши любимые авторы или произведения?

— Наверное, на этот вопрос стоит ответить в контексте — кого из авторов я не только люблю читать, но и с удовольствием оформил бы сам. Например, очень люблю Нила Геймана, но при этом понимаю, что я совершенно не «его художник», и среди всех оформителей Геймана считаю идеальными работы Василия Половцева. А вот «Гиперион» Дэна Симмонса или «Черный отряд» Глена Кука считаю ярчайшими в своем жанре, и с удовольствием бы оформил, будь у меня свободное время, а лучше всего — хороший заказ. Сейчас читаю «Пробуждение Левиафана» Джеймса Кори, и там такой благодатный для любого оформителя космический нуар… Одним словом, все такое вкусное, что никаких рук не хватит.

— Над каким проектом работаете в данный момент?

— Сейчас заканчиваю обложку для упитанного томика Майкла Муркока про похождения Эрикезе, который выпустят в «Фантастике». Эрикезе самый сложный из Вечных Воителей Муркока. Работать было интересно, но, надеюсь, что дело дойдет и до Корума с Элриком — они для широкой публики более узнаваемы, особенно внешне. Параллельно — делаю серию иллюстраций для одного проекта по «Герметикону» Вадима Панова и под его неусыпным контролем. Уже есть первые грубые эскизы. И это будет нечто более характерное для мира «Герметикона», более дизельпанковское, совсем по стилю отличающееся от того, что до сих пор печатали на обложках — никаких фотожаб и коллажей. Еще парочка интересных проектов лежат в очереди, но про них пока рано говорить.

## Поэзия

Юханан Магрибский

Безбилетник

Даже если спички зажечь не смогу,

если жабы немой ургюмей —

не хочу оставаться на берегу!

Уплыву океанской крысой в трюме.

Даже если правды за мною нет,

потому что вовсе меня не нужно,

объявляю страшное: я — поэт!

Бездоспешный, в общем, и безоружный.

Не горит глагол — отсырел, обмяк,

как в картонке промокшей спички, —

ничего. Я сердце сгрызу и так.

Мне зубами, знаете ли, привычней.

А для первой палубы вальс звучит:

зеркала, шампанское, свет, посуда.

Я бесправней, чем ждущий суда в ночи

только что предавший Христа Иуда.

Серафим сойдёт и ко мне во тьму —

протокол обязывает, долг, служба.

А билет не спросит он потому,

что билетов ему никогда не нужно.

Укрощение коня

> Б.П. Сычёву

Самому впору выть от страха,

а улыбка не сходит с губ…

Тише, дурень! Моя рубаха

крепче, чем деревянный сруб,

Тише дурень! Травой покосной

пахнет поле и дремлет ночь,

переждём, переможем… Сносно!

нам ли смерти не превозмочь?

Говорят, приручали строптивых коней,

спутав ноги, ремнями связав посильней,

оставляли лежать среди леса

так, что бейся-ни бейся, подняться нельзя.

Еле видное солнце, к закату скользя,

как желток в молоке, в неизвестность

опускалось; а конь выбивался из сил,

и в густеющих сумерках ветер носил

перекличку надсадного воя,

заунывно и нехотя вторя.

Это выли умельцы по-волчьи повыть,

и под вой их бесшумно, на крыльях совы,

опускался густеющий ужас;

а хозяин спешил поскорее обнять

смерть почуявшего у загривка коня,

на святых и на Бога обрушась

за жестокость, за крупные слёзы, за дрожь —

тут и сам задрожишь, и никак не уймёшь

до рассвета ни ругань, ни плача,

к конской шее припавши горячей.

Будто вместе блуждали по серой степи

и смотрели, как небо пустое коптит

погребальный костёр, у безносой

из-под носа ушли и вернулись назад;

человечие в конские смотрят глаза,

и туман превращается в росы.

Растворяется ночь, промелькнув в полусне,

человек распускает ремни, и верней

не отыщет он друга на свете,

чтобы ждать в придыхании смерти.

Ездаков Михаил

Проходя сквозь время

По дороге замерзший город, погрузившийся в бездну снега,

Безвозвратно-седое небо, не рождённый прообраз солнца.

Обезумевшим ветром содран с неестественных зданий иней,

Тишина, промелькнув в глубинах перекрёстков, ныряет в кольца

Перемазанных труб градирен.

Осторожно спускаюсь ниже в промороженный грот кварталов,

Где от уличных дыр осталась искусавшая землю вьюга.

Хаотичной гурьбой у хижин и подъездов застыли люди —

Мириады погибших судеб отразились пластом испуга

На морозном сухом этюде.

Присмотреться: на лицах слёзы вперемешку с больной улыбкой,

Безнадежность, тревога. Хлипким ароматом холодной смерти

У порога пропитан воздух. Бесконечное время — встало.

Одичавшая боль и жалость. А пурга беспристрастно чертит…

Пустоту белоснежным жалом.

Манна для слепых

Я полжизни вальяжно летал по небесным окраинам,

Рассыпая на землю псалмы во спасение павших —

Те смотрели в ответ с обезумевшей завистью Каина

Сквозь осколки грехов, запечённых в обугленной саже.

Как могли эти люди блуждать без провиденья истины?

Не тянуться всем сердцем к единственной сущности веры? —

Их глаза не внимали, а просто кусали неистово —

Предвещая: однажды всё может закончиться скверно.

Испугавшись, я стал задаваться всё чаще вопросами:

Как же, видимо, больно в безумие сумрака падать?

Может, нет ничего за вратами? И всё-таки просто мы

Недостаточно знаем… и так я отбился от стада…

Очутившись на чёрной земле без лица и без имени,

В ледяном окружении волчьей всевидящей стаи —

Без особых идей и раздумий пришлось стать одним из них,

А мой праведный облик померк и безвольно растаял.

Здесь проснулись мои неизвестные ранее фурии,

Разорвавшие душу на части стальной лихорадкой,

Но когда опускается небо бесчувственно-бурое —

Почему-то рыдаю (возможно, о прошлом) украдкой.

## Проза. Сюрреализм. Валеев Иван. Ёлкокот

Я проснулся и резко сел на кровати. Делать такие вещи в состоянии "недопереспал" не следует, голова как чугуниевая бомба — гулкая и неподъемная, и что-то в ней болтается… мозги, наверное. Я нацепил очки и посмотрел на часы. На часах было начало одиннадцатого вечера, вечер был предновогодний, а по полу были разложены составные части искусственной елки, которую мне, по-хорошему, неплохо было бы собрать. То есть, с одной стороны, поскольку мои ушли — я же их и отвел — к бабушке, можно было бы елку и не собирать, но с другой — кто-то маленький и капризный где-то внутри меня все нудил и нудил: "Хочу елку!". Да и вообще — делов-то! Собрать, нарядить, гирлянду найтить и воткнуть. В розетку… Вот и все вроде бы.

Я подошел к компьютеру. Компьютер был включен. Все понятно: "Subkraut" кончился, и я проснулся от тишины. Да, спится под него неплохо, уже не первый раз замечаю, но сейчас надо как-то взбодриться.

Я зарядил "Ace of spades" и пошел умываться и ставить чайник. Хорошо, что я этого не сделал перед тем, как вырубиться. Есть такой альбом, "Flying Teapot"...

К сбору елки я приступил уже в более-менее бодром состоянии. "Motorhead", как всегда, на высоте. Инструкция от елки потерялась уже при втором-третьем использовании ее по назначению, поэтому я некоторое время соображал, как, что, куда втыкается и в каком порядке что следует делать, но, к счастью, это все-таки елка, а не космический, тудыть его, аппарат и не аналоговый синтезатор — справился. Теперь дело за игрушками.

Выпив чайку, я обратился за советом к маленькому-капризному, который сидел внутри, но он то ли уже был удовлетворен самим наличием елки, то ли умаялся мне помогать, поэтому я пошел по пути минимализма. Для этого пришлось сначала выключить "Motorhead" — слишком уж мощно — и включить "Скверное место для сна", которое, несмотря на все мои ошибки, неплохо подходило для создания и поддержания необходимой атмосферы. Потом я достал все шарики, выбрал небьющиеся — кстати, учтите, господа, небьющиеся-то они небьющиеся, только относительно — красные и синие, добавил несколько разноцветных шишек и под конец намотал поверх этого всего гирлянду из лампочек. Получилось вроде неплохо, оставалось только придумать, куда применить другую гирлянду — из простых пластиковых звездочек. На елке она была явно лишней, но я пододвинул поближе свою старенькую электрогитару и повесил эти звездочки на нее. Прошло минут сорок, надо было докинуть что-нибудь в плэйлист, и я сунул туда "Новогодний коллаж", до кучи. Потом зажег гирлянду, отошел к двери в комнату и выключил свет.

Маленький-капризный что-то тихонько пискнул и уставился на елку. Ну и я вместе с ним. Настоящий Новый Год! Гирлянда, настроенная на медленную смену цветов, неспешно сменяла их один за другим, монитор добавлял некоторой серьезности, гитара — колорита… Ну, в общем, все как надо. Я включил свет обратно.

На стуле рядом с компьютерным столом сидело нечто и смотрело на елку. Нечто было размером с хорошо отъетую кошку, с кошачьей, насколько я мог судить, головой, с кошачьими ушами и, скорее всего, с кошачьими же лапами, которые обвивал кошачий хвост. Правда, нечто было, как мне показалось, излишне косматым, а шерсть его более жесткой и зеленой, чем это полагается пристойным у хорошо отъетых кошек. Или котов.

Я выключил свет.

Нечто не исчезло, продолжая сидеть на моем стуле и сосредоточенно таращиться на елку.

Я включил свет.

Нечто повернуло голову, мигнуло глазами и уставилось в меня. В его презрительном взгляде так и читалось "Ну решись ты уже наконец!".

Я выключил свет.

Нечто отвернулось и снова стало смотреть елку.

Елка спокойно выдержала еще один взгляд нечто… нечта… ну, короче, того, что сидело на моем стуле. Кажется, и впрямь неплохо нарядил. А еще говорят, что современные игрушки "бездушные". Ох, не в игрушках тут дело...

Тут мне пришло в голову, что если вот это вот — все-таки кошка (или хотя бы кот), то меня ожидают серьезные проблемы. Нет, я хорошо отношусь к кошкам. Ну они же не виноваты, что у меня на них аллергия, правильно? Однако я именно из-за кошек не остался у бабушки — то есть, у мамы жены, — а так получается, что я поменял шило на мыло. Как мне аукнется визит этого зеленого чучела?..

Чучело, наконец, оторвало самого себя от созерцания елки и снова перевело взгляд на меня.

— Здравствуйте, — сказал я осторожно. В конце концов, нормальные коты и кошки, как мне кажется, не имеют привычки краситься в зеленый цвет (недостаточно пока нахватались) и конденсироваться в комнатах совершенно незнакомых с ними людей, страдающих аллергией, а что гуляют сами по себе...

Нечто — теперь, когда оно смотрело прямо на меня, было совершенно очевидно, что действительно не то кошка, не то кот. Скорее, даже кот — шибко серьезная у него морда. Так вот, этот зеленый кот посмотрел на меня, зевнул и зажмурился с таким видом, словно я ему совершенно не мешаю, хотя проблемы, которые он решает сейчас в своей голове, как минимум континентального масштаба.

— Может быть, чаю? — ляпнул я. Конечно, коты чай обычно не очень, но этот-то зеленый...

Зеленый открыл один глаз, окинул им меня с ног до головы и обратно, раздумывая, смогу ли я сделать чай на должном уровне или хотя бы на уровне, стремящемся к должному, потом бегло глянул на елку — и кивнул.

— С молоком? — спросил я.

Кивок, на этот раз без промедления.

— Сахару положить? — спросил я.

Отрицательное движение головы.

— И чтоб не очень горячий? — уточнил я.

Кот взглянул на меня, как мне показалось, с одобрением, и вновь кивнул.

— Одну минутку.

Чай я решил налить в большую такую широкую чашку для супа. Ну не в тарелку же его, правильно? В холодильнике нашлась колбаса, но я долго сомневался, стоит ли предлагать ее уважающему себя коту. Потом решил все-таки предложить — авось не обидится.

Когда я вернулся в комнату, кот сидел уже на полу, поближе к гитаре, все так же глядя на елку. Видимо, решил посмотреть на дело моих рук с другого ракурса. Я поставил перед ним суповую чашку с чаем и, помедлив, показал ему колбасу на тарелочке:

— Не желаете?

Кот посмотрел на меня, тоже чуть помедлил и отрицательно мотнул головой. Вежливый — не фыркнул даже… Я поставил тарелочку с колбасой на стол, подальше, а сам уселся на стул и тоже стал смотреть на елку. На кота я старался не таращиться и, по возможности, даже не коситься, это представлялось мне несколько невежливым. Однако я заметил, что шерсть его была не просто жесткой, как показалось на первый взгляд — было в нем что-то от елки. Этот товарищ явно стремился отрастить себе иголки и неплохо в этом преуспел.

Зазвонил телефон. Я вздрогнул и посмотрел на кота. Тот не повернул головы, только нервно дернул ухом и погрузил морду в чашку. Я взял трубку. Оттуда спросили, как у меня дела и чем я занимаюсь. Я ответил, что собрал елку, сижу, пью чай и думаю о вечном. Про кота пока решил не говорить. Во избежание. Черт его знает, может, я вообще сплю. Правда, тогда вроде бы все равно, что говорить по телефону, но — воспитание есть воспитание. Из трубки спросили, собираюсь ли я спать или меня можно будет поздравить с Новым Годом сразу же, как только он наступит. Я сказал, что пока не знаю, предложил поздравить заранее и пообещал позвонить, если не усну. На том и распрощались.

Время потихоньку шло к двенадцати. Мы вдвоем молча смотрели на елку. Потом я сходил, налил еще чаю. Вернулся. Время все еще шло.

Наконец, за окном загрохотали петарды, засверкали салюты и все, кому не лень, закричали "Ура!" Нам с котом было лень. Мы просто переглянулись. Елкокот, кажется, усмехнулся.

— Вот, — сказал я, — и они так каждый год...

Кот глубоко вздохнул и посмотрел на потолок. Похоже, вся эта свистопляска и ему тоже была не по душе. Потом он перевел взгляд на гитару. Я тоже посмотрел на нее и мне пришло в голову...

— Послушайте, — сказал я, — можно я кое-что...

Я не договорил, потому что кот кивнул, выжидающе глядя на меня. Я снял с гитары гирлянду из звездочек и осторожно надел ее на кота.

— Пойдемте, — сказал я ему, взял стул и вышел в коридор.

Я поставил стул перед большим зеркалом, висевшим в коридоре. Кот вспрыгнул на него и сел, склонив голову набок.

— Ну как? — спросил я.

Кот довольно зажмурился.

— Не колет?

Он отрицательно мотнул головой, спрыгнул со стула и пошел в комнату, волоча за собой длинные концы гирлянды, и снова уселся перед елкой. Стул я оставил в коридоре и решил за ним не возвращаться, поэтому просто сел на пол рядом с гитарой, прислонившись спиной к шкафу. И, похоже, все-таки заснул.

Гирлянду эту потом мы так и не нашли.

Надеюсь, кот не обиделся, что я заснул.

## Поэзия. Юханан Магрибский

Церквушка при кладбище

Церквушка при кладбище, сумрак ночной,

сидим со священником. Неторопливо

ведём разговор. На кладбищенских криво

стоящих крестах отразился больной,

чахоточный отсвет. По мглистому небу

карабкался месяц. Осеннюю хмарь

с её колдовством разогнал бы звонарь

(а может и он разогнать не сумел бы) —

но нет звонаря, а хозяйскому псу

хандры не прогнать — только воет тоскливо,

и клочья тумана запутались в ивах,

и ворон уселся на дальнем кресту.

Тут, хитро прищурившись, старый священник

сказал мне: «Разбойник недавно усоп,

отпели его, заколоченный гроб

спустили в могилу, а этот бездельник

с тех пор прилетает сюда, что ни ночь.

То ждёт, то кружится и каркает, словом,

как будто ручной он», — и ворон с укором

прокаркал тревожно и ринулся прочь.

«А то ещё памятны сказки старушьи,

как будто так ведьмы покойникам мстят,

что он-де предстать перед Богом и рад,

а птица его не пускает, и души

таких вот проклятых блуждают в плену,

да всё это глупые сказки — и только».

А пёс выл тоскливо, протяжно и горько,

и не было слышно ответа ему.

Уже холодало, и мой собеседник,

зевнувши, сказал, что пора бы и спать,

он долго возился, улёгся в кровать,

а я всё смотрел, как спускается в ельник

завешенный тучами месяц, и как

осенняя ночь покрывается мраком,

я слушал, как старая плачет собака,

как ворон вдали не уймётся никак.

Язык

> Но любимые им серафимы

> За его прилетели душой.

> Ирина Одоевцева

Вырви колокола язык —

густо, звонко

звон летел, надрывался крик,

плач ребёнка,

низким голосом благовест

лился в праздник,

нем, кто весть разносил окрест:

смертной казнью

хочешь — всех, государь, казни,

небо стерпит.

Сундуки из твоей казны

пахнут смертью,

Кровью залитая парча

пригодится,

колокольней горит свеча

над столицей.

Вырви колокола язык,

вырви слово!

Видишь, как головой поник

произволу

царскому твоему народ

— ветер в поле —

покорился и держит рот

на запоре.

Псов спускай, разоряй дворы,

шли в опалу,

укрепленья и башни срыв,

рой подвалы.

Только вовремя рви язык,

не промешкай —

из груди исторгает рык

онемевший

Не смирён, будь хоть стар, хоть мал,

смотрит волком:

песне колокола внимал —

той, что смолкла!

А звериная немота

слов не дарит,

плачь у каменного креста,

государе.

Голос чистый гудел как медь,

было, было!

Будто колокол начал петь

во всю силу!

Не поддавшись ни тьме ночей,

ни покою

вырос, выдюжил, как ручей,

став рекою.

Желтоглазого за усы

дёргал тигра.

Тигру томно, он пьян и сыт —

терпит игры.

Воин! Пули его груди

не касались

Не врагом, а своим убит,

оказалось.

И расстрельный приказ кадык

дёрнул еле

Залп — и вырвали нам язык.

Онемели.

## Проза. Фантастика. Руденко Евгений. Светлые деньки

Лента реки вонзается в огненное небо, заселяя противоположный берег солнечными зайчиками: белые, рыжие, красные — они медленно ползут по рыхлой глине вслед за уходящим солнцем, сверкают, пускают блики. Целое стадо зайцев: среди сочной июньской травы на верхушке крутого обрыва, в тёмных как смоль елях, на изрезанных водой и временем валунах, в гроте. Куда хватает глаз, тянутся эти смертельно опасные полосы разноцветных точек — сверкнут и погаснут, сверкнут и тут же погаснут.

— Снайпер.

— Где?

— Я б поставил.

— Не говори ерунды.

Марта оборачивается, и её повязка сползает, обнажая запекшиеся ожоги на щеках и подбородке. Радиация никого не щадит: некогда белоснежная кожа бугрится язвами. Это видно и через невесомый пурпурный шарфик, который обхватывает тонкую шею чуть выше потрёпанного воротника кожаной куртки, и через солнцезащитные очки — их стёкла не так темны, чтобы скрыть… Роджер вздыхает и, отклонившись немного назад, потягивается, широко раскинув руки над головой. Седло старенького чоппера жалобно скрипит под ним, а винчестер прикладом упирается в спину.

— По-твоему, я всегда говорю ерунду.

— Довольно часто.

— Красиво здесь, не правда ли?

— Хочешь заночевать?

— Да.

Роджер слезает с мотоцикла. С потёртого джинсового костюма сыплются хлопья серой пыли. Отвязав спальник, берёт охотничий нож — нужны дрова. Вокруг на этом берегу, куда ни глянь, выжженная земля и пепел да несколько мёртвых деревьев с обглоданными пожаром ветками. Ближе к линии горизонта, где дрожит раскаленное марево, к небу поднимаются клубы белого дыма.

— А помнишь, лет двадцать назад здесь был мост? На его перилах висели замочки — клятвы в вечной любви. Ванты, как струны испанской гитары, чуть подрагивали на ветру. Плели необыкновенную мелодию, погружая всех, кто решил перейти с одного берега на другой, в ожидании чуда, — грустно говорит Марта, и на бензобак её чоппера капает слеза.

— Не смотри на солнце, — бурчит Роджер, пытаясь развести костёр на чёрной от золы земле. — Ты же знаешь, как только мы окажемся на том берегу, ты сразу выздоровеешь. Зрение вернётся, язвы заживут.

— Моста больше нет. Он разрушен. Нас там никто не ждёт.

У Роджера выскакивает из рук зажигалка и подкатывается к колесу мотоцикла. Рифлёная резина с редкими шипами на боковушках пахнет пройденными милями, разрушением и чуточку свободой. По крайней мере, хотелось бы надеяться на это, ведь свобода бывает разной… Но что сказать человеку, чтобы он не терял надежду? Соврать? Роджер поджигает наконец дрова. Всполохи пламени разгоняют быстро наползающие тени и вьются вокруг хрупкой Марты, обнимая её на фоне звёздного неба золотыми лепестками. Соврать… А это не такая уж и плохая идея.

— Мост есть, просто ты его не видишь!

— Опять ты… — Марта сердится. В её блёкло-голубых глазах начинает зарождаться ураган, и она судорожно скидывает со своего мотоцикла спальник, винчестер, кастрюльки и припасы. Утварь, падая, гремит на всю округу. — Хватит, Роджер! Они нас догонят и убьют как Питера. Нам не убежать, и ты это прекрасно знаешь. Да и переход моста ничего не решит! Я не стану зрячей, так не бывает! На той стороне живут цивилизованные люди, но нам до них не добраться. Никогда!

«Будешь так греметь — нас точно убьют», — думает Роджер, но вслух говорит совсем другое:

— Марта, я… мы…

— Чистильщики идут за нами. Их мотоциклы мощнее, а ты… ты всего лишь механик! У Питера не получилось, а он знал, что делал. Если бы не сломавшаяся вилка… Почему она сломалась? Почему, ответь мне? — срываясь на визг, голос Марты бьёт смычком по натянутым нервам Роджера, заставляя его виновато шептать:

— Это я виноват, я, надо было проверить его байк. Надо было посмотреть…

Оборвав себя на полуслове, Роджер встаёт и, отряхнувшись, уходит. Разговор по душам не получился. Марта никогда не забудет ему того, что случилось с Питером, хотя его вины в этом нет. Он не виноват в том, что у Питера на скорости в сто миль сложилась вилка. Тело товарища и мотоцикл ещё двести метров бросало о стены и бордюры разрушенного города.

Да, они втроём рискнули и сбежали, выбравшись на поверхность. Разбитые дороги и пустота некогда перенасёленных городов — вот и всё, что осталось от этого берега. Радиация сожрала цветущую нацию изнутри. Атомные электростанции, ракеты, корабли: подводные, надводные, космические — ядерная мощь невероятной силы… И что в результате? Утечка, цепная реакция и вымершая культура. Земля, покрытая пеплом…

Они гнали вперёд на собственный страх и риск, и Питеру не повезло. Что тут ещё можно сказать или сделать?

Тёмная вода лижет прибрежный песок. Серебрится диск луны. Природа шепчет размеренным шелестом набегающих волн и кажется, что разбитые бетонные опоры с вывернутыми наружу рёбрами арматуры не так страшны вблизи, как казалось ещё каких-нибудь полчаса назад. Ванты висят порванными струнами… Права была Марта, у них своя песнь, сродни испанскому фламенко, только медленнее… Была… Всё в этой жизни когда-то было. Нет того, что должно быть сейчас. Или вчера, или завтра! Теперь, несмотря на фору перед чистильщиками в один день и на разбитый мост, у них есть сегодня. Этого времени не хватит ни на что. Вчера и завтра значительно длиннее, но… Но можно сказать Марте то, ради чего он согласился бежать, поддавшись на уговоры Питера.

— Ты будешь свободен, — говорил Питер. — На том берегу нет радиации. Они живут не так, как мы. Они не цепляются за прошлое, а развивают новые технологии. У них уже давно никто не ездит на чопперах и не стреляет из винчестеров. Тебе не надо будет купаться в масле сутками напролёт, перебирая эту рухлядь.

— Но мне нравятся байки, — возражал Роджер.

— Посмотри на Марту — ты не видишь, как она изменилась? Помоги ей, поехали с нами. Без тебя мы далеко не уедем.

— Нас поймают и убьют.

— С тобой не поймают.

Три дня назад они думали, что их не поймают, а за мостом их будут ждать светлые деньки. Кто знал, что всё сложится иначе?

Роджер вздыхает и пускает камешек жабкой прыгать по воде. Раз, два и потонула. Следующая делает на скачок больше и тоже камнем идёт на дно. Вот и они завтра… Роджер чертыхается и, буцнув валун, идёт обратно к Марте. Её сгорбленная фигурка колдует над огнём, звенят жестяные кружки. Запах жареного мяса приятно щекочет нос.

— Марта, я хочу…

— Садись есть, — протягивая кружку, перебивает Марта, — а то всё остынет.

В кружке набухают и лопаются жёлтые пузыри бульона из варана.

— Спасибо.

— Знаешь, Род, я тут немного подумала — а ведь у тебя есть шанс. Ты можешь вернуться. Скажешь, что увидел, как я с Питером угоняю байки, и погнался за нами. Ты механик, нужный человек, тебя простят.

Роджер вздрагивает, и часть бульона проливается на джинсовые штаны и сапоги.

— Что?

— Поверь, так будет лучше. Может, ты сможешь помочь другим, кто решится на побег. Я не виню тебя в смерти Питера. — Кожаная куртка скрипит в такт рукам Марты. Её руки пробегают по волосам Роджера, легонько касаются лица. — Извини, я сказала глупость. Мы слишком гнали…

«Это Питер гнал, а мы с тобой тащились, как черепахи», — хочет возразить Роджер, но не может. «Интересно, кто помогал ей по верёвке выравнивать чоппер? — думает он. — Кто, по её мнению, чуть шею не свернул, боясь, что она въедет в яму, а кто давил на газ, уходя далеко вперёд? А ведь не исключено, что Питер специально взял с собой Марту и меня, чтобы мы были барьером между ним и чистильщиками».

— Я не брошу тебя, — возражает Роджер и пытается обнять Марту, но женщина резко отстраняется.

— Ты должен, я не поеду дальше с тобой, Род. Ты должен вернуться.

— Марта, ты же разобьёшься!

— Я поеду медленно вдоль берега. Чистильщики погонятся за мной.

— Не говори глупостей. Мы поедем вместе. С мостом всё в порядке, он есть. Стоит отсюда в километре. Поверь, — притягивая Марту к себе, частит Роджер. Он боится. Без Марты всё потеряет смысл. Зачем ему обратно без неё?

— Нет, — пытаясь вырваться, упрямится Марта, — моста нет. Если бы мост был, то мы бы уже мчались вперёд, а не сидели бы здесь. Уходи… Завтра же возвращайся обратно и оставь меня в покое!

Роджер вскакивает, его сильно трясёт. По ногам, по груди, по спине растекается лавой внезапный жар. Он хлещет, утюжит, не даёт ничего сказать и… возразить.

— Хорошо, — наконец выдавливает он. — Как хочешь! — Каждое слово даётся ему с трудом. — Завтра… Направлю тебя на мост, а сам уеду обратно.

Марта молчит. Её грудь часто вздымается, будто она хочет что-то сказать, но ей не хватает воздуха. Тогда, не дождавшись ответа, Роджер хватает свой спальник и идёт к воде. От пенистых волн несёт холодом. Жар раскалённого дня успел смениться почти арктическими заморозками.

В спальнике жёстко и не хватает винтовки. Он ни за что не бросит Марту. Ни за что…

Спустя двадцать минут, вернувшись за карабином, Роджер поправляет спальник Марты. Сегодня закончилось, а он так и не сказал о том, что хотел сказать, и другой возможности уже не будет. Марта наверняка делает вид, что спит, хотя… какая теперь разница?

***

Из тонкой линии горизонта, из белой дымки дрожащего марева, показываются чёрные точки — это шесть чопперов и один трайк. Три колеса остервенело молотят по земле, посыпая идущую сзади шестёрку серой пылью всего в трёх километрах от Роджера с Мартой или около того. Расстояние неумолимо сокращается. Роджер хотел немного потянуть время и сделать круг перед тем как въехать на остатки моста. Теперь же, оглядываясь назад, он понимает свою ошибку. Медлить было нельзя.

На шлеме главаря волчица — значит, за ними послали Трейтона — самого жуткого из чистильщиков. Он не только догонял и убивал, но ещё и обвешивал себя трофеями из частей мёртвых тел: ушами, пальцами, гениталиями, языками… Поговаривали также, что он сначала собирал «трофеи», а потом уже убивал свои жертвы. Его команда под стать ему: к кожаным курткам пришиты скальпы, на шлемах рога из человеческих костей. Лица скрыты за цветными балаклавами и очками-хамелеонами. На кого не скупился их город, так это на убийц.

Роджер топит на газ, и верёвка, соединяющая его и Марту, натягивается, выравнивая руль слепой мотоциклистки. Он хочет обхитрить и чистильщиков, и Марту. Он покажет поворот, будто хочет свернуть на дорогу, ведущую обратно в город, а сам свернёт к мосту. Марта не успеет сообразить, что он обманул её и не бросил, как она того хотела. Роджер для себя уже всё решил прошлой беспокойной ночью. Они влетят в следующую жизнь вместе, вдвоём, на полной скорости под рёв моторов и свист ветра. Короткий миг — и разбитый мост станет их взлётной полосой… Умирать не хочется, но что делать, если не хватило мозгов жить своей жизнью и не лезть в чужую? Разве могло из этого получиться что-то хорошее? Определённо нет. Марте он не нужен…

Но надо поднажать, появление Трейтона может всё испортить. Роджер просчитался, чего с ним раньше никогда не случалось.

— Держись, — кричит он.

Сзади раздаются хлопки одиночных выстрелов. В мёртвое дерево рядом с Роджером, откалывая щепки, вгрызаются пули. «А они хороши, — думает он. — А вот я дурак». Словно в подтверждение его слов, клин Трейтона распадается надвое. Чистильщики хотят перерезать ему дорогу и в город, и на мост. Трейтон же остаётся на хвосте. В руках изувера ручной гранатомёт. Если дистанция между ними сократится на расстояние прицельного выстрела…

Чоппер дёргается, и Роджер сильнее цепляется за руль. Сейчас надо сбросить скорость — впереди поворот. Кажется, время тормозит вместе с ними. Натяжение верёвки ослабевает, и Роджер оборачивается. Лишь бы только Марта не упала, но то, что он видит, вгоняет его в чрезвычайный ужас. Марта, притормозив, одной рукой выворачивает руль вслед за ним, а другой рукой режет соединяющий их канат. Солнечный свет, отражаясь от лезвия, бьёт наотмашь по глазам.

— Нет, — голос Роджера тонет в эхе взорвавшейся гранаты. Трейтон, не дождавшись, выстрелил, и граната разорвалась далеко, не причинив им никакого вреда. — Не делай этого!

Женщина не слышит или делает вид, что не слышит.

— Нет!

Марта, перерезав верёвку, добавляет газу и вырывается вперёд. Она мчит всё быстрее и быстрее. У Роджера нет таких мощностей, он не может за ней угнаться. Взглянув назад, на Трейтона, он видит, как чистильщик на ходу вытряхивает стреляную гильзу и вставляет новую гранату. Времени совсем не осталось. Курточка Марты постепенно удаляется, но ей наперерез уже готовы выскочить три ублюдка — они могут ей помешать. Роджер достаёт винчестер. В магазине пять патронов. Он должен их остановить.

Первый выстрел уходит в молоко. Второй тоже. Двое чистильщиков меняют траекторию, достают пистолеты. Они готовы нашпиговать зарвавшегося механика свинцом. Третий продолжает гнать наперерез Марте, в его руке сверкает цепь. Роджер резко давит на тормоза и останавливается. Пот льётся ручьём, попадает в глаза, жжёт солью на языке. Надо выровнять дыхание. Вдох — выдох, вдох — выдох. Есть только ты и я, и никого между нами! Прицел сползает с курточки Марты и останавливается посередине между ней и ублюдком. Один выстрел — один шанс.

Выдох.

Чистильщик, преследующий Марту, начинает крениться, цепь выпадает из его ослабевшей руки. Ещё немного — и чоппер завалится, а ублюдок свернёт себе шею, но чистильщик только сбавляет ход.

— Я же попал в тебя, — вслух удивляется Роберт, прежде чем его плечо и ногу прошивают пули.

Два чистильщика, стреляя из пистолетов, проносятся мимо него по встречке. Пустые гильзы по инерции прыгают за ними.

Не обращая внимания на боль, Роджер припадает к рулю. Только бы остановить раненого ублюдка. Только бы остановить! Он видит, как Марта въезжает на мост, как ублюдок достаёт ружьё.

Их разделяют триста метров.

Марта чудом не попадает в большой провал перекрытия, через который видны синие волны.

До ублюдка остаётся метров сто.

Чистильщик тщательно целится. По его спине бежит кровь, капая с чьего-то светловолосого скальпа.

Десять метров!

Чудовищной силы удар выбрасывает Роджера из седла. Под ним ломается и корёжится металл, превращая тело человека, зажатого между чопперами, в фарш. В последнюю секунду перед тем, как упасть и разбиться, Роджер видит, как Марта едет по воздуху. Её байк, бешено вращая колёсами, летит и не падает. «У них есть технологии…» — мелькают слова Питера о жителях того берега, и Роджера на скорости в пятьдесят миль в час прикладывает об асфальт.

***

— Он ещё жив?

— Да, обе ноги сломаны, плечо вывихнуто, возможно, повреждён позвоночник. Если и протянет, то не больше часа. Я наложил жгут на ногу. На всякий случай.

— Молодец, Джей. Нам больше и не нужно.

Роджер лежит на асфальте, не чувствуя своего тела. Из разбитого лба течёт кровь. Забрало шлема лопнуло и разлетелось, куски пластика порвали щёку, войдя глубоко под кожу. Глаза застилает мутная кроваво-красная пелена.

Это конец.

Трейтон подходит к Роджеру и огромной ручищей в кожаной перчатке с черепами-заклёпками на костяшках хватает механика за остатки разбитого шлема и тащит к мосту. Ремешок глубоко впивается в шею, и у Роджера перехватывает дыхание. Он с трудом различает контуры чистильщиков, которые идут за ними. Бесформенные комки волос: не люди — обезьяны. Гориллы.

Трейтон обращается к ближайшему помощнику:

— Соберите остатки байков в кучу.

— Сейчас, босс.

— Сожжём эту падаль.

— Сожжём! — вопли горилл сливаются в один алчущий крови хриплый голос. — Сожжём!..

Наконец, Трейтон останавливается. Сплюнув с края обломанной плиты в речку, он присаживается на корточки рядом с Роджером. Их глаза встречаются. Чёрные, пугающие своей бездонностью пустые глаза Трейтона с любопытством ощупывают разбитое лицо механика.

— Куда делась девчонка?

Высоко в лазурном небе кружатся диковинные птицы. Они, словно дельфины с крыльями, выныривают из пушистых облаков и ныряют обратно. Большие и маленькие, с брюшком и стройные, как выхлопная труба Дайтоны, они свободно парят между солнцем и землёй. Роджер пытается коснуться их кончиками пальцев, но рука не слушается, а может он просто её не видит? Может, он уже летит вместе с ними и гладит упругие бока, зарываясь в небесный пух всем телом?

— Эй, ты слышишь? Куда делась девчонка?

Сильная оплеуха размазывает птиц по небосводу. Роджер непроизвольно стонет. Перед ним скалится волчица, она загораживает небо, ей хочется крови.

— Да пошла ты, — шепчет механик. — Марта ушла в небо, и теперь тебе её не догнать. Теперь никому её не догнать. Она стала святой.

— Ах ты, падаль!

Трейтон хватает Роджера и поднимает над головой.

— Ты тоже сейчас у меня станешь святым! — орёт чистильщик и швыряет Роджера в реку.

Тело механика пролетает пяток метров по воздуху и натыкается на невидимую преграду, распластываясь по ней, как по ровной площадке. Трейтон не верит своим глазам. Вместо того, чтобы ухнуть кулём вниз с тридцатиметровой высоты, Роджер висит напротив него в нескольких шагах. Не осознав до конца, что произошло, чистильщик осторожно пытается поставить ногу на пустоту и чувствует, как подошва его ботинка упирается в твёрдую поверхность.

Второй шаг он делает уже смелее.

— Эй, сюда! — приказ Трейтона заставляет горилл прекратить собирать остатки разбитых мотоциклов и броситься к нему.

— Этот мост не…

Из пустоты, там, где ничего до этого не было, возникает изогнутый клинок. Резкое движение, как удар молнии среди бела дня, и шлем Трейтона вместе с рукой и частью плеча отделяются от туловища. Кровь ровной полосой ложится на асфальт.

Чистильщики на ходу достают ружья и начинают стрелять. Тело их босса с глухим стуком падает назад на полуразрушенную железобетонную плиту за прозрачной плёнкой, о которую щёлкает горохом свинец. Секунда — и клинок появляется снова, рядом с Джеем, первым, кто откликнулся на призыв Трейтона. Лезвие проходит сквозь него, как горячий нож сквозь масло. Чистильщики впадают в панику. Их ружья лупят во все стороны. Пули попадают в своих, разрывают резину на чопперах, шлёпаются о бетонные опоры моста. Одна попадает в бензобак, и столб огня разносит шрапнелью куски горящего металла.

Стрельба сменяется стонами и криками боли. Один из чистильщиков пытается уползти, оставляя за собой кровавый след. Его товарищи лежат неподвижно, не пытаясь даже пошевелиться, их глаза или закрыты, или обращены к небу. Кто-то просит о пощаде, а кто-то хрипит о мести. Из недорубков толчками вытекает жизнь. Клинок беспощадно и методично добивает одного за другим.

Тихий свист — последний шлем с человеческими костями вместо рогов катится к трайку Трейтона.

***

Роджер смотрит на вернувшихся птиц. Дельфинов с крыльями стало больше, они немного снизились, что позволяет рассмотреть их лучше. Брюшки у них светлые, как и плавники, а вот спинки уже темнее и переливаются, будто кожа у хамелеона. Бока играют красками солнца, то становясь ярче и белее, то желтея, то превращаясь в красное переспелое яблоко. Крылья на фоне облаков темнеют, а в синем небе принимают вид полупрозрачных полукружий.

Внезапно небо загораживает тёмная кудрявая туча. Роджер хочет её прогнать и смотреть дальше на крылатых дельфинов, но туча не уходит, а, наоборот, становится чётче и ближе.

— Ты как?

По шее скользит холодная сталь, острая, как наконечник иглы. Жалит пару раз, а потом, спустя время, снова и снова.

— Роджер?

— Да?

Глаза упираются в ярко-синие кристаллы. Круглые камни неестественно яркого цвета мерцают на холодном белоснежном лице.

— Хорошо.

— Кто ты? — спрашивает Роджер. Он скользит взглядом по необычному наряду незнакомки из переливающихся на солнце блестящих пластин. Они очень похожи на стадо солнечных зайцев с того берега. Вместо левой руки у женщины длинный клинок. «Какая она странная — и красивая, и кого-то мне напоминает», — думает Роджер.

— Я Марта.

— Марта?

— Да, — говорит Марта и её рука-клинок превращается в пальцы. — Сейчас помогу.

Она аккуратно обнимает Роджера за грудь и ставит на ноги. Быстро перехватив за пояс, взваливает на плечо.

— Поедем на трёхколёсном муле.

— Куда? — спрашивает Роджер. — И где твои язвы, Марта? Тебя вылечили? И повязка, которую подарил тебе Питер?

— Футурам повязки не нужны.

Марта усаживает Роджера за руль трайка, а сама садится сзади.

— Едем?

Роджер пытается завести мотоцикл, но у него не получается. Руки висят бесполезными верёвками. Тогда Марта прижимается к нему и заводит трайк. Мотоцикл рычит диким волком.

— Вперёд… — из последних сил шепчет Роджер и теряет сознание.

Трайк трогается, медленно въезжает на мост. Марта, чтобы Роджер не упал, обхватывает его ногами, а руками помогает одновременно и управлять, и держать голову ровно.

— Вперёд, — механически повторяет она, и по её щеке катится тёмная, как машинное масло, слеза. — К светлым денькам.

Из облака прямо над мостом показывается группа крылатых дельфинов. Они облетают стройную, уходящую высоко-превысоко в небо опору, на которой свободно болтаются ванты. Ветер спрыгивает с их крыльев и начинает перебирать порванные струны.

## Проза. Фантастика. Зауэр Ирина. Тупиковая ветвь

> Максу Вольному.

Все было здорово, пока не погас свет, и дом не погрузился во тьму и тишину. Исчезли, словно и не были, столик с чайными чашками и сладостями, покрытые выцветшими обоями стены зала, старая, потертая мебель вдоль этих стен, и девушка, сидевшая напротив. Два абсолютных состояния мира — темнота и тишина — распространялись кругами от их дома, как от начальной точки; стихло лихое и надрывное «Поедем, красотка, кататься», доносившееся с соседней улицы, ругань-жалоба припозднившегося прохожего, оказавшегося вдруг в кромешной темноте, и шум с близкой гравийки… Последним умолк лай псов, хозяйских и ничейных.

— Люблю я нашу жизнь… — сказала Марта, словно из неведомого и очень неуютного далека.

Егор поспешил на корню задавить депрессию, которую услышал в голосе любимой:

— Да ладно тебе, у нас же есть свечи!

— Егор, мы собирались смотреть фильм, — прозвучавший в словах Марты упрек заставил Егора ощутить себя беспомощным и никчемным. Привезти любимую девушку в дачный поселок ради отдыха, и вместо этого получить очередное испытание для нервов! Он не представлял, кому позвонить, чтобы узнать, что случилось, и когда это кончится. Город со всеми своими неурядицами остался далеко, но в городе с ними было легче бороться.

Егор потянулся через стол, задев чашку — хотел найти руки Марты, ее тонкие прохладные пальцы, но подумал, что прикосновение скорее напугает ее, чем успокоит, и не закончил движения.

— Не бойся, сейчас будет свет, — сказал он.

Это было почти все, что мог сделать Егор.

Мужчина обязан выполнять свои обещания, трудно это, или же нет. Он встал, и кое-как добрался до секретера. На полке за откидной крышкой царил хаос, в котором и на ощупь Егор ориентировался лучше, чем в любом порядке. Руки сами нашли нужное — подаренные соседом охотничьи спички и свечу, одну из рассыпавшейся связки. Короткое и резкое движение — спичка вспыхнула так быстро и ярко, словно ее тоже страшила темнота. Огонек, переданный нити фитиля, осветил крохотный клочок их мира.

Наверное, так было в Начале, когда не существовало вообще ничего. Ведь и свет должен начинаться из какой-то одной точки, из одного желания… Егор постоял, держа свечу в ладонях и переживая эту странную мысль. Потом огонь замерцал, и мысль пропала. Он посмотрел на любимую. Девушка сидела за столом, чуть склонив голову, так, что единственная длинная прядь, изысканное украшение ее современной, ультракороткой прически, легла на щеку.

— Не бойся, — повторил Егор.

Он принес свечку к столу, установил на чайном блюдце и снова сел.

— Давай поговорим, — Марта поежилась. Обогреватели отключились тоже, а ранняя осень не баловала теплом. И тишина оказалась слишком большой для двоих — и тоже очень холодной.

Егор с тоской подумал, что если Марта опять погрузится в сумеречное состояние духа, он не выдержит. Он устал; устал от мира, который то и дело ставил ему подножку, от постоянных и бесплодных усилий достичь большего, от истерик Марты, от того, что нельзя уйти и бросить все. Пусть даже это был бы поступок труса… «Неудачник» — мысленно высказал он свою обычную претензию к себе. А потом сделал над собой усилие и улыбнулся — надо было хоть попытаться убедить Марту, что все в порядке; может, депрессии в этот раз не будет.

— Чай успел закипеть. Тебе налить? — мирно спросил он.

Тишина больше не была абсолютной; за окнами что-то негромко шумело — как фон невыключенного радио. В городе почти не бывает тишины — и тут она тоже продержалась недолго.

— Есть же на свете люди, у которых всегда все в порядке, — с напряжением произнесла Марта, — они не простужаются от сквозняков, у них нормальный начальник, который ведет себя по-человечески, они не теряют ключей от чужих квартир и не верят в пришельцев!

Егор упрямо стиснул челюсти. Если Марта припомнила потерянные им год назад ключи от ее дома и давнюю страсть к «Секретным материалам», то все… Угораздило же не просто влюбиться, а влюбиться по уши, и привязаться, как привязываются к ребенку, именно к этой девушке, которая выныривает из депры раз в месяц — чтобы в чем-нибудь упрекнуть Егора. Раньше Марта часто смеялась и много рисовала. За три года все изменилось, а причина… Причину можно было назвать любую — очередной кризис в стране, превращение их дружбы в любовь, завал на работе у Егора и творческий тупик Марты, стремительно выросший город, проблемы, которого выросли с ним вместе.

— Все будет хорошо, — сказал Егор; беспомощные жалкие слова вечного неудачника.

— Я уже вздрагиваю, когда слышу твое «хорошо»… — Марта обернулась в сторону окна, откуда доносился шум. — Что это?

За окном шел дождь. Звук этого дождя казался беззащитным и хрупким, как тонкая фарфоровая ваза. В городе и он был другим…

— Люблю я нашу жизнь, — тихо повторила Марта. Что-то разбилось вдребезги от этих слов.

Егор молчал и смотрел на руки Марты — они дрожали, словно от холода. Красивые сильные пальцы художницы, умевшие больше, чем просто держать кисть. «Что вы рисуете?» — «Карусель». — «Но здесь же нет карусели!» — «Она должна быть, и я нарисую ее» — вот какими были первые слова, которыми обменялись он, служащий, менявший в парке телефонный кабель, и она, художница, там же рисовавшая то, что должно быть.

— Егор? — спросила Марта. Она смотрела то на свечу, то на него.

— Ты любишь жизнь, а я люблю тебя, — сказал он, понимая, что ее «люблю» выражало противоположное чувство. И все-таки взял ее за руку — провел пальцами по ладони, прижал ее к своей щеке. В синих глазах Марты отразились удивление, а потом какое-то напряженное ожидание — словно она решила, что сейчас Егор оттолкнет или ударит ее.

— Колючка, — полушепотом сказала она, и отняла у него свою руку, спрятала подальше от обжегшей кожу щетины.

И комом к горлу подступило все — темнота за пределами круга света, город, от шума которого они бежали, и то, что мешало понимать друг друга, и что, как им казалось, могло жить только среди асфальтовых тротуаров и царапающих небеса многоэтажек. В глазах любимой отражался он, Егор — усталый, напуганный своим одиночеством рядом с любимым человеком. И если она всегда видела его таким — растрепанным молодым мужчиной с некрасивым полноватым лицом и беспомощным взглядом, то понятным было ее раздражение.

— Егорка, ты хороший… — с тоской, как о навсегда потерянном, сказала Марта, и сделала вдох для «хороший, но…». В этот миг в дверь постучали.

Марта бросила нервный взгляд в сторону коридора — стук повторился, не сильный, но настойчивый.

— Откроешь? — спросила она с явной надеждой, что он скажет «нет» — и те, кто стучал, немедленно исчезнут.

— Да, открою, — Егор поднялся, посмотрел на свечу, но решил, что входную дверь отыщет и в темноте. — Наверное, соседи.

Но стучали не соседи. За открытой — без обычного «кто там?» — дверью, стояли девушка и парень. Егор видел их в темноте так отчетливо, словно они светились. Струи ливня точно избегали касаться этих двоих — оба были совершенно сухими.

— Можно войти? — красивым бархатным баритоном спросил парень.

Шум дождя поутих — так человек начинает говорить шепотом в присутствии других людей, если не хочет привлечь их внимание.

Хозяин, которого вдруг накрыло глухой, беспросветной апатией, отодвинулся в сторону и двое шагнули в дом. Дверь за ними затворилась, отсекая и дождь, и весь остальной мир.

Егор стоял в коридоре, словно парализованный, и смотрел, как гости прошли по коридору в зал. Было совершенно все равно, кто они и зачем пришли. Мозг буксовал на одной мысли — «Надо…» — но что именно надо, Егор не сказал бы. И только когда там, в зале, резко заговорила Марта, что-то спрашивая у гостей, он начал приходить в себя. Поняв вдруг, что любимая одна с совершенно чужими людьми, Егор стряхнул оцепенение и торопливо прошел в комнату.

Гости стояли посреди зала и осматривались. Одеты они были в совершено одинаковые темные плащи, похожие на дешевые пластиковые чехлы-дождевики. И выглядели чужаки так же странно, пластиково. Прилизанные короткие волосы, у него соломенные, у нее черные, почти не мигающие глаза… Марта, полупривстав у стола, смотрела на них со странным выражением на лице — словно плохо различала то, что вдруг оказалось перед ней. Кажется, на ее вопрос так никто и не ответил.

— Что скажешь? — спросил светловолосый у спутницы.

— Ужас, — качнув головой, ответила девушка. У нее был тихий шепчущий голос, как у простуженной. — Классическая форма запущенности.

— Дом не продается, — поняв ее по-своему, сказал Егор.

— Я не о доме, а о вашей ветке, — гостья сделала неопределенный жест, даже не посмотрев на вошедшего в комнату хозяина.

Егору почему-то вдруг представилась трамвайная ветка со ржавыми рельсами.

— Вы о чем? Какая ветка? — спросил он, с трудом избавившись от видения.

Чужаки игнорировали вопрос. Гость прошелся по комнате, скрипя половицами и изучая предметы, а не людей, хозяев этих вещей, до сих пор не удостоенных им вообще никакого внимания. Гостья задумчиво теребила хлястик на рукаве и тоже оглядывалась, но не сходя с места. Поместив себя в интерьер полуосвещенной комнаты со старыми обоями и поцарапанной мебелью, эти двое словно превратили ее в сцену абсурдной театральной постановки.

— Ты еще долго будешь любопытствовать или уже делом займешься? — нетерпеливо спросил парень, увеличив степень абсурда происходящего. Он остановился перед зеркалом и зачем-то постучал по нему пальцем. Стекло ответило звоном. Словно с той стороны тоже кто-то постучал.

— Не мешай, — отозвалась девушка и опять дернула хлястик на рукаве. — Общий настрой идеальный — два человека и дом, который словно дрейфует по морю темноты и тишины, медленно, но верно оставляя позади другие дома-корабли...

— Джа...

— Это мой подход! — рассердилась девушка; она сделала пару шагов, а потом стала безо всякой системы, как ослепленный огнем мотылек, двигаться по комнате от предмета к предмету: от стола к секретеру, от него — к дивану, возле него задержалась подольше и продолжила движение — снова к секретеру, к двери в кухню, к окну, книжной полке. Гостья трогала или брала и возвращала на место предметы — гипсовую статуэтку кошки, журнал, расписную деревянную тарелку, рамку со старой фотографией, будильник, пузырек духов… Задержалась перед депрессивной надписью на старых обоях — «Завтра не существует». И при этом то и дело оглядывалась на Егора и Марту. — Надо подготовить фигурантов.

При слове «фигурантов» в голове Егора словно лопнула струна; что-то, что удерживает от вещей, которые человек не должен делать, если хочет остаться человеком. А может быть, все наоборот, и человек обязан время от времени делать именно такие вещи. Само поведение гостей было неправильным; даже самые наглые из людей так себя не ведут.

— Чтобы через минуту я вас тут не видел, — сказал Егор.

Дверь в коридор была открыта. Он хотел взять парня за плечо и толкнуть в сторону этой двери, но тут впервые встретился с ним взглядом и ощутил ту самую апатию, засасывающую как болото.

— Егор? — позвала Марта.

Он вздрогнул, возвращение в мир чувств оказалось болезненным — потому что чувства были неприятные. Подошел к любимой, снова взял ее за руку, и, стараясь больше не смотреть в глаза чужакам, повторил:

— Выметайтесь. Вам тут делать нечего.

— Глупости! — чужачка все еще говорила полушепотом, как дождь за окном или фон большого города, и это заставляло напрягать слух и внимание. Онапо-деловому и в то же время очень по-детски начала новый разговор, наконец-то обращаясь к хозяину дома и его любимой: — Вам надо узнать правду, а узнать ее можно только от нас. Миров на самом деле много и они соприкасаются, так что из одного можно попасть в другой…

— Какие еще миры? — перебила Марта, в голосе девушки было удивление, словно она ждала чего-то иного. — Что за дурацкий розыгрыш?

Гостья, которую, кажется, звали Джа, дернулась, словно от пощечины:

— Как грубо! Если не поняли — так и сказали бы, я объясню.

Не слишком охотно и очень нервно она взяла лежавший на полке оставшегося открытым секретера томик анекдотов:

— Вот книга. В ней есть страницы, верхние и нижние, — темноволосая открыла обложку, провела пальцем по срезу страниц. — Каждый мир — один разветвленный сюжет на одной странице. Есть верхние миры, а есть те, что ниже, как есть верхние и нижние страницы. Так понятно?

Высказавшись, она посмотрела на тех, для кого говорила. Марта сжимала пальцами предплечье Егора, а он стоял, не шевелясь, словно в руках его был спящий ребенок. Ему больше всего на свете хотелось, чтобы эти двое ушли. Сказанное странной гостьей словно прошло мимо сознания Егора. Нормальный человек о таких вещах не думает и не верит в них. Он увлекался «Секретными материалами», но тоже не верил. А сейчас пожалел, что тратил на это свое время.

— Мы с верхней Линии, из мира, что над вашим, поэтому можем спускаться сюда, — продолжала свое объяснение гостья.

— И не только спускаться. Мы знаем, как вас править, — подытожил гость.

Свеча мерцала и потрескивала фитилем, поскрипывали от сырости половицы, шум дождя то стихал, то возвращался, помогая Егору удержать в себе ощущение реальности происходящего.

— Зачем все это? — спросил он. — Вы явились в чужой дом и рассказываете дикие истории, которым не поверит ни один человек. Чего вы хотите?

Чужаки обменялись взглядами. Их лица глянцево блеснули в свете свечи.

— Выправить вашу ветку, она тупиковая. Вы постоянно притворяетесь, и тем самым создаете ненужные сложности, утяжеляя свой сюжет. И тогда приходят такие, как мы, и правят.

— Что-то я и правда ничего не понимаю, — с раздражением сказала Марта. — Ветки, правка… О каком притворстве речь?

— Обо всей вашей жизни. О том, что вы постоянно делаете то, чего не хотите, и не делаете желанного. И при этом говорите и думаете — вот хорошо, мне понравилось, сделаю так еще раз. Врете себе.

На этот раз переглянулись уже Егор и Марта. Эти слова гостьи не походили на бормотание лунатика, как прежние, но что-то в них было не так. Что-то, от чего внутри рождался протест, до желания закричать, скребущее, рвущее душу чувство неудобства. Хотелось, чтобы оно исчезло, хотелось чего-то простого и привычного…

— Выпьете чаю? — спросила вдруг Марта. Слишком крутой поворот от ее прежней раздраженной, резкости, но именно он почти вернул мир к простоте и естественности, отличавших его до появления странных гостей. В самом деле, сначала — чай, а все остальное можно и потом. Гости, пусть и незваные, все же были гостями.

— Они все еще ничего не понимают, — с полуиронией-полуиздевкой сказал светловолосый. — Ты зря возишься и тратишь наше время.

Девушка бросила книжку на пол, вытерла ладони о свой странный плащ и поглядела на Егора:

— Попробую еще раз объяснить. Когда вы врете другим, от этого мало что меняется, даже если другие верят в ваше вранье. Для них это просто незначительный эпизод, потому что ваше никогда не станет их. Но врать себе — значит менять свою жизнь, перегружать сюжетную ветку лишними событиями. В итоге — будь вы книгой, вас скучно было бы читать. Слишком много лишнего, в котором можно утонуть…

— А откуда вы знаете, что оно лишнее? — возмутилась Марта, отнимая у Егора руку, но не потому, что сердилась на него. Просто ее нынешнее возмущение потребовало другой позы — обвиняющей, почти грозной, с шагом вперед, сжатыми в кулаки пальцами и опасным прищуром глаз. — И кто дал вам право нас править?

— Никто не давал, оно у нас просто есть. Вы же решаете, что развелось слишком много бродячих собак или выросло слишком много деревьев, и отлавливаете первых и вырубаете вторые. По какому праву? Потому что знаете лучше. И вы это действительно знаете, — девушка кивнула, признавая озвученную ею истину, — потому что хоть вы и на одной линии с теми псами и деревьями, но все равно выше. Не так, как мы выше вас. Тут вопрос не разницы уровней развития, а вопрос важности для общего сюжета. Люди более важны, деревья и псы служат им, а не наоборот.

— Джа, заканчивай. Видишь же, что бесполезно.

Гостья встряхнула ладонями с легкой брезгливостью и снова вытерла их о плащ, словно где-то успела запачкаться.

— Не волнуйтесь, вы ничего не почувствуете. Просто ваш мир перевернется и встанет правильно.

Словно волна прошла от гостьи к Егору. Неприятная, жесткая, беспощадная, точно кто-то сорвал серый полог, за которым скрывалась неприукрашенная реальность. Егор снова увидел убожество дома — в особенной полноте, очень обидной и болезненной… Дыхание перехватило, словно его ударили.

— Егорка? — позвал из неописуемого далека голос, который когда-то был родным.

Он встретился взглядом с Мартой. Девушка не была красивой и не могла быть, даже в глазах того, кто любил ее. Слишком скуластая. Нос с горбинкой, а губы — слишком бледные — ей следовало пользоваться помадой поярче. Правда, волосы очень красивы — темный шелк, жаль, что такие короткие. Егор увидел и понял все это только сейчас — и отодвинул в сторону, когда Марта снова позвала его:

— Егор?

— Да, любимая, — сказал он. От звука ее голоса, от ее взгляда начало отпускать. Волна, сорвавшая полог, ушла. Хотел ли Егор вернуть полог на место? Мог ли жить с тем, что видел без него?

Он обвел взглядом пространство, убогую — но их собственную! — комнату и реальность. Наткнулся на депрессивную надпись, задержался на ней, и осознал вдруг: никакая она не депрессивная. «Завтра не существует» — это значит, сегодня может длиться без конца. Снова встретился глазами с любимой. Марта смотрела как-то иначе. Наверное, тоже видела его настоящим. В ее глазах — не страх, не смятение, а улыбка, поразившая его, поднявшая новую волну, кажется, действительно перевернувшую мир.

Егор пережил это, переждал, чуть прикрыв глаза, словно неяркий свет единственной свечи ослеплял, и решил попробовать еще раз посмотреть на мир.

Но начал со взгляда на гостей. Их пуговичные глаза поразили пустотой — до содрогания, до острого ощущения подступившей к самым ногам голодной ледяной бездны, с гудящим звуком всасывающей душу… Чем он мог на это ответить? Егор не знал, но, по примеру любимой, улыбнулся, стараясь удержать на губах эту улыбку как можно дольше.

— Вы такие смешные, — сказала вдруг Марта. Она тоже смотрела на гостей.

Пуговичные глаза моргнули. Голодная бездна захлопнулась с гулким недоуменным «ап». Девушка взяла со стола чашку с недопитым чаем и сделала жест — словно собиралась выплеснуть его на гостью. Та отшатнулась, совсем по-человечески метнулась за спину спутнику. Егор понял или почти понял. Он взял со стола томик анекдотов.

— Лови! — и бросил его гостю.

Парень не отшатнулся, но и ловить не стал. Книжка скользнула по пластиковому плащу, упала на пол. Гость отступил на шаг, заставив подвинуться и подругу. Его взгляд сделался беспомощным, неприступный, нездешний вид — жалким.

— Сами вы тупиковая ветвь, — сказал Егор. — Хотите что-то изменить и боитесь к этому чему-то прикоснуться. Думаете, получится?

Рука Марты коснулась его руки. Щекотные прохладные маленькие пальцы. Он хихикнул и услышал ответное хихиканье. А минуту спустя они уже смеялись оба, громко и свободно, счастливые в этом мгновение, которое никогда не закончится, ведь завтра не существует. Ситуация действительно была смешной — бредовые гости из «верхнего мира», куклы с пуговичными глазами, их страх, непонимание и даже внезапное отключение света.

— Да… вы такие… смешные… — повторил Егор сквозь хохот и желание разделить это веселье и с ними, странными людьми, пытающимися «выправить» то, чего не понимают.

Миг — и гости исчезли. Исчезновение больно ударило по глазам, но глаза тут же исцелились тем, что теперь все было правильно, ничего лишнего и ничего страшного.

Они остались вдвоем, он и эта девушка, которую Егор любил, и не смогли бы никого обвинить в своих неудачах и неспособности понять друг друга. Значит — надо было понять.

Смех умолк; двое просто смотрели друг на друга, как два актера, почти закончившие спектакль на сцене, убогой сцене старого дома, которую гостья по имени Джа назвала классической формой запущенности. Что можно было сделать с этим или с полутьмой и пляшущими тенями готовой вот-вот погаснуть свечи? Где взять то, чего нет?

Хотя почему нет?

Он выпустил руку любимой, подошел к секретеру, насобирал свечей, раскатившихся из связки по всем углам, показал любимой.

— Давай зажжем их все?

Марта подумала и кивнула, серьезно и задумчиво. Кажется, этого ей было мало.

— Давай. А когда будет свет, я… стану рисовать. Прямо на стенах. Ты не против?

— Конечно нет, — Егор обрадовался так, что не нашел других слов. И не стал ничего говорить, а принялся расставлять и зажигать свечи. Он больше не боялся потерпеть неудачу.

Они допили остывший, но такой вкусный чай и Марта взялась за краски, с которыми никогда не расставалась. И за безликие стены дома.

Она начала с детского рисунка — веселой рожицы с лучиками, маленького солнышка, под которым нарисовала двух человечков, что держались за руки…

Егор наблюдал. Егор восхищался и безбожно хвалил каждую линию, а Марта смеялась или делала вид, что сердится, но рисовала, не останавливаясь. И говорила. Они обсудили прошлое и будущее — так же, смеясь.

Когда безудержное веселье чуть поутихло, Егор улучил момент и спросил:

— А если они снова придут?

Марта оторвалась от раскрашивания обоев и посмотрела на него.

— Я рисую мир, в котором для них нет места. Они не придут.

Она нахмурилась, отошла на три шага, и оттуда взглянула на картину.

— Не совсем то… Помоги мне.

Девушка не сказала, как, но предоставила ему самому искать выход. И он нашел и прочел ей стихи:

— Шутка ли — новое сотворенье,

Мира, а может простой души?

Выбор — труд, но поймай мгновенье,

И все, что захочешь, перепиши.

Меня — как рисунок на белой глади,

Черным грифелем от руки…

Лучше остаться штрихом в тетради,

Чем в жизни серым стать от тоски,

Тоски творения, чуда, рая,

Побега — прочь от постылых фраз.

Но я рисунок и что я знаю,

Кроме того что немало нас,

В этой истории, что связала,

Все творенья, творцов, пути?

Сотри, что есть; нарисуй сначала,

Чтобы снова меня найти.

…Темное, ночное и пасмурное, небо еще даже не обещало рассвета, когда стена расцвела картинами — их мечты, их надежды. Сценки из прошлого и будущего — не просто воспоминание, а возможность взглянуть на все со стороны.

Первая: они встретились в парке — и Егор, наконец, увидел себя так, как видела его Марта, и понял, почему девушка улыбалась, когда смотрела на него тогда, после ухода «волны». Она не соврала ни одним штрихом и ничего не приукрасила, скорее наоборот. Просто нарисовала его особенным...

Вторая: они в горах у озера. Егор и Марта так и не решили, какое это будет озеро, но не стали ругаться и спорить, так что это было просто озеро и просто горы.

И тот смешной случай в офисе, когда они нечаянно встретились — он чинил очередной телефон, а она доставила почту из своей конторы. Классическое столкновение, рассыпанная по ковру корреспонденция, и «Ой, девушка извините, я нечаянно!» — «Ничего, бывает». — «А там нет писем для меня?» — «Нет, но сейчас будет» — и Марта, быстро написав что-то на клочке бумаги, сунула записку ему, прежде чем убежать. «Егорка, у тебя шнурок развязался» — и дразнящая рожица.

Еще — они вдвоем в маленьком театрике в подвальчике, куда так и не зашли ни разу. Марта не знала, как там внутри, и он не знал, но это был именно тот подвальчик. А на сцене играли пьесу по Экзюпери…

— Хорошо. Ведь хорошо, правда, Егорка?

Он просто кивнул и подумал обо всем, что они наметили для себя на будущее. Не какие-то особенно-большие планы, но раньше они никогда не строили планов.

— А мы не пожалеем, Егорка? — тихо спросила Марта, опустив кисть.

— Пусть! Мы еще ничего не сделали, нам даже жалеть не о чем! И даже если мы не полезем в горы, а если полезем, но не найдем там озера, и если в том театрике все не так, а актеры бездарны, и даже если множество «если» встанут у нас на пути… — Он подхватил ее на руки и засмеялся. — Марта, тупик — это когда ты веришь, что выхода нет! И вот не стану я в такое верить!

— Ууу, сколько пафоса! — смеясь, ответила любимая.

Он промолчал и, не выпуская ее из рук, представил, наверное, не менее пафосную сцену — предложение руки и сердца. В его мыслях Марта сказала ему «да» и кивнула.

Может быть, какой-то вопрос отразился на его лице, потому что Марта и правда сделала кивок.

И Егор понял — это и есть реальность. Его и ее. А настоящая или придуманная — не важно.

И это было здорово.

## Проза. Фантастика. Джинн. Джонни, милый!

Джон Донсон родился во вторник после полудня. Ровно в четверть первого в стеклянной двери роддома отразился высокий двадцатидвухлетний мужчина атлетического телосложения. Бледная кожа, голубые глаза, иссиня-чёрные волосы. Джон с удовлетворением отметил, что он — красавчик. Необычная внешность говорила о редкой комбинации генов, которая должна была обойтись родителям в кругленькую сумму.

«Только мать, отца нет, — вспомнил Джон. — Мелисса Донсон, биологический возраст — тридцать четыре года, ментальный — двадцать. Домашний адрес…» По улице шла кошка, трёхцветная, с рыжим пятном на ухе. Она аккуратно ставила лапы, пытаясь обходить лужи на асфальте, вдруг остановилась, повернула голову и посмотрела на человека за стеклом.

Джон толкнул дверь.

По краю сознания едва заметно пробежало ощущение холодной гладкости стекла, но тут же пропало. На Джона, словно заждавшийся родственник, набросился с объятиями яркий до слёз апрельский день. Первыми откликнулись лёгкие. Они надулись, как мехи волынки, и сжались. «Запах озона», — услужливо подсказала память. По рецепторам к мозгу рванул будоражащий импульс, мозг отреагировал эндорфинами — обратно в кровь ринулось сумасшествие. Оно промчалось по венам, тихонько кольнуло печень, на миг обездвижило сердце — и вырвалось наружу, выгоняя безвкусный воздух роддома. Джон ступил в лужу, набрал в ботинок воды и идиотски улыбнулся.

С парковки ему ответил солнечным зайчиком ярко-красный кабриолет. «Маман и тут не подкачала», — подходя к машине подумал Джон, дёрнул дверцу за ручку и прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Приглушённый хлопок двери, едва слышный скрежет стартера и ответное бормотание мотора. Нежная шершавость кожаной панели. Дальше тело действовало само. Ступня без заминки отыскала педаль газа, рука точно угадала расположение кнопки магнитолы. «Дородовый навык вождения со специализацией под личный автомобиль. Неплохо, — подумал Джон и улыбнулся зеркалу заднего вида. — Посмотрим, что будет дальше». Ему всё больше и больше не терпелось познакомиться с собственной матерью.

Автомобиль легко бежал по гладкой, как асфальтовое озеро, дороге, из приёмника лился жизнерадостный джаз, и Джон с любопытством рассматривал встречных людей. Солидного мужчину в костюме и с дипломатом в руках, парня в кислотно-зелёной майке и на роликах, молодую женщину в спортивном костюме. Она бежала по асфальту, весело помахивая собранными в хвост волосами, но споткнулась. Нелепо выставила перед собой руки и упала на коленки, расцарапав кожу. Обыденная картина поразила Джона. Он испытал острую жалость, сожаление за чужую оплошность и ещё одну новую эмоцию — желание исправить случившееся. Если не отмотать время назад, то хотя бы просто утешить упавшую — погладить по ушибленной коленке, чтобы снова увидеть на её лице искреннюю улыбку.

Джон почувствовал, что сознание не справляется со всеми эмоциями. Начало накатывать забытьё. Чувствуя, как окружающий мир ускользает, он всё же успел поднять руку и щёлкнуть тумблером автопилота. Автомобиль переключился на пониженную передачу, и это странным образом успокоило Джона. Он расслабился и перестал сопротивляться. В глазах потемнело.

Когда Джон пришёл в себя, он здорово испугался. В этот раз всё закончилось хорошо, но в следующий раз ситуация может сложиться трагично. Что, если он не успеет включить автопилот или будет находиться за пределами машины? Если его угораздит отключиться на пешеходном переходе? Ему следовало учиться контролировать эмоции, и как можно скорее! Новорождённый перебрал несколько закладок в памяти и нашёл нужную:

«В дородовый период в ребёнка вкладывается набор воспоминаний и ряд навыков. Интеллектуально и физически новорождённый почти не отличается от взрослого индивида. Сложнее обстоит дело с эмоциями. Их синтез ещё не реализован на промышленном уровне, в связи с чем наделить новорождённого эмоциями в роддоме нет возможности. Но не нужно бояться. Дети успешно синтезируют и воспроизводят чувства сами. Главное для них — не потеряться в потоке первых ярких откровений. Для этого разработаны перфокарты отчуждения, но это только одна из защитных мер.

Смягчить урон, нанесённый детской психике эмоциональным стрессом, поможет простая техника. Малыш, ты должен тщательно и неторопливо распробовать любое новое ощущение. Затем его нужно запомнить — поместить в подходящую ячейку памяти. Научись правильно выбирать место — воспоминания нужно укладывать по принципам эмоциональной схожести и усиления. Хорошие — рядом с хорошими, грустные — к грустным, радостные — недалеко от весёлых. Систему лучше визуализировать — придумай себе шпаргалку. Часто детям нравится заполнять память по аналогии с музыкальной гаммой или цветовой палитрой, выбирая каждой новой эмоции подходящий цвет, ноту или их сочетание. Сперва тебе придётся тратить много времени на запоминание, но со временем ты привыкнешь и начнёшь пользоваться накопленными знаниями легко и с удовольствием. А пока — успехов тебе, малыш. Мы рады твоему рождению! Сотрудники корпорации «Биллингтон».

«Стало быть, по цветовой гамме», — задумался Джон. Он закрыл глаза и попытался припомнить всё, что испытал с утра. Холодный стеклянный страх перед неизвестностью, бело-рыжая насмешка, солнечная радость, спортивно-красная уверенность в себе…

Размышления прервал телефонный звонок. Послышалось негромкое треньканье, и на приборной доске замигала лампа входящего вызова. Джон перевёл выключатель в положение «вкл.». Салон автомобиля наполнился мелодичным женским голосом:

— Джонни, милый, с днём рождения!

— Мама? — спросил Джон, сердце подкатило к горлу и гулко ухнуло вниз.

— Да, сын. Как ты себя чувствуешь?

— О… — Джон немного растерялся. — Всё отлично, ма! Всё так здорово! Ты представляешь, я видел кошку!

— Хорошо, малыш, — перебила ма. — Расскажешь позже. Для начала выполни мою просьбу. Положи руку на затылок… Чувствуешь полоски? Это перфокарты отчуждения… «шпильки». Когда будешь подъезжать к дому, перед дверью достань первую справа. Она самая толстая и шероховатая на ощупь…. Нет-нет, сейчас не вздумай доставать! Только перед самой дверью. Договорились?

— Да, мама, — ответил новорождённый.

— Вот и чудно, — заметила Мелисса и отключилась. Было не очень-то похоже, что ей на самом деле интересно, как себя чувствовал её ребёнок. Обида оказалась похожей на укол иголкой. Джон запомнил её, увязав с цветом стали. Он хотел всерьёз обидеться на мать и, может быть, даже не разговаривать с ней первое время, но быстро забыл — занялся изучением других эмоций. Таких, как ожидание встречи. Малыш решил, что оно должно быть малинового цвета — цвета крыш соседских домов, мимо которых Джон мчался к маме. А нетерпение пульсировало густо-красным, как стучащая в висках кровь. От него немного тряслись руки и пересохло во рту. С трудом справившись с замками, Джон открыл входную дверь, судорожно сглотнул и крикнул:

— Я дома, ма!

И тут же испугался. Задумавшись, он забыл выполнить мамину просьбу.

Скорее, положив руку на затылок, Джон нащупал и потащил самую большую шпильку, первую справа. Она не поддавалась, малыш обломал ноготь и едва не взвыл от досады. Мама его просила о такой малости, а он даже этого не смог. Вдруг она решит, что её сын — бестолочь? Джон поменял руку, взялся за шероховатую шляпку поудобнее, резко дёрнул — и перестал различать цвета. Мир, который до этого был карнавалом ярких красок, в одночасье превратился в бесцветный серый холст.

— Здравствуй, малыш, — откуда-то сбоку раздался тихий голос, и Джона обняли за плечи ласковые, тёплые руки. — Ты голоден? Я приготовила тебе сэндвичи с лососем.

На холст робкой зелёной лозой вползла нежность. Рядом легли лососевые штрихи признательности, между ними — глубокое синее ощущение спокойствия и домашнего уюта. Джон обнял мать в ответ и скорее представил, чем увидел, маленькую изящную женщину, ростом ему по плечо. Джон осторожно потрогал прядь волос, пропустив их между пальцами, прикрыл глаза и подумал, что жить — это просто здорово.

***

Со временем ощущения стали притупляться. Джон изучил, запомнил и классифицировал основные чувства и теперь мог обходиться без цветовой шпаргалки. Ему не составляло труда мгновенно перемещаться по аккуратно выстроенной картотеке знаний, за долю секунды выискивая свободные ячейки, куда можно было бы впихнуть новую эмоцию. Правда, их становилось всё меньше и меньше. И всё чаще теперь встречались неприятные. Горькое разочарование пришло к нему, когда он понял, что разный опыт может вызывать одинаковые эмоции. Каждый раз, когда он наблюдал за игрой команды своего штата («Быки» были особенно хороши в этом сезоне), он испытывал почти такое же удовольствие, как и от красиво разыгранной карточной партии. И от этого чувствовал себя обворованным. Джон никак не мог смириться, что эмоция, испытанная второй, третий раз — это всегда лишь бледный отпечаток самого первого вкуса. Это было, как, один раз попробовав мороженое, всю жизнь довольствоваться холодной водой с сахаром.

Некоторое время помогали перфокарты. Извлечение каждой открывало новую, незнакомую Джону сторону человеческой жизни. Первая отвечала за платоническую любовь и подарила ему радость от материнской ласки. Вторая — за слух. Третья открыла мир запахов, четвёртая позволила наслаждаться вкусом. В день, когда её достали, Мелисса ухохоталась, глядя, как её двухметровый малыш тащит в рот что ни попадя, от мыла до грифелей химических карандашей. Джон стеснялся своего глупого поведения, но никак не мог совладать с любопытством. Едва только ма отворачивалась, он снова утягивал что-нибудь вкусно пахнущее и, спрятавшись за дверью, пытался съесть. Мелисса бегала за ним, пытаясь отобрать очередную парфюмированную отдушку, пугала желудочными коликами и грозила сдать обратно в роддом. За непослушание. Никуда она его не сдаст, думал Джон. Им чертовски весело вместе.

— Ма, а давай достанем остальные «шпильки»? Все сразу? — спрашивал Джон за завтраком, уминая сэндвичи с лососем. Мелисса не была сильна в готовке и редко баловала его чем-то новеньким. Тосты с колбасой на завтрак, куриный суп и котлеты на обед, овощная запеканка на ужин — вот и весь нехитрый рацион. Но Джон не жаловался. Разве может быть недоволен человек, которого каждое субботнее утро ждёт большая чашка кофе и два свежих сэндвича с яйцом, лососем и петрушкой?

— Нет. Тебе ещё рано, — в сотый раз отвечала Мелисса на вопрос о перфокартах.

— Ма, ну почему рано? Мне месяц отроду!

— Мы уже об этом говорили.

— Да знаю я! «Перфокарты отчуждения позволяют временно блокировать наиболее сильные ощущения, действие которых сопровождается изменением гормонального фона», — процитировал Джон. Мелисса рассеяно кивала. Недавно она купила переносной эмограф и уделяла ему внимания не меньше, чем Джону. А то и больше.

— Нельзя понять всё сразу, — терпеливо объясняла Мелисса. — Вот представь самый вкусный обед: и сэндвичи, и мороженое, и газировку. Представил?

Джон кивнул.

— А теперь перемешай всё в одном ведре и съешь. Вкусно?

— Нет. Нет, — не поверил Джон. — Ощущения не могут перемешаться. Они же разные.

— Могут-могут. Они перемешаются, и ты ничего не поймёшь. Только схлопочешь себе эмоциональный вывих.

— А может быть, всё же пора? У меня осталось всего две шпильки. И Мари, наша соседка, говорит, я уже совсем взрослый.

— Ну, раз взрослый, то устройся, пожалуйста, на работу. Квартплата сама по себе не оплачивается, а у меня на банковском счете скоро будет дырка от бублика. И убери руки от шпилек — достанешь хоть одну без разрешения — волосы на ладошках вырастут, — рассмеялась Мелисса и тут же увлеклась новой, неожиданной идеей:

— Раз тебе месяц, давай это отметим? И купим шикарный подарок! Автомобиль? Нет! Давай сходим в казино и проиграем кучу денег. Ты же ни разу не был в казино! Ах, да. Азарт — эмоция последнего порядка. Джонни, милый, ну когда ты уже повзрослеешь?!!!

— Мама, а откуда у нас деньги? — тихо спросил Джон, уже предчувствуя бурю. — Ты ведь не работаешь.

— Милый Джонни! — взорвалась Мелисса. — Я многое тебе дала, и ты мог бы хотя бы из благодарности не мучить меня бестактными вопросами! Доедай бутерброды и сходи прогуляйся. Только держись подальше от Мари. Она — дешёвка.

Мать злилась всегда, когда разговор заходил о деньгах. Вспыхивала, как спичка, и срывалась по пустякам. Такую же бурную мамину реакцию вызывала только одна вещь на свете — корпорация «Банк Памяти». Едва услышав первые ноты весёлой рекламной песенки, Мелисса переключала видеовизор на другой канал или выходила из комнаты. Джон искренне не понимал, что плохого в работе корпорации, филиалы которой располагались в каждом районе. «Мы платим деньги за ничто», — гласил слоган. Корпорация предлагала кругленькую сумму любому, кто захочет стать донором воспоминаний. Современное оборудование позволяло быстро и безболезненно изъять любое воспоминание. Операция не требовала госпитализации. В качестве особого бонуса донорам давалась запись для эмографа. «Ваше воспоминание остаётся с вами, — утверждали агитки. — Мы только сделаем копию».

Однажды Джон всё же вынудил Мелиссу поговорить с ним об этой корпорации. Он долго ходил за ней следом и ныл: «Ма-а-а-а… а почему Банки Памяти — это плохо? Ну, почему? Ну, почему?» — пока та не сорвалась. «Это преступники! — кричала она. — Сначала они заманивают тебя. «Мы ничего не возьмём», — говорят они, а сами выдирают у тебя душу, швыряя взамен кредитки. А когда деньги кончаются, ты думаешь: ладно, сердце у меня большое, а душа бессмертная. Почему бы не продать ещё кусочек? И идёшь к ним снова и снова. Ты продаёшь воспоминание о прогулке с сыном за новую машину, восхищённый мужской взгляд — за новые туфли, ощущение комфорта — за возможность не платить за квартиру. Разве все эти вещи не помогут мне насобирать новых воспоминаний? — думаешь ты. Нет, Джонни, скажу тебе по секрету — они совсем не помогают. Чёртовы костоправы вместе с воспоминаниями вырезают что-то ещё. Способность быть счастливым. Но это полбеды, малыш. Со временем наступает момент, когда женщина за конторкой заявляет: ваш ментальный возраст двадцать лет. Из вас больше нельзя вырезать ни единого воспоминания без того, чтобы вы не превратились в несмышлёного ребёнка. И всё! Они тебя использовали, пережевали и выплюнули. И никого не волнует, как ты собираешься выживать дальше».

Выкричавшись, Мелисса убежала в свою комнату и заперлась. Некоторое время из-за двери доносились горькие всхлипы, но быстро утихли и сменились сонным сопением. Ма умела отыскать самый приятный способ борьбы с обстоятельствами.

***

Найти работу оказалось несложно. Джон прошёл собеседование в агентстве по подбору персонала, и предложения посыпались одно за другим. Торговый агент, маклер, специалист по связям с общественностью, актёр малобюджетного сериала — на любой из этих работ были рады видеть молодого мужчину привлекательной внешности с открытой, чистой улыбкой и живой искренней мимикой. Отсутствие опыта работодателей не смущало.

— В вас есть то, что редкость в наше время. Вы наивны и чисты. Попробуйте сохранить эти качества. Жизненный опыт их погубит, обязательно погубит. Но вы всё же постарайтесь, — сказал Джону режиссёр сериала.

— Вы открыты и располагаете к себе, — шептал, возбуждённо блестя глазами, толстопузый менеджер торговой корпорации. — Люди будут тянуться к вам. Вы вызываете доверие своей неспособностью обмануть.

— Мне придётся учиться это делать? — вопрос был напрасным, но Джон не сдержался. Это было пятнадцатое собеседование за неделю, и он порядком устал от тех, кто его рассматривает, ощупывает и оценивает.

— Ну что вы! Конечно, нет! Мы всем нашим клиентам говорим только правду. Ту правду, которая написана в буклетах.

Приехав домой, Джон позвонил своему агенту и попросил дать согласие любому работодателю, какой им заинтересуется, только чтобы больше не было этих ненужных унизительных собеседований. Совершенно неожиданно для него это оказалась художественная мастерская. Должность, которую ему предложили, называлась «специалист по подбору масляных красок», и оплату предлагали далеко не лучшую, но Джон обрадовался. Эта работёнка точно была ему по зубам. В детстве он же умел раскладывать эмоции по цветам. А теперь он будет раскладывать цвета по эмоциям. Он легко станет ходячей энциклопедией масляных красок. Он будет знать названия всех существующих цветов и, словно виртуозный повар, изобретать новые, ранее неведомые свету.

Мечта разбилась вдребезги на второй же день работы. Выяснилось, что Джону нельзя смешивать краски. Нельзя изобретать новые цвета. Нельзя давать им названия. Всё это — дело инженера по масляным краскам, но никак не помощника. Через два дня это стало проблемой. Наверное, кто-то другой отнесся бы к ограничению легко, но не Джон. Его мучила необходимость каждый день подбирать одни и те же цвета одним и тем же способом. Получать заявку и выдавать по ней одну часть белёсой утренней свежести, две части солнечного оранжа и добавлять к ним одну часть сумеречной синевы. Последняя так и вовсе выводила Джона из себя. Какому идиоту могло придти в голову компоновать утренние ассоциации с вечерними! Такое непозволительное дилетантство раздражало и мучило, как битое стекло в ботинке.

К обеду его терпение кончилось. Он пошёл к начальству. Начальство звалось «старший смены Н. Блэкстон».

— Наша палитра несовершенна. Она нуждается в оптимизации, — решительно заявил Джон сразу от двери.

Старший смены сидел за столом. Он молча указал вошедшему на стул. Так же молча налил стакан воды, протянул Джону. Когда тот отрицательно покачал головой, залпом выпил его сам. После чего задумчиво пожевал губами и, отвернувшись немного в сторону, сказал:

— Стало быть, вы — эмпат.

— Кто? — такой реакции Джон ожидал меньше всего.

— Эмпат. Человек с повышенным эмоциональным фоном. Любите собирать ассоциации, раскладывать новые ощущения, верно?

— Ну… да. А разве это не всем детям характерно?

— Да, ребятишки — они такие… Но способностей-то куча, какая больше других вылезет — непонятно. Вот мой младший, до чего упёртый мальчуган, представляете, что удумал… — оживился Н. Блэкстон, но наткнулся на насупленный взгляд собеседника и осёкся.

— Я не понимаю, к чему вы клоните, — Джон попытался вернуть разговор в нужное русло.

— Я хочу сказать, что у всех есть странности и склонности. Но в жизненных реалиях через них нужно переступать. Учиться идти на жертвы, подстраиваться под обстоятельства. В том числе и неприятные. Такие, например, как неудобная таблица.

— А почему нельзя просто оптимизировать палитру? Раз я эмпат, мне же лучше видно, как правильно. Так давайте сделаем как лучше.

— Нет. Эмпатов много, ассоциации у всех личные. Таблица одна, общая для всех. Либо вы под неё подстроитесь, либо…

— Либо?

— Либо вам нужно будет найти какое-то другое место, где ваши способности раскроются наиболее полно.

Через неделю Джон уволился.

Он устроился помощником торгового агента. Потом рекламным агентом, потом ещё каким-то агентом, кодировщиком, кассиром. Он пробовал работать как с людьми, так и с техникой, но всё было безнадёжно. Ни одна из этих работ не могла наиболее полно раскрыть его способности. Через месяц Джон избегался. Про него перестали говорить «открытый» и «вызывает желание общаться». Следом пришла репутация неуживчивого, надменного человека. Поток предложений уменьшился, а вскоре и вовсе превратился в скудный ручеёк. Джон с ужасом ждал того дня, когда он откроет ящик и не увидит там ни одного письма, но беда пришла с другой стороны. Изменилась мама.

***

— Мам, давай сгоняем в кино в четверг?

— Да, Джон, сходим как-нибудь.

— А когда ты сводишь меня в казино? Мне уже, наверное, можно.

— Да, милый, попозже… — рассеянно отвечала ма, разминая виски тонкими пальцами. Между ними струились провода. Они тянулись через весь стол к небольшой кичливо-малиновой коробке. Несмотря на проблемы Джона с работой, Мелисса не так давно купила новый переносной эмограф, и теперь ни на минуту с ним не разлучалась. Старый стационарный агрегат стоял в углу, Джон бился об него коленками, когда проходил мимо, и собирался выбросить как-нибудь втихомолку, но мать не разрешала.

— Ты хоть сэндвичи будешь? — спрашивал Джон за завтраком, доставая хлеб, масло и отрезая от куска рыбы тонкие полупрозрачные ломти. На солнце они окрашивались в уютно-весёлый ярко-лососевый цвет, и на Джона выплёскивалось чувство, очень похожее на счастье. Джон называл его «Ма-я-дома!»

— Джонни, милый, — раздражалась тем временем Мелисса. — Мы обязательно сходим всюду, куда тебе только заблагорассудится. Только дай мне немного времени. Я занята.

И её пальцы снова приставляли к вискам присоски эмографа.

Джон грустно смотрел на мать и тихонько ставил перед ней тарелку с едой, которую та не замечала. Не заметила Мелисса и того, что сын лишился последней шпильки.

Он не хотел, не был готов, и оно как-то само вышло. Вернее, не то чтобы само. Словом, он встретил на лестнице Мари, когда та тащила тяжёлые сумки с логотипом ближайшего супермаркета. Джон, как вежливый мальчик, вызвался помочь. А когда они зашли в квартиру, в темноте коридора Мари прижалась к нему всем телом. Джон с интересом прислушался к ощущениям. Гладкая кожа, лёгкий запах духов, тепло тела через одежду — это было приятно. А вот мокрые губы — не очень. Малышу уже приходилось видеть такие ласки на улице — молодая парочка дарила их друг дружке украдкой. Тогда, со стороны, это казалось странным и не вызывало желания попробовать. Теперь, изнутри, тоже оказалось не слишком-то вкусно. Джон хотел отодвинуть Мари, но та упорствовала. Положив руку на затылок Джона, она ругнулась, повозилась немного, и, оцарапав пальцами кожу, вытащила последнюю шпильку. Малыш хотел возразить: мама ещё не разрешила, — но внезапно весь его мир встал с ног на голову. Вернее, переместился куда-то в центр тела, туда, где осторожно трепыхнулась плоть. Словно отмерли рецепторы, ухудшилось зрение, ушли запахи, а мозг перетёк в новое, непривычное место, забыв забрать с собой сознание. И вот сейчас это сознание в панике билось в пустой черепной коробке, лихорадочно пытаясь смириться с кончиной — Джон уверился, что умирает. Это было неправильно, непонятно, неконтролируемо — он хотел застонать, но вместо этого зарычал. В темноте поощрительно улыбнулась Мари.

Когда Джон вынырнул из сумасшествия эмоций, оказалось, что прошёл месяц. Большую часть этого времени он провёл с Мари. Иногда поднимался к маме, кормил, спрашивал как дела. Мелисса сетовала, что Джон слишком много времени проводит с товарищами по играм и утверждала, что она без него совсем заскучала. Но стоило Джону хоть на минуту оставить её одну, как она снова утыкалась в эмограф, откуда её уже было не дозваться. Джон не слишком пытался. Он спешил вернуться в ласковые объятия Мари, где было так приятно и увлекательно. Отзывчивое тело любовницы казалось малышу целым миром, непознанным и непредсказуемым, и Джон был готов, не жалея времени и сил, заниматься его картографией. Из этого приятного времяпрепровождения его однажды и выдернул сигнал пневмопочты. Джон достал из ящика плотный коричневый пакет, и сердце ёкнуло от дурного предчувствия. Внутри пакета лежал квадратный клочок бумаги, шириной едва ли больше двух дюймов. Острым злым почерком там было написано всего лишь одно слово: уволен.

Это был крах.

Джон совсем забыл, что нужно ходить на работу.

Он и сам не мог понять, как так случилось. Наверное, виновата во всём была Мари — она достала шпильку, когда Джон ещё не был готов, и, как следствие, он потерял голову. Но, возможно, часть вины лежала и на Мелиссе — она должна была заботиться о Малыше, поддерживать и наставлять его на верный путь. Ему ведь всего четыре месяца отроду, как эти две женщины могли всерьёз надеяться, что Джон будет их содержать?

Спустя полчаса бессмысленных сетований и обвинений, Джон принял единственное возможное в этой ситуации решение. Он оделся, взял идентификационную карточку и поехал в ближайший Банк Памяти.

Обслуживание в банке было на уровне. Джона встретила очаровательная девушка в накрахмаленной форме. К лацкану формы был приколота квадратная картонка с надписью «консультант-терапевт Натали». Усадив Малыша в огромное кожаное кресло, она предложила ему чашку чая, погладила по руке и начала расспрашивать. Как-то незаметно для себя Джон выболтал милой девице всю свою нехитрую биографию, от выхода из роддома до получения злополучного конверта. Он не хотел, чтобы Натали подумала, что он какой-то там неудачник и принялся объяснять ей, что попал в сложную ситуацию исключительно по причине неудачного стечения обстоятельств, но консультант прервала его:

— Мы согласны забрать у вас эти воспоминания, — с этими словами она протянула ему блокнот. На верхней странице были перечислены все самые приятные моменты из жизни Джона. Напротив каждого стояла сумма. Две или три из них были трёхзначными. Малыш прикинул: общего багажа накопленных эмоций хватало на год безбедной жизни — Джон решился. Немного красуясь перед девушкой, он размашисто написал «Ва-банк» и расписался. Восхищённая Натали звонко рассмеялась.

***

«Ма, я дома», — крикнул Джон и прислушался. К дому и к ощущениям. В доме было тихо — Мелисса не ответила. А внутри себя… Откуда-то из глубин подсознания выплыл мутно-розовый пузырь. Большой и неповоротливый, он должен был значить что-то важное, но Малыш никак не мог вспомнить что. Словно на месте пузыря должно было быть какое-то большое и тёплое чувство, которое привычно охватывало Джона всякий раз, когда он возвращался домой, а сегодня вдруг куда-то исчезло.

Малыш раздражённо отмахнулся и пошёл на кухню. Похоже, ма ждала его. На тарелке посреди стола лежали его любимые сэндвичи с рыбой. Джон налил себе кофе, откусил бутерброд и тут же выплюнул.

«Кофе с рыбой — это ведь дрянь, — подумал Малыш. — Как я мог раньше есть такую гадость?»

С ним творилось что-то странное. Он хорошо помнил, что раньше сэндвичи означали что-то большее, чем просто еда. Он любил их не за странный вкус, а за то чувство, которое они дарили. Но снова не мог вспомнить ни что это за чувство, ни почему именно сэндвичи.

Джон заглянул в комнату Мелиссы. На диване, уткнувшись в эмограф, сидела немолодая и не очень красивая женщина. Джон испугался. Он подошёл к маме, сел рядом и обнял.

— Джонни, милый, — сказала ма, — где ты был? Я тебе сэндвичи сделала. Там, на кухне.

От мамы пахло потом и чем-то ещё неопрятно-кислым. Джон обнял её и запустил руку в волосы. Странно, он раньше не замечал, что они пересушены феном, сухие и будто пыльные на ощупь. Малыш вдруг отчётливо понял, что его совсем ничего не связывает с этой чужой, совсем ненужной ему женщиной. Но как же так? Это ведь была его Мелисса, с которой они столько времени были счастливы вместе. Неужто костоправы из Банка Памяти на самом деле вырезали из памяти что-то нужное? Или воспоминания значили в человеческой жизни больше, чем казалось на первый взгляд? Джон достал из кармана куртки запись проданных воспоминаний и вставил в эмограф. Похоже, ему предстояло вспомнить что-то крайне важное. Или научиться заново.

## Проза. Фантастка. Богданов Борис. Что мы помним о молодых девушках?

Ресторан круизного лайнера «Нил Гейман» пустовал, только в углу лакомилась мороженым сборная Федерации по синхронным полётам. Блондинка, брюнетка и рыженькая. Алекс вспомнил видео: высокий прозрачный цилиндр, снизу бил сильный поток воздуха и в нём кувыркались девушки в трико. Парили, строили фигуры, танцевали… Сейчас они отрывались, забыв о диете и дисциплине. Бедные девчонки! Синхронистки, не подозревая о его мыслях, тихо смеялись.

— Внимание! — включилась трансляция. — Пассажирам срочно занять места! Гипершторм, до сброса модулей одна минута! Внимание! Это не учения!..

Алекс бросился вон.

От ресторана до модулей класса «люкс» — один шаг. Если богач оторвал зад от кресла, это надо ценить.

Сзади стучали каблуки. Алекс оглянулся. Мимо промчались спортсменки и скрылись в смежной каюте.

— Вместе полетим, — пробормотал Алекс, прыгая в кресло. Каюты всегда объединялись в пары.

В гипере метрика вывернута наизнанку, извращена. Шторм разобьёт дредноут, но не тронет шлюпку. Жаль, в ней нет места для генератора прокола.

Подлокотники выдвинули аварийные пульты, впереди развернулся экран. Его пульт ведущий, это хорошо.

Их выкинуло недалеко от планеты. Блестел океан, прикрытый сеточкой облаков. Кое-где лазурь разрывали пятна островов. Они медленно росли.

Практики пилотирования не хватило. До тверди оставался километр, когда модуль зарылся носом в воду. Алекса мотнуло, амортизаторы завизжали. Удар, второй! Модуль встал на бок и замер. Сели...

В иллюминаторе мерцало, по стенам бродили голубые тени. За стеклом медленно оседала взбитая падением муть. Показалось песчаное дно и острые обломки кораллов. Из дыры под камнем выглянуло бледное существо со стебельками глаз. Рачок… Приборы донесли: снаружи рай, почти как на Земле в тропиках.

Выбраться оказалось нетрудно. Снаружи пахло йодом и солью. Тихо плескалось море, красивое, как на рекламе. Под ногами, чуть выше волн, зиял открытый люк. Вход к синхронисткам был у самого дна.

В каюте стояла духота. Самая младшая, Альбина, плакала в углу. Как она хотела этого полёта, как мечтала впервые попасть на соревнования без мамы или тренера-воспитателя! Конечно, Зоя и Марина смотрели за ней, но ведь они подруги, их можно не считать. Какое ужасное происшествие! Неужели их не спасут? Альбина представила, как её найдут, некрасивую, синюю от удушья, и как мама закричит и упадёт в обморок, и она зарыдала в голос.

— Не вой, Альбинка! — прикрикнула на неё Зоя. — И так тошно.

— Не могу… — Альбина размазывала слёзы по лицу. — Тебе хорошо, Зойка, ты взрослая, у тебя парень есть, а я-а-а...

— Дурища… — Зоя села рядом и принялась гладить её по голове. — Ничего такого в парнях нет, чего о них жалеть!

— Тихо! — прошипела Марина. Девушки замерли.

Марина медленно крутила головой.

— Как привидение… — прошептала Альбина.

Зелёный свет из иллюминатора и огоньки аварийных ламп превратил одетую в белое трико блондинку Марину в бледную тень, чуть не утопленницу.

— Типун тебе на язык… — сказала Зоя.

— Да тихо вы!.. — махнула рукой Марина и чудом удержала равновесие.

Снаружи тихо скрипело, стучало, потом едва слышно забарабанило. Раздался шорох… Будто удав обвился вокруг модуля и сжимал кольца… Толстое тело, покрытое роговыми чешуйками, раздавит корпус модуля, и вода ворвётся внутрь, а за нею и зубастое чудище.

— Вот оно! — пискнула Альбина.

Снаружи на них смотрела пучеглазая морда.

— Ой, мамочка, — Зоя прижала к себе Альбину.

Существо открыло пасть и выпустило вереницу пузырей. В руках оно держало зеленоватый прямоугольник: «Не бойтесь! Здесь неглубоко. Открывайте люк и не бойтесь!»

— Глупые! — крикнула Марина. — Это человек!

— Как мы откроем дверь? — не поняла Альбина.

— Забирайтесь выше и ждите.

Марина уже возилась около люка, тот недовольно пищал. На табло мелькало: «Опасно! Разгерметизация». Затем дверь сдалась, и внутрь ударил поток воды.

— Выше! — крикнула Марина. — К потолку!

Вода поднималась. Она скрыла иллюминатор, и стало темно. Аварийные лампы тоже погасли, скоро только из иллюминатора и открытого люка лился неяркий свет.

Вода остановилась. Девушки плавали у потолка, только Зоя ещё касалась чего-то внизу кончиками пальцев.

— Зачем мы послушались? — сказала она. — У нас кончится воздух, мы задохнёмся.

— Или акула… или осьминог… — прошептала Альбина. — Я чувствую, внизу кто-то есть!

— Ой! — воскликнула Марина. Кто-то коснулся её ноги.

Вода забурлила. Рядом с Мариной вынырнул человек. Он шумно выдохнул и проговорил:

— Долго собираетесь здесь сидеть? Наверху солнце и тепло.

— Я боюсь, — пролепетала Альбина.

— Не надо, — сказал человек, — это просто. Ты первая!

Альбина глотнула воздуха и нырнула. Сильная рука ухватила её за талию и направила к бледному прямоугольнику люка. Секунда, и они были уже снаружи. Вверху били лучи солнца, и Альбина рванула туда, к воздуху и теплу. Снизу её подтолкнули, и она вырвалась на воздух! Рядом всплыл мужчина в круглых очках для плавания.

— Вперёд! — он дождался, пока девушка заберётся на плоский бок модуля, и ушёл под воду. Скоро девушки сидели рядком. Спускаться в каюту спасителя они отказались. Вдруг модуль завалится и их снова затопит?

— Лёха меня зовут, Алекс, — представился мужчина. — Здесь должна быть лодка.

Волны сомкнулись над его головой.

— Какой он… — задумчиво сказала Марина.

— Интересный? — спросила Зоя.

— Сильный, — Марина покачала головой. — Что делать будем?

Альбина с недоумением смотрела на подруг. О чём они? Да, сильный, но ведь он мужчина, ему положено быть таким?

— Не знаю, — сказала Зоя, — если сильный, то...

Лёха вынырнул, вцепился рукой в край открытого люка.

— Принимайте, девчонки! Вещички прибыли. Тяжёлое… Что вы туда напихали?

В другой руке он держал жёлтый рюкзак Марины.

Лодка — увесистое полено в оранжевом чехле — нашлась в каюте Алекса. Через минуту, загруженная аварийными комплектами, всем ценным, что удалось спасти из кают, она покачивалась на волне.

Алекс грёб к острову и рассматривал девушек. Рыженькая представилась Зоей. Она нервничала и злилась. Блондинка Марина, наоборот, была спокойна, словно на прогулке. Девочку, которой он помог первой, звали Альбина.

Они были похожи как сёстры. Стройные, подтянутые. Красивые. Они привыкли к вниманию и принимали его как должное. Сборная по синхронным полётам всегда окружена поклонниками. Альбина и Зоя сидели в мокрых костюмчиках, но Марина успела раздеться; штаны и куртка валялись под скамьёй, а она осталась в футболке и тугих шортах.

Кажется, ему повезло...

— Здесь такая жара, — сказала вдруг Зоя. — Мы зря ушли. Там было хотя бы прохладно!

Она глянула на Марину и быстро стянула куртку.

Шумел прибой. Ветер принёс запах зелени. Сверху теснились скалы, с них свисали чешуйчатые лианы. Волна била в камни, сотнями ручейков стекая назад. Сквозь зелёную воду просвечивало галечное дно. По правому борту тянулась выщербленная каменная стена, потом оборвалась. Они вплыли в бухточку.

Лодка коснулась песка. Алекс выскочил, потянул её прочь от воды. Девушки бросились ему помогать. Общими усилиями они оттащили лодку подальше. Голова у Алекса кружилась, хотелось лечь. Ох, и наплавался он сегодня!

— Всё, — сказал он, вытягиваясь на песке. — Будете моими Пятницами?

— Четвергами и Субботами, — туманно сказала Марина.

Сразу за пляжем начинался каменистый склон. На нём росли деревья, похожие на стелющиеся по земле папоротники и поросшие длинными иглами алоэ. Марина подхватила куртку и полезла вверх. Зоя и Альбина последовали за нею.

— Осторожнее там, путешественницы! — крикнул Алекс.

— Мы близко, — ответила Марина. — Не волнуй… ся, Лёха.

— Хорошо, — сказал им в спину Алекс и негромко добавил: — Робинзон. Робинзон и Пятницы.

Солнце опускалось в океан. От воды повеяло прохладой, ночью будет не жарко. От гребли ныло тело, но Алекс поднялся и двинулся к деревьям. Фотоэлектрический тент они растянут завтра, но тепла хотелось уже сейчас.

Когда девушки вернулись, между валунами горел костёр. Высохшие листья алоэ потрескивали, распространяя уютное тепло. Искры поднимались в темнеющее небо. Потом высыпали звёзды, крупные, яркие.

Спали, забравшись в тонкие, невесомые, но тёплые спальники. Девчонки летели втроём в двухместной каюте, Алекс в одноместном люксе, спальников оказалось, как и положено, три, поэтому он отказался от своего. Лёг так, ближе к огню.

Ночью он проснулся от холода. Костёр почти прогорел, только угли светились сквозь пепел. Алекс подкормил огонь сушняком и спустился к воде. Море чужого мира равнодушно шелестело у его ног.

Далёкий, необитаемый мир! Будь здесь человеческая колония, их бы обнаружили сразу. Маяк в модуле включается автоматически, при сбросе, и работает, пока не сядут аккумуляторы. Он передаёт SOS. На всех частотах, во всех диапазонах. Не услышать его невозможно — если есть кому...

Конечно, их станут искать и найдут. Так же быстро, как очень маленькую иголку в стоге сена размером с планетную систему! Их приключение надолго. Надо как-то подготовить спутниц, чтобы обошлось без истерик. Они хотя и спортсменки, но девушки… С другой стороны, они спортсменки, значит, дисциплинированы, умеют терпеть и слушать. «Прорвёмся!» — решил Алекс, сладко потянулся и… замер. Из-под чёрной воды на него смотрели два больших глаза! Оранжево-зелёные, с бездонным вертикальным зрачком. Лёха шагнул влево, потом вправо — взгляд следовал за ним, словно под водой сидела огромная любопытная кошка.

— Ой, кто это?

Альбина!

— Не знаю… — глухо сказал он. — Видишь, смотрит?

Девушка подошла ближе и теперь выглядывала у него из-за плеча; её дыхание щекотало шею.

Зрачки наблюдателя расширились, радужка почти исчезла. Теперь под водой светились, как два затмения, два зеленоватых кольца. Миг — и они пропали. Алекс скорее угадал, чем услышал, как плеснула вода.

— Вот так, — сказал он. — Какие тут зверюги бывают… Ты чего не спишь?

— А вы, Лёша, почему проснулись?

— Холодно было… — признался Алекс. — Вот я и встал. Иди спать, Альбина.

— А вы?

— Я тоже, — согласился Алекс. — Скоро.

Алекса разбудила музыка. Странная, незнакомая, но энергичная и заводная. Полежав немного с закрытыми глазами, он поймал себя на том, что вслед за ритмом двигает пальцами ног. Тут уж не заснёшь...

Музыку издавал плеер — розовая пирамидка с фигуркой пони на вершине. Он стоял на плоском камне, а рядом на белом песке, прикрыв глаза, танцевали синхронистки… В одинаковых купальниках — светло-салатовых полосках ткани на груди и на бёдрах. Рекламный контракт или единение душ? Какая разница...

Что это было: тренировка? Зарядка? Алекс внезапно ощутил себя причастным к тайному действу, стал свидетелем того, что не предназначалось для чужого взгляда! Одно — выступать перед публикой на соревнованиях, ловить на себе взгляды на тренировке или генеральном прогоне программы, другое — стараться для себя, получать чистую радость от движений, от силы собственного тела, от умения творить недоступное другим.

Девчонки были счастливы. Алекс засмотрелся на молодые гибкие тела, на лица — светлые, одухотворённые!

Первой его заметила Марина. Улыбнулась, помахала ладошкой и сказала:

— Хорош, девчонки! Героя разбудили… Пошли купаться! Лёха, ты не против водных процедур? Не боишься юных наяд?

Она засмеялась, за нею Зоя. Альбина хихикнула.

— Чего мне бояться? — нарочито удивился Алекс. — Что я, с девушками не купался?

— А если они без купальников? — заговорщицки проговорила Марина.

— И так тоже, — сказал Алекс.

— Ладно, — отрезала Зоя. — Маринка шутит. Правда, подружка?

Кажется, его уже делят, понял Лёха, раздеваясь. Это радовало и тревожило. Хорошо, он захаживал в спортзал и не отрастил брюха. Не хотелось увидеть их даже не презрительные, а просто снисходительные взгляды.

Минут двадцать они мило плескались на мелководье, потом Алекс решительно вылез из воды.

После купания обустраивали лагерь. Палило солнце. Рядом шумело море, волны разбивались о камни, и в воздух поднимались целые тучи брызг. Ветер подхватывал их и бросал в разгорячённые лица.

Зоя одеваться не стала:

— Пусть кожа дышит.

К полдню она обгорела: рыжим и белокожим вреден загар. К счастью, к этому времени палатка уже стояла. Зою уложили в тени и густо смазали кремом. Её знобило.

— На разведку схожу, — сказал Алекс. — Справитесь без меня?

— Я с тобой, — решила Марина. — Альбинка справится, она у нас будущий врач.

— Хорошо, — Алексей закинул на спину футляр с анализатором, подхватил острую лопатку и пошёл вверх по склону. — Догоняй!

Марина не заставила себя упрашивать. Через сотню шагов лагерь скрылся за деревьями. Под ногами шуршали сухие листья и рыжая ломкая хвоя. Воздух дрожал от пыли. За спиной, почти сливаясь с голубым небом, вставал синий океан.

Они вышли на плато.

Остров оказался невелик. Отсюда взгляд легко доставал до его дальнего края.

Типичный необитаемый островок. Равнина в кольце скал. Редкие рощицы: знакомые игольчатые алоэ и приземистые папоротники, между ними — россыпи похожих на кактусы лепёшек и шаров. В середине блестело озеро с тёмной, почти фиолетовой водой. Его берега покрывали жёлтые, рыжие, оранжевые пятна. Над ними вились белые дымки.

Ветер дунул в лицо, запахло тухлятиной.

— Что это? — Марина сморщила нос.

— Сероводород, — сказал Алекс. — Фумаролы. А остров — кальдера.

— Что?

— Жерло старого вулкана, — объяснил Алекс. — Скалы вокруг острова — это стенки кратера.

— Не очень-то он потух, — не поверила Маринка. — Вонь какая!

— Потух-потух, — сказал Алекс. — Это так, мелочи.

Над землёй пронёсся низкий гул. Озеро покрылось рябью, забурлило. В центре вырос пузырящийся купол, в небо с рёвом взметнулись струи пара и кипятка.

Пискнул коммуникатор. Алекс прижал сенсор.

— Не беспокойся, — ответил он на вопрос Альбины, — это просто гейзер.

Водяные струи упали, над озером встала радуга. Представление окончилось.

Они шагали между алоэ, перепрыгивали папоротники, обходя гейзер по кругу. Справа змеились скалы, за ними мелькал океан.

— Что ты ищешь? — спросила Марина.

— Еду, — ответил Алекс.

— А концентраты?

— Они скоро кончатся.

У большого кактуса Алекс остановился.

— Классический эхинопсис Бакеберга, — определил он.

Шар ствола разделяли бугристые рёбра. Красноватая кора масляно блестела.

— Классический кто? — не поняла Марина. — Чей?

— Есть такой кактус. Называется эхинопсис Бакеберга, в честь первооткрывателя, — сказал Алекс. — Только он раз в десять меньше и колючий.

— А-а-а… — протянула Марина. — Это то, что ты искал?

— Проверим, — Алексей вытащил анализатор.

Прибор прилип к кактусу и загудел. Алекс сел рядом с девушкой.

— Моя бабушка, — сказал он, — она очень любила цветы! Пальмы в кадках, горшки на подоконниках, на подставках, на полках. Цветы свисали с потолка, занимали любое свободное место! Был даже зимний сад. Мне он казался огромным, хотя это была просто большая комната. Кактусы бабушка тоже любила. Помню их названия: цереус, маммиллярия, опунция — бабушка казалась мне мудрой ведьмой, варившей колдовские зелья. Мне тоже так хотелось, и я захотел стать садистом.

— Кем?!

— Садистом. Ну, или растителем. Кто сажает, а потом растит.

— И стал?

— Я ботаник, — ответил Алекс. — Но давно занимаюсь другими вещами.

Анализатор смолк.

— Так, — сообщил Алекс, — от голода мы не умрём. И вообще...

Несколько ударов лопаткой, и кусок «эхинопсиса» отправился в сумку. Ещё одну пластинку мякоти Алекс разломил надвое, закинул половинку в рот и стал жевать. Вторую протянул Марине:

— Ешь, не пожалеешь!

Марина с опаской откусила… Яблоко и арбуз! Очень крепкое яблоко и очень спелый арбуз, и чуть-чуть приятной горечи, и капелька чёрной смородины. Алекс с улыбкой следил за девушкой.

— Вкусно, — согласилась Марина. — Хочу ещё!

— Там много сахара, — сказал Алекс. — Не боишься?

— Иногда можно.

— И немножко спирта.

— Немножко можно, — повторила Марина. — Будешь нас спаивать?

Она хихикнула. Алексу стало стыдно, будто он, в самом деле, решил их споить. Спортсменки, молодые девочки, наверняка даже пива не пробовали!

— Нет. Будем жарить. Спирт испарится...

Звучало неубедительно. Алекс умолк.

Папоротник содержал много масла, алоэ истекало вкусным соком. Алекс пошёл медленнее. Он поднимал полотнища листьев, ворошил вокруг кактусов песок.

— Что ты ищешь теперь? — спросила Марина.

— Не хватает кое-чего, — ответил Алекс. — Увидишь незнакомое дерево — говори мне.

— Зачем говорить? Чего не хватает? Они все незнакомые!

— Ты не забудь, — усмехнулся Алекс. — Потом поймёшь.

Солнце клонилось к закату, но жарило, как днём. Пыль пропитала всё вокруг и драла горло. Марина с листом алоэ в руках, к которому поминутно прикладывалась, тащилась за Алексом, и, кажется, уже жалела, что навязалась с ним. Струйки пота прочертили дорожки на её лбу, щеках, шее. Алекс выглядел не лучше. Упрямство гнало вперёд. От дерева к дереву, от камня к камню.

— Сок остался ещё? — спросил он.

— Пей, — Марина подала ему подвявший лист. — Жарко, Лёша… Пошли к берегу?

Алекс посмотрел на девушку и выругался.

— Вот я дурак! Всё вылетело из головы… Конечно же, море! Море и скалы.

— Что вылетело?!

— Всё вылетело, — Алекс церемонно подал Марине руку: — Прошу, мадемуазель!..

— Назад пойдём, да? — обрадовалась Марина.

— Ни к чему, — отмахнулся Алекс. — Не думаю, что нам придётся долго искать дорогу.

И точно. В скалах, опасных и неприступных со стороны, обнаружилась удобная расщелина, подходящая, чтобы не застрять, спускаясь к морю. Внизу был уютный пятачок среди камней. Неподалёку колыхалась вода. Дно естественного бассейна сияло отражённым солнечным светом. Лучи били снизу, значит, там имелся выход в море. Бассейн окружал скальный карниз. С изнанки он оброс мясистой лиловой бахромой.

— Купаться! — обрадовалась Марина.

Пока она раздевалась, Алекс внимательно рассматривал скалы вокруг.

— Ты скоро? — девушка блаженно висела в воде, держась рукой за край карниза.

Она чуть подвинулась, освобождая ему место. Алекс улыбнулся, скользнул в бассейн и прикрыл веки. Он был совсем рядом. Никогда ещё Марина не оставалась настолько близко и наедине с мужчиной, не считая тренеров и врачей. Это случится сейчас? Сердце забилось в груди. Марине показалось, что стук наполняет всё вокруг, отражается от камней и дна, и что Он обязан его услышать. Она покраснела. Почему он не замечает?

Алекс открыл глаза. Посмотрел сквозь Марину, снова улыбнулся и сказал:

— Я сейчас.

Он сделал глубокий вдох и ушёл под воду. Цепляясь руками за камни, Алексей спустился глубже и словно прилип животом ко дну. Секунду или две он висел там, глядя вперёд, затем перевернулся и выплыл наружу. Только что Марина видела кубики на его животе, видела, как пляшут пятна солнца на груди, и вдруг он исчез.

Она огляделась. Небо над головой беззаботно синело, но закуток в скалах показался тесным колодцем. Камни нависли над головой, грозя придавить. Бахрома под карнизом шевелилась, словно склизкие щупальца спрута. Тут обязательно живут спруты!

Под ногами заволновалась вода. Спрут сожрал Лёху и теперь охотился на неё! Марина всхлипнула и полезла наружу. Бассейн забурлил, из него показались зелёные чешуйчатые шланги. Спрут!

Пальцы скользили по камням. Марина дёрнулась и сорвалась, больно ударившись боком. Вода плеснула и скрыла её с головой. Марина забила руками и… вылетела на воздух! Совсем рядом она увидела лицо Алекса. Губы его шевелились.

— … ша, ты чего?! — услышала она.

Марину подхватило и вынесло наружу. Мгновение, и Алекс сидел рядом, нежно обнимал за плечи и шептал: — Ну, что случилось? Кто тебя напугал?

Рядом лежала кучка зелёных побегов. Она испугалась простых веток! Лианы, растущей на камнях… Какая же она дура!..

Марина уткнулась Лёхе в плечо и зарыдала. Это так приятно — плакать в твёрдое мужское плечо! Осознавать, как отпускает липкий страх, и понимать, что теперь всё будет хорошо...

В его руках Маринка успокоилась. Слёзы высохли, дыхание выровнялось и участилось. Кожа её пахла солью. Алекс ощутил, что кончики пальцев, которыми он касался её спины, онемели, в них родился горячий пульс, пробежал до плеч, отдался холодом в животе и жаром в груди. Надо что-то решать...

Марина решилась первой. Её неумелые губы ждали поцелуев. Алекс почему-то почувствовал себя неопытным мальчишкой, когда боишься не оправдать этих ожиданий… не суметь… сделать что-то не так… да просто не попасть, чёрт побери!..

Честно ли пользоваться её слабостью? Имеет ли он право? Или предательством будет, наоборот, отступить?

Отстранившись, Алекс заставил себя спросить:

— Ты точно этого хочешь?

Голос не слушался, язык просил продолжения...

— Да! — прошептала Марина.

— Я дурак, — глядя в её глаза, сказал Алекс. — Прости.

Голова вспомнила, как правильно, а тело никогда не забывало. Полетели прочь ненужные тряпки. Гнулся в мужских руках девичий стан, и стало где положено твёрдо, а где положено — мягко. И были атака и нежный напор, стеснение и препона, и боль, и кровь, и крик, и удивление в её глазах, и внезапная сладость...

Отдыхая, они лежали рядом, и вечернее солнце высушивало пот их тел. Подперев голову ладонью, Маришка задумчиво водила пальцем по его животу.

— Щекотно, — сказал Алекс. — Задаю глупый вопрос. Не обижайся, и просто скажи, если я лезу не туда, и я замолчу… Ты захотела именно так и именно здесь? Почему?

Марина села и потянулась.

— Знаешь, что такое школа спортшкола олимпийского резерва? — спросила она.

— Откуда?

— Мы пашем, — сказала Марина. — Тренировки, только тренировки! Ложишься спать — и выключаешься. На соревнованиях мы отдыхаем, понимаешь? Это для зрителей шоу, а мы видим душные залы для разминки, тесные раздевалки и воздушную трубу. Труба всегда одинаковая — мутные стены и ветер. Всё, Лёша! И я подумала… мы с Зойкой подумали… Не хочется в тесном туалете, второпях, с потным мальчишкой из соседней комнаты. Лучше здесь, где море и солнце, и ты, взрослый мужчина!

Вот так! Неужели он думал, что девчонка влюбилась? Хотя… разве ему было плохо? Руки помнили бархатную кожу, ложбину вдоль позвоночника, упругость груди… Каждый клочок её тела звал и манил.

— Не обижайся, Лёша, — Маришка села на него верхом, покачала бёдрами. — Наверное, ты не мой мужчина, но ты мой первый мужчина! Я не забуду.

— Безобразница, — пробормотал Алекс. — Будешь елозить, стану вторым и третьим.

— Я не против, Лёшечка. Ты очень хороший, — Марина наклонилась к нему и прошептала: — Будь и четвёртым, и пятым!.. Сегодня мой день. Всё, что хочешь...

Она замолчала. Солнечные пряди её волос щекотали ему живот и ноги, и целая планета соглашалась, что так правильно. Алекс молча смотрел, запоминал, впитывал открывшуюся картину. Самый сладкий ракурс, щекотка для самолюбия.

Вода в бассейне за её спиной заволновалась. Глаза! Большие глаза с вертикальным зрачком, каждый на длинном стебельке. Они смотрели равнодушно, только дышали зрачки. Алекс нащупал обломок камня. Наблюдатель не нападёт, Алекс был почти уверен в этом, но на случай ошибки — хоть что-то лучше, чем ничего.

Марина подняла голову:

— Тебе хорошо?

— Очень! — честно ответил Алекс.

Глаза без всплеска ушли в воду.

— Мне никогда не было так хорошо, как сейчас, — повторил он и перевернул девушку на спину. — Теперь моя очередь.

По утрам Алекс уходил на промысел. Кактусы, алоэ и папоротник росли вблизи, но лиловая бахрома встречалась только на южном побережье. Марина неизменно напрашивалась с ним.

Алекс не возражал, девушка оказалась удивительной затейницей. Беспокоила Зоя. Она понимала, зачем Марине эти походы, и ревновала! Конечно, он ничего ей не обещал, всё произошло внезапно и само собой, но случайная победа соперницы раздражала Зою безумно. Ситуация грозила взрывом. Будь девушки опытнее, они договорились бы, но откуда им взять опыта? А ведь ещё была Альбина...

Перевернув жаркое последний раз, Алекс вывернул плитку на минимум. Пускай томится. Пахло изумительно! Если забыть про крушение, то можно поверить, что сидишь у окна в деревенском доме, а на плите дозревают боровики в сметане.

— Кушать подано! — он принялся за еду. Зоя с Альбиной настороженно следили за ним, не решаясь попробовать. Неудивительно, ведь на тарелках исходила горячим паром тушёная в листьях папоротника и приправленная кашицей из побегов каменной лианы водяная бахрома.

Марина не сомневалась.

— Ух, вкуснотища!.. — подчистив тарелку, сказала она. — Навались, Зойка, а не хочешь, мне отдай. Силы ой как нужны!

— Ну, ты… — зыркнула на неё Зоя. — Ещё подруга называется!

— Девчонки, вы чего? — испугалась Альбина. — Что случилось-то?

— Вовремя торопиться нужно! — торжествующе заявила Марина. — Одна торопилась-торопилась, а теперь зелёная сидит!

Несмотря на тепло, Зоя куталась в курточку с длинными рукавами. Ожоги оставили на её коже язвочки, которые Альбина обильно мазала зелёнкой. Зое очень хотелось нравиться, но зелёнка светилась сквозь тонкую ткань, и это злило. Ехидная Маринка не забывала мотать подруге нервы.

— Доиграешься, Мариночка, — процедила Зоя.

— Не переживай, Зоечка, — елейно сказала Марина. — Всё пройдёт, ты сможешь прыгать и порхать, как кузнечик.

— Ах, ты!.. — Зоя вскочила. Нетронутая тарелка полетела на песок.

— Ну, я! — Марина поднялась ей навстречу. — И что?!

— Хватит! — Алекс шагнул между ними. Хотелось рассказать, что они обе красивые, что напоминают больших и сильных кошек, но он сдержался. Неизвестно, как Марина, но Зоя сразу заподозрит в его словах намёк на пятна леопарда. Будет скандал, будут слёзы, а им нужен мир. — Я сегодня хочу навестить наш модуль. Кто-то должен страховать сверху. Там неглубоко, но море есть море.

— Я готова, — тотчас сказала Марина.

— Почему опять ты?! — возмутилась Зоя.

Ссора готова была вспыхнуть с новой силой. Воздух, казалось, напитался электричеством. Миг — и грянет гром, ударят молнии!

— Опять оно! — вскрикнула Альбина, глядя на море.

— Все назад! — приказал Алекс.

У дна свило кольца странное существо, похожее на огромную многоножку или невероятно вытянутую каракатицу. Сотни члеников цеплялись за гальку острыми коготками, вдоль сплюснутого тела бежали быстрые волны. Ближний конец раздваивался, образуя пару щупалец. Они загибались вверх и поднимали над водой по жёлтому кошачьему глаза.

— Спокойно, — тихо сказал Алекс, — оно не опасно. У него и рта-то нет!

— Ага, — прошептала из-за спины Зоя, — сейчас как ударит жалом? Может, не надо никуда плыть?

Тварь мигнула, глаза затянулись плёнкой. Щупальца сложились вместе, и существо, извиваясь, поплыло вдоль берега, как водяная змея.

— Я одна не останусь! — решительно сказала Альбина. — А если с вами что-то случится? Что я делать буду?

Алекс хотел объяснить, что если Альбина поплывёт и если что-то случится, то случится и с нею, и что куда безопаснее ждать на берегу, но передумал. И так, и так плохо.

— Значит, вместе, — ответил он.

Им ничего не грозит. Хищников тут нет, рачки, которых он видел в иллюминатор модуля, не ядовиты.

Отчалили не сразу. Марина и Зоя отказались сидеть рядом. Ещё Марина не хотела уходить с кормы, где её видел Алекс, а Зоя не желала сидеть на носу, где Алекс её не видел. Пришлось потребовать от Марины клятвы, что на обратном пути она уступит место Зое.

Солнце только миновало зенит, мелкая волна покачивала лодку. Близкое дно усеивали обломки кораллов и ослепительно белый песок. Было пусто сверху, снизу и вокруг, только четверо людей в лодке делали планету обитаемой. Только плеск вёсел, скрип уключин, дыхание.

— Здесь нет ни птиц, ни рыб, — задумчиво сказала Зоя.

— И мух, — съязвила Марина.

— Зоя права, — быстро сказал Алекс. — Из животных здесь точно есть только полипы. Ещё какие-нибудь рачки, быть может...

— А эти… двуглазы? — удивилась Альбина.

— Двуглазы… — Алекс бросил вёсла. — Хорошо назвала. С ними сложнее.

— Ты что-то знаешь? Рассказывай! — потребовала Марина.

— Потом, — Алекс перегнулся через борт. Море всё-таки опрокинуло модуль, и тот лежал на дне.

Якорь полетел за борт.

— Зачем тебе туда? — снова спросила Марина.

— Забыл кое-что, — ответил Алекс и задышал глубоко и медленно.

Вода скрадывала расстояние, и он потратил времени больше, чем рассчитывал. Над самым дном Алекс завис и несколько секунд выбирал люк. Кончался воздух в лёгких, и нельзя было перепутать.

Пульс грохотал в висках, ныла грудь. Алекс отбросил якорный фал и скользнул в темноту. Всё верно, это его каюта, только сплюснутая и перекошенная, словно модуль топтали великаны… Среди песка и каменного крошева, присыпавшего пол, он нащупал тайную панель. Пальцы коснулись замка. Долгие секунды ничего не происходило, Алекс испугался, что замок испорчен, и тут механизм сработал. Панель приподнялась и ушла в сторону. Вовремя! Схватив мягкий мешочек, Алекс рванул наружу...

Девушки были встревожены.

— Ждите… Ничего не бойтесь, у меня мембрана, — отдышавшись, сказал Алекс.

Дыхательная мембрана проросла в бронхи, и вода превратилась в густой воздух. Алекс не спеша опустился к модулю. Кто-то побил его, изуродовал. Правда, скаут, который вмонтировали в него перед стартом техники Агентства, — крепкая штука, под стать замку.

Из каюты он вызвал управляющую систему скаута. Теперь их не разделяли расстояние и толща солёной воды, съедавшей микроволны. Вот только...

Скаут оказался безнадёжно испорчен. Предусмотри разработчики интерфейса человек-скаут боль, Алекс умер бы от шока. Движок, трансмиссия, манипуляторы, — всё разбито! «Ремонт в полевых условиях невозможен. Ремонт на базе нецелесообразен», — мигал перед глазами красный транспарант. Переломанные руки и ноги, раскрошенный позвоночник и взбитые миксером внутренности, если продолжать аналогию с человеком. Только органы чувств ещё как-то работали, собирали информацию, а мозг анализировал, предлагал варианты действий. Бессмысленные варианты, но разум, даже искусственный, не умеет не думать.

Вот вам и хвалёная техника Агентства! Алекс разорвал коннект. Досадно… Следовало расконсервировать скаут сразу после аварии, но светить себя раньше времени? Вспугнуть потенциальных организаторов крушения? А вдруг оно просто крушение?

Обойдёмся плёночным скафандром, регистратором и ручным разрядником. Это больше, чем ничего.

Бамм! Раз, другой, потом удары посыпались один за другим. Алекс приник к неровной дыре иллюминатора: модуль обступили исполинские крабы! Цепляясь за дно суставчатыми, усеянными иглами ногами, передними они долбили модуль. К рокоту и звону добавился противный скрип: корпус медленно плющился, уступал. Сумасшедшие танцоры… Они вернулись доделать начатое...

Чудом не ободравшись о лапу ближнего монстра, Алекс выбрался наружу и затаился среди кораллов. Крабы ускорились. Тук! Тук! Тук-тук-тук! Модуль кракнул и сложился в плоский блин. Крабы замерли. Алекс огляделся.

Несколько «двуглазов» кружили вокруг останков. Проплывавший мимо «двуглаз» опознал Алекса среди известковых лепестков, сделал около него круг и проследовал дальше. Не страшен им голый человек, даже с трубкой разрядника на сгибе локтя. А вот тот же человек, но внутри композитной коробки — уже опасен. Умники...

Оттолкнувшись от песка, Алекс поплыл наверх, к лодке. Девочки, наверное, в панике. Надо успокоить...

В зеркале озера отражались разноцветные огни. Лунами планета не обзавелась, но мириады звёзд заливали ночь светом. Дневной зной схлынул, стало хорошо, как июньским вечером в средней полосе России, только без комаров.

Алекс усмехнулся. Можно гордиться. Он сам, без психологов Агентства, без гипномашин и фармакологии, заставил себя думать и поступать как обычный человек. Как мелкий воротила, прожигающий честно заработанные деньги. Тёплый океан, уютный остров — и сексапильные девицы, готовые любить! И вера, что их обязательно найдут...

Он надел маску. Щёки и шею закололо: скафандр заращивал открытые участки. Алекс тронул ногой воду и ничего не почувствовал. Что такое сорок градусов для материала, способного выдержать горнило доменной печи?

Алекс шагнул вперёд и поплыл. Дно ушло вниз, стало тёмным колодцем. Окуляры маски сменили диапазон, тьму сменила призрачная зелень. Он устремился в глубину, где в стене колодца заметил пещеру.

Альбину знобило. Не от холода, хотя ночами бывало прохладно. Не от температуры, если не врал градусник. Она следила за ссорой.

Марина и Зоя ругались.

Альбина пыталась сначала мирить их, но теперь просто молчала. Зоя и Марина, неделю назад лучшие подруги, растрёпанные и некрасивые, стояли друг против друга и кидались ужасными словами. Скандал пылал и не собирался остывать. Разве парень, любой, стоит такого? Да и что случилось? Ну, ушёл по делам, ну, Маринка была занята, а Зойка ей не сказала. Наплевать и забыть. А тут… Ещё минута, ещё слово — и подерутся!..

Вот она, любовь. От неё только проблемы. Влюбляться глупо. Когда их спасут, она никогда не станет влюбляться!

Альбина выбралась из палатки. Здесь было тише, но голоса, хотя и приглушённые стенами и крышей, остались. «Ты дура!» — «Сама ты дура!».

Склон с готовностью упал под ноги. Альбина с любопытством огляделась: раньше она не доходила до вершины. Ветер принёс тухловатый запах. Не так и противно, как говорила Маринка.

Огибая груды камней, купы кактусов и алоэ, Альбина пошла к гейзеру.

Сейчас безопасно, извержение только утром. Будет досадно, если завтра прилетят спасатели, а она не увидит его вблизи. Завтра она попросит и Лёша покажет ей извержение, а сейчас можно просто побыть рядом.

Запах уже не мешал. Альбина выбрала удобный камень и села у воды. В ней дробились и плясали звёзды. Ветер притащил облака. Озеро почернело, и снизу, разгораясь с каждой секундой, полился свет.

Вода забурлила, как чайник. Свет заполнил котловину, озеро стало похоже на прожектор. Альбина отбежала в сторону. Кажется, гейзер просыпался.

Наружу хлынул кипяток, и в нём сияла человеческая фигура! Выбросив её на берег, гейзер успокоился. Альбина зажмурилась. Сквозь веки она видела, как человек шевелит руками и ногами, старается убраться прочь от воды. Потом он поднёс руки к голове, и Альбина услышала знакомый голос:

— Кто… здесь? Помоги...

…Пещера и свет вдали. Огромный зал, выплавленный в базальте. Решётчатые фермы, дуги и спирали, арки и пандусы, машины и механизмы. В центре зала — шар с сотнями рук, в каждой — инструмент. Гибкий щуп, веер тонких пальцев, плоские щипцы, похожее на гроздь скопление глаз, что-то иное, не имеющее название.

…Рядом двуглазы, два или три. Моллюск — большой наутилус в спиральной раковине. Между его рук — тускло-багровое пятно. Оно белеет. Это атака! Скафандр светится: плёнка поглощает тепло и отдаёт энергию в видимом диапазоне. Пора уходить, он узнал что хотел. Наутилусов всё больше, воду режут трассы пузырей. Горячо!.. Кипение, пар, свист в ушах. Темнота.

Алекс открыл глаза.

Трепетала от ветра крыша палатки, висела пыль в полосе света из окна. Он лежал, укрытый спальником, а рядом сидела и спала Альбина. Чёрные локоны падали на лоб, губы шевелились. Что ей снится? С кем она говорит?

Потянулись минуты. Спать не хотелось, и он лежал, глядя на девушку. Потом захотелось в туалет. Алекс завозился, но не сумел встать! Навалились слабость и дурнота, задрожали руки. Что делать? Он не выдержит долго!..

Альбина проснулась, посмотрела на Алекса — и всё поняла.

— Подожди, Лёша, сейчас!

— Я… — начал Алекс, но она уже стянула с него спальник. Между ног ткнулось холодное — Альбина подставила сосуд.

Алекс осознал, что краснеет. Нельзя делать это при ней!

— Не смотрю!.. — девушка отвернулась.

— Давно я так? — спросил Алекс, когда Альбина снова укрыла его.

— Неделю.

— И всё это время ты...

— Да, — сказала Альбина. — Кормила, убирала… А что такого?

— Да… — пробормотал Алекс. — Действительно, что такого?

— Я делала то, что немножко умею, — она пожала плечами. — Это легко, труднее было тебя дотащить!

— А подруги?

— Они ругаются, — сморщила носик девушка. — Всё время: кто виноват, что ты ушёл, и кто должен был тебя задержать… Зойка кивает на Марину, Марина на Зойку.

Альбина отдёрнула полог. У берега, глядя в разные стороны, сидели Зоя и Марина. Ветер доносил голоса, но не слова. В полосе прибоя застыл двуглаз. Девушки его не замечали.

— Ты не думай, — сказала Альбина, — они помогают! Марина таскает еду, Зойка готовит, а я — всего лишь лечу.

Марина вдруг вскочила на ноги. Нависнув над Зоей, она закричала: — А ты!.. — и выругалась, грязно и зло.

Альбина зажала уши ладонями.

— Мне страшно, — призналась она. — Ведь они поубивают друг дружку! Что делать, Алёша?..

— Дай мне нож, — сказал Алекс.

— Зачем? — испугалась Альбина.

— Не то, что ты подумала, — ответил Алекс. — Я и встать-то сам не могу. Есть у тебя нож?

— Скальпель подойдёт?

— Даже лучше, — сказал Алекс.

Тонкое лезвие блестело на солнце. На кончике скальпеля сияла капля, и пахло спиртом: умница Альбина держала инструмент в чистоте.

— Скоро всё кончится, — сказал Алекс, сжимая и разжимая левый кулак, пока рука не стала ныть. Тогда он вытянул руку вдоль тела, ладонью вверх. — Не бойся, всё будет хорошо. Ясно?

Альбина кивнула. Она не понимала, но без неё ему не обойтись.

— Бей! — он показал на середину ладони.

— Я не...

— Бей!

Альбина послушалась. Скальпель пробил мышцы. Миг острой боли сменился холодом. Гипермаяк в пясти ожил. Сейчас он запасал энергию для импульса.

Корабли Агентства, барражирующие в гипере, ждут сигнала.

«Ваше сообщение», — возник в голове голос.

— Озеро, — прошептал Алекс. — Фризёр...

Маяк сработал, взвыли ошпаренные нервы. «Киборг снулый», — подумал Алекс и потерял сознание.

— Почему, — спросил Алекс, — дыхательные мембраны не входят в аварийный набор? Это ошибка, шеф!

— Здесь хорошо, — сказал шеф, — и ты расслабился.

— А всё-таки, господин генерал?

— Дыхательная мембрана, — ответил генерал, — это спецсредство. Непривычный человек не сможет её проглотить. Это больно… Ты сразу научился?

— Нет, но...

— Без но! — заявил шеф. — С глубины пять — десять метров человек может всплыть сам. Мембрана только отнимет силы.

— А если глубже?

— Ты расслабился, — генерал покачал головой. — На глубине высокое давление, надо закачать в лёгкие буферную смесь, это оборудование, объём, вес. Здесь слишком хорошо, ты расслабился, Алексей!

— Да, — сказал Алекс, — натуральный отпуск.

Он лежал в гравиколяске, весь в проводах и трубках. Альбина старалась, но ведь она не врач! Райский остров оказался не столь безобидным, и в кровь что-то попало. Ничего, в Агентстве хорошие медики.

Генерал присел рядом на раскладном стульчике. В гавайке и шортах он выглядел весьма довольным жизнью.

Над гейзером завис фризёр. Вода замёрзла, всё вокруг покрывал лёд. Два автомата в стороне резали землю; к небу поднимались клубы дыма и пара.

— Почему ты решил, что это именно те, кого мы ищем? — спросил генерал. — Люди пропадают по разным причинам.

— Они наблюдали, — ответил Алекс. — Всегда, когда мы… — он замялся, — когда кто-то...

— Когда был всплеск эмоций? — предположил шеф.

— Именно! — обрадовался Алекс. — Яркие эмоции… по любому поводу, и они сразу тут как тут. Они провоцировали нас!

— Как?

— Это очевидно, — ответил Алекс. — Райское место, ни хищников, ни насекомых. Доступная и вкусная пища. Алкоголь для расслабления. Достаточно? Они устроили нам безделье и раскованность, а потом подглядывали. Ненавижу вуайеристов! И потом...

— Да?

— Почему Зоя и Марина вдруг загорелись страстью? — спросил Алекс. — Я так им понравился? Не верю, господин генерал, ведь я гораздо их старше. Явно постороннее воздействие.

— Что мы помним о молодых девушках?.. — пробормотал шеф.

— Что?

— Так, ерунда. Ты прав.

Автоматы закончили работу. Фризёр окутался молниями, запахло озоном. Вырезанный в земле круг дрогнул и полез наружу. С краёв посыпался песок, показалась тёмная вулканическая порода, а за нею — лёд. Фризёр гудел, и цилиндр мягко качался над дырой. В матовой глубине угадывались расплывчатые тени.

— Кажется, большинство здесь, — сказал генерал.

— А остальные?

— Ловят, — отмахнулся шеф.

— Что дальше? — поинтересовался Алекс.

— Разморозим и в трибунал, — сказал шеф. — Вторжение в наш сектор пространства, похищение людей. Эксперименты над разумными… Мало не покажется.

— Так это наш сектор… — Алекс достал чип памяти. — Вот, посмотрите.

Генерал вынул ридер:

— Так, заявляем права… Открытие планеты класса А… собственники… доли...

— Всё по закону, — сказал Алекс.

— Наглеешь, Алексей! При всех безобразиях твоих вуайеристов, они здесь не первый год! Вон, какую базу отгрохали!

— Неужели не отожмём? — удивился Алекс. — Ведь это наш сектор...

— Посмотрим, — задумчиво сказал генерал. — Жучара ты, Алексей. Собирайся, пора стартовать. Или хочешь присутствовать при вскрытии? По праву потерпевшего?

— Обойдусь, — сказал Алекс. — Что мы помним о молодых девушках, говорите?

Генерал молча поднялся и пошёл к берегу.

Алекс пустил гравиколяску за ним. Там, за полосой прибоя, стоял, дробя опорами риф, крейсер Агентства. Девчонки, наверное, уже на борту.

## Поэзия

Хорошавин Андрей

Путник

Промокшим пухом падал снег,

Неся унынье и тревоги,

И на скамейку у дороги

Присел усталый человек.

Его потухшие глаза

Молчат. Безвольно руки свисли,

А на ресницах тусклой искрой

Дрожит отчаянья слеза.

Он долго шел. Из года в год

Дорогу-жизнь стопами мерил,

Силён и молод был и верил,

Что всё свершится. Все придет.

Лишь только стоит путь пройти,

Но годы шли. Кончались силы,

Все чаще свежие могилы

Встречались на его пути.

Все реже слышал рядом он

Шаги идущих. Смолкли речи,

Лишь одиночество навстречу

Неслось как колокольный звон.

Холодной мраморной плитой

Оно на плечи навалилось.

Спускалась ночь. Метель кружилась,

И сел он на скамейке той.

Уже во тьме коса блеснула,

Всё ближе, ближе бледный конь,

Слеза с ресницы соскользнула,

Упав в холодную ладонь.

А там, забытое давно,

Надежды семечко лежало,

Слеза соленая упала,

И возродилося оно.

И в свете сотен тысяч молний

Оно проклюнулось ростком,

И свежим розовым цветком

Вдруг распустилось на ладони.

И пусть теперь метель метет,

И как бы вьюга ни кружилась,

Я верю, что бы ни случилось,

Он снова встанет и ПОЙДЁТ!!!

Карпина Елена

Сороколетие

в слове «сорок» слышу — «СРОК»,

Немалый срок под небесами.

Отмерен совести весами:

Мечтал? Желал? Добился? Смог?

Еще в нем слышится ПОРОГ:

Незримый вход в иную мудрость.

Ведь завтра — снова будет утро

И новый день. И новый слог.

Есть в этом слове корень РОК,

СО-РОК, содружество с судьбою.

Не повод плакать над собою,

Но — жизнь усвоить, как урок.

Мне тесен прошлых лет мирок.

Я разрываю оболочку!

… Одетый в новую СОРОЧКУ,

Я — сын Вселенной.

Здравствуй, Бог!

Ефим Мороз

Чёрное и белое

Раскрасить жизнь мою пытается

Судьба рукою неумелою.

Но краски две, и получается

Опять лишь черное и белое…

***********************

В белое хрупкое снежное

Крошево

Падает

Красное яблоко спелое,

А настоящее капает

В прошлое,

Звонкими каплями —

Черное в белое…

Свежей волною морозного

Воздуха,

Выметет

Запахи осени прелые.

Неудержимое время,

Без роздыха,

Мчится куда-то,

Как угорелое…

И закружились в пространстве

Отмеренном

Белые мухи

Толпою безмолвною.

Я же, минутами насквозь

Прострелянный,

Вниз осыпаюсь,

Как белое в черное…

## Проза. Фэнтези. Яшкин Алексей. Её глаза

Вжаться в землю.

Осень заканчивалась, дожди случались все чаще. Лукас Шрайбер чувствовал, что уже промокла шинель, гимнастёрка под ней, штаны. Но подниматься было слишком опасно. Он прижимался к стенке воронки, оставленной разрывом артиллерийского снаряда, и пытался унять мелкую дрожь. Шрайбер впервые оказался на ничейной земле, так близко к врагу.

Справа от него в такой же позе лежал Вилли, друг детства, мобилизованный одновременно с Лукасом. Тяжелая стальная каска, Stahlhelm, совсем недавно поступившая в армию, сбилась набок и смотрелась на нем нелепо. Хотя их старшие товарищи, пробывшие на фронте месяцы, а то и годы, высоко оценивали новинку. Говорили, что если поймать таким шлемом винтовочную пулю, то не убьет, просто дураком оставит.

Встретившись взглядом, Вилли подмигнул. Шрайбер дёрнул головой, кивая, и снова уставился перед собой. Нужно было ждать команды фельдфебеля Мауса. Собраться, быть готовым вскочить и помчаться вперед.

Лукас чувствовал, как влага добралась до исподнего. Солнце давно скрылось за горизонтом и с каждой минутой становилось все холоднее. Но солдаты искренне радовались темноте — так в них было сложнее попасть. А им предстояло выбежать на ничейную землю, которую простреливали чёртовы фергюсы.

Он настолько погрузился в размышления, что оказался совершенно не готов к громоподобному реву унтер-офицера.

— Треска!

За четыре года войны противники достаточно хорошо узнали языки друг друга. И никто не собирался во весь голос предупреждать о нападении.

Лукас вскочил, поскользнулся на глиняной стенке, упал, чуть не упустив из рук винтовку Kr-99 с примкнутым штыком. Выбравшись почти на четвереньках, Шрайбер замер, пытаясь разобраться в происходящем.

— Бей! — уже не скрываясь, прокричал фельдфебель Маус.

Фергюсов было не больше шести, вдвое меньше, чем их. Прозвучало несколько выстрелов, однополчане быстро добрались до противников, начался ближний бой. Лукас даже не мог понять, что происходит вокруг, только мельтешение фигур и короткие вскрики.

— Давай! Подходи, каждый получит!

В самой центре схватки бесновался их фельдфебель. Высокий широкоплечий ветеран Гюнтер Маус орудовал окопной дубинкой, усеянной гвоздями. Лукас бросился вперед, внутренне сомневаясь, что сможет отличить серую форму своих от оливковой фергюсов.

Неожиданно прямо перед Шрайбером возник мужчина в плоской каске с широкими полями. В руках он держал широкий разделочный нож. Лукас запоздало понял, что перед ним враг. Заученным движением Шрайбер сделал выпад винтовкой, снизу вверх, метя противнику в солнечное сплетение. Но тот успел сбить удар в сторону. А мгновение спустя завалился вперед. Лукас увидел ошалевшего Вилли, выдергивающего штык из спины фергюса.

Все-таки врагов было слишком мало и они не ожидали нападения. Вся стычка заняла меньше трех минут.

— Не мешкаем! — в полный голос командовал фельфебель. — Шульц, дай мне топор и шомпол. Быстрее! Остальные — хватаем наших, тех, что еще целые, и тащим назад. Скорее!

Четыре часа назад закончилась неудачная атака. Георги, как называли однополчан Лукаса противники, предприняли очередную попытку прорвать оборону фергюсов. Как выяснилось, у тех еще остались пулеметные патроны. Совсем немного, сотни две — две с половиной. Меньше, чем на полминуты стрельбы. Но и этого хватило, чтобы опрокинуть наступление.

Они сбежали к своим позициям, бросив убитых на ничейной земле. А теперь вернулись, как раз чтобы помешать врагам осуществить задуманное. И, судя по словам фельдфебеля, проделать с ними ровно то же.

В темноте было плохо видно, что делал Маус. Но Лукас знал, что происходило. Фельдфебель переворачивал мертвых фергюсов на спину, отводил их правые руки в сторону и бил топором, отсекая кисти. Потом наклонялся и двумя уколами шомпола ослеплял убитых.

— Шрайбер, чего встал?! — закончив, выкрикнул Маус. — Бери нашего и назад!

После окрика командира Лукас бросился вперед, ухватил лежащего лицом вверх солдата в старом, начала войны, кителе. Быстро убедился, что враги не успели тронуть убитого, и волоком потащил назад. Тело уже одеревенело, взвалить его на спину не представлялось возможным.

Низко наклонившись, Шрайбер рывками пробирался назад, к ставшей родным домом траншее. Одной рукой он сжимал винтовку, второй — ворот однополчанина. Сзади, с позиций противника, послышались редкие ружейные выстрелы. Обе стороны имели проблемы с подвозом боеприпасов и провианта. Никто не собирался стрелять больше, чем было нужно, чтобы напугать противника.

Лукас перевалился через бруствер, где его ношу подхватили однополчане. Шрайбер с трудом разжал онемевшие пальцы, утер лицо, только размазывая грязь и пот. Как оказалось, он дополз одним из последних. Сверху в окоп съехал фельдфебель Маус, огромный, как бурый медведь.

Тяжело дыша, Гюнтер Маус отчитался перед гауптманном Цинглером, последним живым офицером на их участке фронта, принявшим командование остатками полка.

— Господин гауптманн, задание выполнено. Потерь нет. Убито пять солдат противника. Вторыми они тоже не станут. Мы вернули девятерых наших. Больше не получилось — фергюсы успели поработать, остальные для строя не годны.

— Хорошо, — сипло ответил гауптманн. Последние две недели он много кашлял, даже в холод был мокрым от пота и все больше проводил времени лёжа. Поговаривали, что всему виной была пневмония. — Убитых передайте цвайнлибе-артц. Они должны вернуться к утру.

Лукас вернулся в свой угол, к расстеленной плащ-палатке и объемистому ранцу с крышкой из потёртой телячьей кожи. Минуту спустя рядом с ним опустился Вильгельм. Он с пятой или шестой попытки расстегнул подбородочный ремень каски, аккуратно положил ее рядом с собой и только потом заговорил.

— Ты знаешь, Лукас, а я человека убил, — странным голосом произнес друг.

— Я видел, Вилли, — протянув руку и стиснув плечо товарища, ответил Шрайбер. — Видел. Ты все сделал правильно, не сомневайся.

Им обоим было по восемнадцать лет. Они вступили в пехоту, едва достигнув призывного возраста. До последнего времени тянущаяся четвертый год война имела для них совсем другое значение — голод, выматывающие рабочие смены на фабриках, полупустые улицы и постоянный, въевшийся в кровь страх. Но никак не смерть.

Вильгельм стал первым из них двоих, кто отнял человеческую жизнь.

— Вилли, не бойся, он не сможет тебе отомстить. Все хорошо.

Мимо них прошло двое солдат, осторожно несущих мертвеца к стоянке Вторых. Команда цвайнлибе-артц уже готовилась к процедуре. Лукас отвернулся. Он не хотел видеть, как это происходит. Проследив его взгляд, Вилли начал суетливо рыться в своем рюкзаке.

— Вот она, — тихо сказал Вилли, достав измятую книжонку.

"Новые Герои". Агитационная брошюра, которую получал каждый новобранец, призванный за последние полтора года. Единожды прочитав, Лукас уже не мог брать в руки эту книжку. Вилли же находил успокоение в отточенных, крайне убедительных формулировках государственных пропагандистов.

"Когда Родина в опасности, каждый солдат должен стать героем". Безобидная фраза, за которой скрывалась правда, страшная и беспощадная. Страна была под угрозой и кайзер, сам кайзер, отдал приказ о нарушении древнего запрета.

Это знание пришло из раннего Средневековья. Тогда, более восьмисот лет назад, вера в Отца Всего допускала поступки, которые потомки не называли иначе, как чудовищными. В те времена герои защищали свою страну даже после смерти. Души величайших бойцов, бесстрашных рыцарей, спускались из небесных чертогов после молитвы истинно верующих священников. И их тела снова шли в бой.

Происходящее сейчас могло показаться кощунством по отношению к вере. В других обстоятельствах. Но полтора года назад, когда фергюсы и их союзники перешли в наступление, углубились на территорию Фатерлянда на добрых семьдесят километров, выбора не было. На фронт отправились команды цвайнлибе-артц, священников церкви Отца Всего. Они доказали, что на этой войне каждый солдат был героем.

…Мимо их закутка торопливо прошли последние оставшиеся в живых полковые капелланы, четыре человека, молитвы которых возвращали к жизни убитых солдат. Они направлялись в ту часть траншейной сети, которую заняли Вторые.

Вторые не разговаривали, не пили, не ели и, казалось, даже не дышали. Они подолгу замирали, стоя или сидя в различных, порой противоестественных позах. Постоянно держали при себе оружие, чаще всего — винтовки с примкнутыми штыками. Патроны на фронте были дефицитом, однако оружия было с избытком.

Некоторое время Вторые были оружием победы, вызывающим панику среди солдат противника. Ситуация на фронте изменилась, противник был отброшен. Ненадолго, ровно до того дня, когда навстречу мертвым георгам не пошли мертвые фергюсы.

Единожды убитые, Вторые уже не могли стать людьми. Но при этом оставались солдатами. Они никак не реагировали на человеческую речь, но прекрасно выполняли команды. Особенно — приказ о нападении. Вторых было много. На пятерых живых приходилось трое мертвых.

И если последнее пополнение, включавшее Лукаса и Вильгельма, прибыло больше трех недель назад, то ряды Вторых пополнялись постоянно.

— Они начинают, — шепотом сказал Вилли.

Резкими, дергаными шагами Вторые плотно обступали команду цвайнлибе-артц, закрывая их от окружающих. Они всегда старались держаться рядом в моменты воскрешения. Словно мотыльки, которых притягивал огонь. Лукас боялся даже представить, что чувствовали капелланы, со всех сторон окруженные безмолвными существами, уже переставшими быть людьми.

Откровенно говоря, Лукас боялся смотреть на Вторых вблизи. Раны, когда-то убившие их, оставались все там же. И добавлялись новые — Вторые всегда составляли первую волну атакующих. Каждый раз, оказавшись вблизи, Лукас поневоле представлял себя на их месте.

— Лукас, не смотри. Плохо это. Ложись лучше спать.

Шрайбер охотно подчинился. Оглядевшись, он понял, что из всех участвовавших в вылазке только они с Вилли ещё не спали. Быстро разувшись, скинув шинель, Лукас завернулся в плащ-палатку и постарался заснуть.

К исходу той ночи Лукас впервые увидел её.

Шрайбер слышал, что опытные солдаты могли спать когда угодно и где угодно. Однако понимание того, что совсем недалеко, только поле перейти, были враги, сильно мешало сну. Лукас просыпался по несколько раз за ночь, замирал, вслушиваясь в окружающие звуки, каждый миг ожидал нападения. К счастью, за прошедшее время ничего подобного не случилось.

Открыв глаза после очередного кошмара, Лукас понял, что рядом был кто-то третий, помимо них с Вильгельмом. Поднявшись на локте, он увидел девушку, опустившуюся на колени возле головы Вилли.

Лукас прочистил горло, не зная, что сказать. Он молча рассматривал незнакомку. Невысокая, едва ли доставала макушкой до его плеча. Сильно вьющиеся ярко-рыжие волосы опускались ниже плеч. Узкий подбородок, небольшой вздернутый нос, щеки, густо покрытые веснушками. Она была одета в простое серое платье в пол. На тонком поясном ремне висело две небольших сумки.

Озорно улыбнувшись, рыжая приложила палец к кубам, призывая к тишине. Второй рукой девушка убрала что-то в одну из сумок. Она наклонилась над спящим Вильгельмом и нежно провела ладонью по его лицу. Потом наклонилась и легонько поцеловала его в лоб.

Лукас с силой потер лицо ладонями, пытаясь окончательно проснуться. Когда он отнял руки, незнакомка исчезла. Только что сидела совсем рядом — и вот её нет. После минутного раздумья Шрайбер признал, что это был сон. Он понял это по одному простому признаку.

На ней не было грязи. Ни один человек в такое время не мог оставаться совершенно чистым.

Следующим утром Лукас все-таки решился пересказать увиденное ночью Вилли и двум старшим товарищам. Петер, ветеран, побывавший в колониальных войнах, когда Лукас только-только пошел в школу, задумчиво сказал.

— Рано ещё.

Кальвин, в недавнем прошлом преподававший детям физику, понимающе фыркнул. Он пытался развести небольшой костерок, чтобы разогреть вчерашний паёк.

— Что? — растерявшись, переспросил Шрайбер.

— Рано, говорю. Ты на фронте меньше месяца, а уже мерещатся бабы. Обычно после полугода начинается.

— Акселерация, — рассмеялся Кальвин. Его никто не поддержал, однако школьного учителя это не смутило — он уже привык смеяться над своими шутками в одиночестве.

Он чиркнул очередной спичкой, пытаясь поджечь собранный прошлым вечером сушняк. За ночь тот отсырел и плохо поддавался огню. Бурча под нос, Кальвин крутился вокруг кострища, пытаясь добыть огонь.

— Отойди, интеллигенция, — понаблюдав за мучениями Кальвина, Петер оттёр его в сторону и сам занялся костром. Первым делом он изорвал в клочья две агитационные листовки. Чуть больше месяца назад целые звенья бипланов массово забрасывали ими окопы обеих сторон и ничейный участок. А солдаты, уже порядком уставшие от пропаганды за последние годы, их даже не читали. Но легко находили хозяйственное применение.

В руках опытного солдата работа заспорилась. Уже через несколько минут над костром повис котелок со вчерашней кашей. Лукас вспомнил еду в родительском доме и поморщился. Как же было вкусно. А солдатский рацион оставлял впечатление, будто жуешь мокрый картон.

— А все-таки это могла быть девушка? — решил уточнить Вильгельм.

— Я уже сам не знаю, что думать, — покачал головой Лукас.

— Мне не нравится, что какая-та мадам расхаживает по нашим позициям. Это еще хорошо, что у меня ничего не пропало. — После первого в своей жизни убийства Вилли изменился. Вчерашняя паника прошла. Казалось, сейчас даже его взгляд стал другим. Злее, твёрже, решительней. Смотрел уже не подросток, а мужчина.

— Можешь рассказать фельдфебелю, и он устроит взбучку часовым, — флегматично посоветовал Петер. — Или тебе, если решит, что это все-таки был сон.

— Сами подумайте, откуда здесь взяться нормальным людям? — протянув руки к огню, спросил Кальвин. — Здесь только мы, фергюсы и Вторые. Которые, строго говоря, тоже являются либо нами, либо фергюсами. Мы одни, вдали от поселений, зачем-то убиваем друг друга. Гражданские далеко. Да и кто в здравом уме сунется на линию фронта?

Если разобраться, ситуация складывалась страшная. Связь с командованием была давно потеряна. Почти все офицеры погибли. Никто не знал, какая была обстановка на других участках, побеждали они или проигрывали.

Их мир сузился до собственной траншеи, изборождённого снарядами поля и траншеи врага.

— Ты не забывай, что мы сейчас на территории фергюсов, — мрачно заметил Петер. — Вот походит такая некоторое время, мы к ней привыкнем. А потом ночью начнет нас резать. Был у меня такой случай на Черном континенте с одной черномазой девчушкой.

— Не было там никого, — покачал головой Кальвин. — И не могло быть. Но, ребят, на всякий случай смотрите по сторонам внимательней, когда пойдете в караул. Если увидите её еще раз, то сразу же докладывайте гауптманну.

Следующий караул выпал Шрайберу. Лукас считал это несправедливым — прошлой ночью он участвовал в вылазке, этой — стоял в дозоре. Хотя никто и не ожидал справедливости от войны.

Лукас стоял, опершись о бруствер траншеи, и нервно сжимал в руках винтовку. Ему выдали три обоймы по пять патронов. Мало. Но боеприпасов почти не оставалось, приходилось экономить во всем.

Он не выдержал и повернулся направо. Недалеко от него, метрах в десяти, неподвижно стоял оберст Аккер. Бывший командир полка застыл в своем дозоре, сжимая в правой руке офицерскую саблю. Левая же рука отсутствовала почти до локтя.

Еще при жизни Георг Аккер был легендарной фигурой. Говорили, что именно он был первым командиром из двух армий, который отдал приказ уродовать тела убитых противников, чтобы не давать поднимать Вторых. Говорили, что он погиб, лично ведя свой полк в атаку. Говорили, что став Вторым, он не утратил былой злобы и по-прежнему бросался в каждую атаку первым.

И Лукас был склонен поверить во всё.

— Эй, глазастый.

Вздрогнув, Шрайбер обернулся, одновременно вскидывая винтовку. За его спиной стояла она, вчерашняя девушка. Оставалось только догадываться, как она смогла подобраться так близко. Вспомнив вчерашнее наставление, Лукас с нажимом приказал:

— Подними руки! И стой на месте!

— А иначе что? — коротко рассмеялась незнакомка, даже не пошевелившись. — Ты забавный. Меня давно не пытались напугать оружием.

Голос у неё оказался неприятным. Хрипловатый, скрипучий, сильно контрастирующий с довольно-таки миловидной внешностью.

— Ты откуда здесь взялась, рыжая? — прежде Лукас не очень-то и общался с девушками, тем более такими необычными. Он попытался спрятать растерянность за грубостью.

— Пришла вместе с вами. Или вместе с ними, — она махнула рукой в сторону позиций фергюсов. — Это смотря как посмотреть.

— Проститутка, что ли?

Она рассмеялась, уже в полный голос. Ее наверняка должны были услышать другие караульные.

— Конечно же. Я здесь, чтобы сделать из тебя мужчину. Хотя и несколько по-другому. У тебя красивые глаза, редкий оттенок голубого. Мне очень нравится. Поэтому я тебе чуть-чуть помогу.

— Как? — Лукасу не нравилось происходящее. Девушка вела себя слишком уверенно, словно это у нее в руках было оружие.

— Подсказкой. Малюсенькой, ничего не значащей подсказкой. Этой ночью к вам наведаются враги. Они решили испытать на прочность вашу оборону. Сначала пойдут две группы лазутчиков. Если им удастся снять часовых, то в атаку пойдут все остальные. И вас сомнут.

— Откуда ты знаешь?

— Поверь, знаю, — все так же лукаво улыбнулась рыжая.

— И я должен тебе доверять?

— Как знаешь. Скоро ведь сам всё увидишь. Они выступят в пять часов тридцать минут. Осталось не так уж много времени.

Лукас кусал губы, думая, что делать дальше. А девушка томно потянулась, выгибая руки, а потом легко вскарабкалась на бруствер.

— Мне пора. Приятно было поболтать. Честно, уже я давно не говорила с людьми.

Она пошла в сторону окопов фергюсов.

— Эй! Ты это куда?

Рыжая не ответила, даже не обернулась. Достаточно быстро она скрылась из виду. Лукас покосился по сторонам. В траншее справа от него, метрах в десяти, стоял еще один караульный. Шрайбер знал его в лицо, но не помнил имени. С такого расстояния он наверняка должен был если не увидеть незнакомку, то услышать их разговор.

Немного помявшись, Лукас подошел к нему.

— Эй, ничего необычного не было?

— Чего? Все как всегда — ночь, тишина и куча фергюсов через поле.

— Чужих не видел? — осторожно уточнил Лукас.

— Шрайбер, отстань. Никого здесь нет.

Кивнув, Лукас вернулся на свое место. Начало появляться подозрение, что девушка специально выбирала моменты, когда её мог увидеть только он. Или же рыжая действительно была плодом его воображения.

Но у него оставался один верный способ проверить.

Лукас чувствовал, как немели ноги. Он слишком долго стоял без движения. Карманные часы показывали без десяти шесть. Небо на востоке начинало светлеть, но медленно — осень, ночи становились все длиннее.

Kr-99 удобно легла на бруствер. Шрайбер старался не шевелиться, зная, что так его еще сложнее заметить. Его караул уже давно закончился, но он помнил слова девушки и не собирался спать. Присутствие Лукаса заметно тревожило смену. Солдаты вглядывались в темноту, а начальник караула, вице-фельдфебель Цейц, не выпускал из губ сигнальный свисток.

Лукас первым заметил осторожно ползущих фергюсов. Они двигались медленно, почти незаметно. Если бы Шрайбер не ожидал их заранее, то вряд ли увидел бы. Лукас медленно повернулся, занимая удобное положение, упер приклад в плечо, начал ловить прицелом первого лазутчика.

Нужно было стрелять наверняка. Он долго медлил, не решаясь потянуть за спусковой крючок. Потом вспомнил Вилли, заколовшего врага прошлой ночью. После этого Лукас выстрелил.

Начальнику караула было достаточно пары секунд, чтобы набрать полную грудь воздуха. А затем — один длинный, сколько хватило сил, свисток. Лукас ухватился за затвор, дернул, выбрасывая гильзу. Второй выстрел вышел неточным. Но за ним эхом раздалось еще несколько. Kr-99 была надежной винтовкой. И старшие товарищи умели из нее стрелять.

Лукас потерял противника из виду, но продолжал стрелять. Рыжая говорила, что вслед за лазутчиками пойдет пехота. Нужно было показать, что они готовы обороняться. Шрайбер отстрелял пять патронов, вставил новую обойму в магазин и сделал ещё два выстрела.

Фергюсы не отвечали. Первый шквал, когда в сторону противника стрелял каждый солдат из остатков полка, прошел, теперь раздавались только редкие выстрелы. Которые, впрочем, вскоре также сошли на нет.

Когда всё затихло, Лукас устало закрыл глаза. Успокоившись, он понял одно: рыжая действительно существовала.

— Ты никак не можешь уснуть.

Она вновь появилась словно из ниоткуда. Лукас, вынужденный бодрствовать всю ночь, в очередной раз провалился в дрёму. Ненадолго, от силы на полминуты. А когда открыл глаза, перед ним стояла рыжая.

Лукас украдкой покосился по сторонам. Он сидел, прислонившись к земляной стенке траншеи. Вокруг было полно солдат — некоторые отдыхали, другие чистили оружие, третьи спали. И никто не обращал внимания на гражданскую.

— Не волнуйся, они меня не видят.

— Только я? — После долгой паузы Шрайбер со вздохом спросил. — Значит, тебя не существует?

— О нет. Я реальнее вас всех.

— Не понимаю, — устало покачал головой Лукас.

Она сделала шаг вперед, присела на корточки, встретилась с ним глазами.

— У тебя красивые глаза. Очень. Давно уже не видела ничего похожего. Даже жаль, что не смогу предложить равноценную замену. — Шрайбер замер, пытаясь понять, о чем она говорит. Девушка продолжала. — Ты спрашиваешь, почему меня не видят остальные? Я этого не хочу. Их глаза принадлежат мне, и только я решаю, что они могут увидеть. Скоро ты присоединишься к ним. Смотри, что я приготовила для тебя.

Девушка осторожно открыла одну из висевших на поясе сумок и достала оттуда два белых шарика. Присмотревшись, Лукас понял, что это было. Человеческие глаза. Незнакомка повернула их в ладони, показывая зрачки, обрамленные светло-голубой радужкой.

— Что… что это такое?

— Ты видишь меня уже третий раз, но до сих пор не узнал, — с наигранным осуждением покачала головой девушка. — А ведь ты поклялся мне в верности, когда приносил присягу. И не стыдно?

В какой-то момент у Лукаса мелькнула мысль, что перед ним — сама императрица Вильгельмина, супруга кайзера.

— Волосы мои — огонь. Глаза мои — сталь. Я пахну порохом и гарью. Следы мои обагряет кровь. Тысячи тысяч отдали свои жизни мне. Я диктую свою волю императорам и королям. Я — дочь самой смерти. Я — мать боли. И ты знаешь моё имя.

Лукас сидел и молча мотал головой. Он понимал, что бредил. Было невозможно поверить в реальность происходящего. Незнакомка сказала всего одно слово.

— Krieg.

Война.

Лукас начал шевелить губами, чуть слышно произнося молитву Отцу Всего.

— Не бойся. Ничего страшного не произойдет. Посмотри вокруг. Все они мои. И каждый давно получил подарок — прекрасные новые глаза.

— Но… почему?

— Неужели ты думал, что можешь убить человека и остаться прежним? Убийство меняет. Ты уже никогда не сможешь видеть всё как раньше. Я помогу тебе принять изменение. Новые глаза для нового взгляда на мир.

Лукас молчал. Он даже не представлял, что нужно было отвечать. Втиснувшись спиной в стенку окопа, он держал в руках винтовку, надеясь, что Kr-99 сможет защитить его от… Ему не удалось подобрать нужных слов, чтобы назвать незнакомку.

— Я могу отказаться? — тихо, почти жалобно спросил Шрайбер.

— Конечно же, нет. Что за детские вопросы? Но не бойся, я не буду проделывать все сейчас. Дождусь, пока ты уснешь. Если будешь бодрствовать, то это будет невыносимо больно. А во сне… Спроси своего друга Вилли, почувствовал ли он хоть что-нибудь.

Лукас косился по сторонам. Он до сих пор надеялся, что кто-нибудь придет на помощь.

— Не пытайся сопротивляться. Вот увидишь, после этого будет только лучше. И еще один совет — постарайся выспаться. Ваш гауптманн решил, что хочет умереть от пули, а не от пневмонии. Так что тебя ждет веселый день.

Договорив, Война выбралась из траншеи. Так же легко, как и в прошлый раз. Лукас не стал смотреть, куда она пошла. Он сидел и пытался унять дрожь в руках. В какой-то момент ему показалось, что лучшим решением будет взять винтовку и просто застрелиться.

Часы показывали четверть пятого вечера. Лукас не спал уже больше суток и иногда словно бы выпадал из происходящего. Он чувствовал тяжесть каски на голове, дерево и металл винтовки в руках, туго набитый патронами подсумок. Все солдаты полка, последние выжившие, мрачно слушали речь гауптманна Цинглера. Тот выбрался из окопа и смотрел на них сверху вниз.

— Солдаты! — выкрикнув первое слово, он закашлялся, и прошло немало времени, прежде чем офицер смог продолжить. — Я не собираюсь скрывать от вас правду. Мы остались одни. Из штаба уже давно не было приказов, никто из нас не знает обстановку на фронте. Но одно я знаю точно — совсем рядом с нами враг! И мы еще можем убить их!

На последних словах его голос сорвался.

Лукас не знал, чего ожидал от них командир. Но солдаты молчали, мрачно смотря на последнего офицера полка. Они слишком устали, чтобы воодушевиться его речью.

Цинглер взял в губы висевший на цепочке свисток. Один короткий и два длинных. Самый страшный сигнал — "В атаку!". Лукас знал, что приказ предназначался не им. Вторые, все это время державшиеся чуть в стороне, казалось, только и ждали команды.

Самым первым из окопа неловко выбрался оберст Георг Аккер. Он повернулся лицом к остальным Вторым и замер, вскинув саблю. Гротескной пародией на еще живого гауптаманна Аккер махнул саблей в сторону врага. И первым пошел в атаку дерганой походкой заводной игрушки.

Следом за ним безмолвным серым потоком в бой двинулись Вторые. До траншеи фергюсов было двести, может быть, триста метров. Местами они были перегорожены колючей проволокой, где-то поле разрывали следы артиллерийских снарядов. Даже в спокойной обстановке пройти было непросто.

А сейчас их ждал огонь противника.

Их атака напоминала бои начала войны — без пулемётов, патроны к которым давно закончились, без гранат и боевых газов. Простые Kr-99 и примкнутые штыки. Отсутствие снабжения сыграло роль машины времени.

Лукас пробежал шагов десять, прижимаясь к земле, потом упал, растянувшись. Выстрелил в сторону противника. Он не надеялся в кого-нибудь попасть, нужно было заставить фергюсов прижать головы.

Вторые выступали надежным щитом — чтобы убить их, было недостаточно одной пули. Но при этом они сильно замедляли наступление, живым приходилось прятаться, перебегать от укрытия к укрытию, чтобы держать темп Вторых.

Лукас в четыре движения передернул затвор, выстрелил еще раз. В магазине осталось три патрона. Запасных обойм уже не было. Краем глаза он увидел Вилли, выпускавшего в фергюсов пулю за пулей.

Вторые почти дошли до позиций противника. Лукас заметил, как из окопов противника поднялась цепочка фигур. Знакомой механической походкой они пошли навстречу им. Вернувшие солдаты обеих сторон вновь сошлись в схватке.

Следом из траншеи бросились живые фергюсы. Похоже, у них просто кончились патроны.

Лукас вскинул винтовку в плечу, быстро прицелился и почти в упор выстрелил в грудь медленно подходившему Второму. Тот дернулся, но продолжил идти вперед. Дернув затвор, Шрайбер повторил выстрел, на этот раз целя в голову. Тот остался стоять. Второй уже отвел винтовку в замахе, Лукас замер, оцепенев от страха, глядя на блестящий штык.

Совсем рядом раздался выстрел, нога Второго подогнулась, он завалился назад. Лукаса отпихнул в сторону человек в серой шинели, который пригвоздил Второго ударом штыка. Он одним движением освободил клинок, ударил снова, на этот раз в голову, под каску.

— По коленям им стреляй! По коленям!..

Договорить солдат не успел. Живой фергюс выстрелил ему в бок.

Начался штыковой бой. Лукас колол, бил прикладом, отбивал удары. Он понимал только одно: видишь серую форму — этой свой, видишь оливковую — это враг. К своему можно повернуться спиной, врага нужно убить.

Он видел, как под ударом крупного фергюса согнулся пополам и упал Вилли. В ответ Лукас выпустил в него последнюю пулю.

Где-то рядом орудовал окопной дубинкой фельфебель Маус. Его окружили Вторые фергюсов. Тяжелые быстрые удары роняли их, но умершие солдаты раз за разом поднимались. Было видно, что каждый следующий замах давался фельдфебелю все тяжелее. Казалось, впервые в жизни его лицо выражало страх.

Оберст Аккер повис на штыках троих противников, но все еще пытался достать до них саблей. Лукас успел увидеть, как оберст сделал шаг вперед, глубже насаживаясь на штыки. Аккер ударил по диагонали, вгоняя клинок в плечо противника.

Школьный учитель Кальвин стоял на коленях и зажимал руками живот. А над ним стоял Второй и медленно заносил винтовку для штыкового удара. Но удара не последовало, Кальвина заслонил собой Второй в сером кителе.

В центре этого безумства была она. Война. Рыжая кружилась на месте, широко раскинув руки. И смеялась, смеялась, смеялась. Её хохот был слышен даже сквозь звуки боя. Все происходящее доставляло ей неподдельное удовольствие.

Лукас начал двигаться к ней. К тому моменту стало понятно, что георгов осталось значительно больше, чем фергюсов. Бой еще продолжался, но его исход становился всё очевиднее. Шрайбер бросился к сплоченной группе фергюсов, людей и Вторых, которые и привлекли внимание Смерти.

В тот момент Лукас хотел добраться совсем не до врага. Спотыкаясь, сталкиваясь со своими, он упорно шел вперед, ориентируясь на копну рыжих волос, самый яркий элемент сражения.

До Войны оставалось не более десяти метров. Она заметила Лукаса, призывно махнула рукой. Он бросился вперед, и, когда приблизился в ней вплотную, выбросил вперёд винтовку. Самый простой и самый надежный штыковой удар.

Он должен был попасть. Казалось, она не сдвинулась ни на сантиметр, однако штык прошел мимо.

— Зря! Зря, мой дорогой! За меня есть кому постоять!

Секунду спустя на голову Лукаса обрушился ружейный приклад. Сзади, бил кто-то из своих. Каска защитила от удара, но на ногах Лукас не удержался. Он растянулся на животе, ему наступили на спину, между лопаток. Война присела перед ним на корточки, покачала головой.

— Вместо того, чтобы бить противника, ты почему-то выбрал меня. Глупо. Знаешь, это как в шахматах. Ты решил срубить не фигуру противника, а саму игральную доску. Такого не бывает.

Георги всё плотнее окружали противников. Те немногие, что остались на ногах, бросали оружие и поднимали руки. Вторые фергюсов, которые попросту не знали, что такое сдаться, продолжали бой. Но их было слишком мало.

Раздался очередной сигнал: три коротких свистка и один длинный.

Победа!

— Победа! Какое сладкое слово! — радостно прокричала Война. — Пусть ваша победа это их поражение, не страшно. У них были свои успехи. А когда всё закончится, ложись спать. Ты хорошо показал себя, у меня есть для тебя подарок.

Давление на спину Лукаса прекратилось. Перевернувшись, он увидел Второго в серой шинели и старом кожаном шлеме с остроконечным навершием. Лукаса держал свой же. Каким-то образом она могла управлять Вторыми.

Сорок семь человек. Три сержанта и сорок четыре рядовых. Столько фергюсов решили сохранить себе жизнь и сложить оружие. Их наскоро обыскали, связали и пересчитали. Гауптман Цинглер, переживший схватку, решил, что они вернутся на свои позиции.

Пока не было известий об общей ситуации на фронте, любые действия были поспешными и априори неправильными. К тому же штурм позиций окончательно истощил их ресурсы. И без того изрядно прореженный полк стал ещё меньше. А оставшиеся винтовочные патроны легко можно было пересчитать по пальцам.

Предстояло самое неприятное — нужно было вернуть тела погибших сослуживцев к командам цвайнлибе-артц. Они были единственными, кто не участвовал в нападении, однако сейчас они получили много работы.

Шрайбер запнулся и чуть не растянулся на земле. Он сгибался под ношей, но продолжал упорно идти вперед. На спине он тащил Вилли. Друг не смог пережить атаку. Лукасу сказали, что его заколол Второй. Вильгельм не смог увести удар в сторону.

Нужно было вернуть друга своим. Лукас не хотел, чтобы друг стал Вторым. Но никого не интересовало мнение рядового, только-только прибывшего на фронт. Как говорилось в брошюре "Новые Герои", каждый должен был послужить Родине и в жизни, и в смерти.

Рядом шла она. Первое время Война молчала, потом обогнала его, встала на пути, заглядывая в глаза.

— Такое бывает. У каждого отдельного человека я отнимаю больше, чем даю. Но все вы, твоя армия, твой народ, твоя страна, получаете шанс забрать всё, на что хватает дерзости и сил. Друзья умирают. А страна побеждает. Или проигрывает. Но это зависит исключительно от ваших усилий.

— Скажи… — тяжело дыша, спросил Лукас, — сейчас мы побеждаем?

— Всему своё время. Тебе этого знать не нужно. — Шрайбер понял, что его вопрос не понравился Войне.

— Что будет дальше? — спросил Лукас некоторое время спустя.

— Война продолжается, — отвернувшись, ответила рыжая. — Я продолжаюсь.

Она шла неподалеку, иногда отдаляясь, иногда приближаясь. Казалось, её интересовало всё на поле боя — натянутая колючая проволока с повисшими на ней клочками формы. Стреляные гильзы. Брошенная винтовка. Изрешеченный Второй, умерший уже навсегда.

— Зачем тебе я?

— Я уже неоднократно говорила, что мне нравятся твои глаза. А когда от человека есть что-то помимо глаз, это вдвойне красивей. К тому же есть ещё одна смешная причина.

— Какая? — устало выдохнул Лукас.

— Вы развязали поистине грандиозную свару, весь мир разделился на две части, и одна остервенело вгрызается в другую. Вы воюете уже четвертый год кряду. Все это время я была одна. Металась между странами и даже континентами, чтобы везде успеть. Со временем от одиночества устаешь. Ты увидел меня в первый раз, и я решила, что так тому и быть. Но скоро ты получишь новые глаза, и всё закончится.

— Почему… — Шрайбер запнулся, с трудом восстановил равновесие. — Почему нельзя все оставить, как есть?

— Есть поступки, которые ты хочешь совершить, а есть такие, совершить которые ты должен. Ты зря боишься. Замени я твои глаза прошлой ночью, бой прошёл бы легче. А всё из-за твоего поистине ослиного упрямства. Изменения неизбежны, тем более в такое время. Прими их. Пока ты похож на ребёнка, который не хочет, чтобы выпадали его молочные зубы.

Лукас не отвечал. Все-таки у нее был неприятный, мерзкий голос. Шрайбер почти дошел до траншеи. Уже скоро он передаст Вилли священникам из цвайнлибе-артц. Когда появятся другие люди, она уйдет.

— Я дам тебе новые глаза и снова останусь одна. Знаешь, я ведь последняя из моих сестёр, кто остался в живых. Когда-то нас было целых тринадцать. Вы называли нас Девами Битвы, посланницами Отца Всего. Мы летали над схватками и отмечали лучших воинов, давая им возможность вернуться.

Шрайбер продолжал молча идти вперед. Осталось совсем немного.

— А потом бесконечные войны начали утомлять Отца Всего. Ибо сердце Его полно тепла и доброты. Люди, убивающие друг друга, повергали Его в печаль. И Он решил все изменить. Установить мир. Ты же учился в школе и должен знать новейшую историю. Сорок лет мира. Безумно долгие сорок лет, на протяжении которых не было ни одной войны, длившейся более трех месяцев.

Будь руки свободны, Лукас зажал бы уши.

— Мои сестры начали умирать. Одна за другой, брошенные, забытые, ненужные. Умирали от тоски, от осознания собственной бесполезности. Я осталась последней. Самая стойкая. И знаешь что, мой хороший? Я не сдалась. И преуспела. — Война раскинула руки, словно пытаясь обнять весь мир. — Все это — плод моих усилий. Теперь я — сама Война!

Она остановилась и закричала во всю силу легких:

— Я — жива! Я никогда не исчезну!

Свои. Лукас упал на колени. Тело Вилли приняли руки команды цвайнлибе-артц. Война снова исчезла.

Сцепив ладони в замок, Лукас горячо молился.

— Отец Всего, смотрящий на нас с небес! Да будет вечно звучать имя Твоё, да снизойдет на нас благодать Твоя. Да будет власть Твоя на земле, как на небе. Воздаю хвалу за еду и кров, что сохраняют мою жизнь. Прости нам прегрешения, как мы прощаем должников своих. Не введи нас в искус. И спаси от Врага.

Прежде Лукас молился крайне редко. В мирное время он честно посещал церковь раз в неделю, но никогда особо не верил в силу молитв. А сейчас уже в пятый раз повторял самое простое воззвание к Отцу Всего.

Он впервые увидел, как возвращаются Вторые. Четыре полковых капеллана, солдаты, принявшие веру после долгих лет службы, вставали над убитым и тихо бормотали молитвы, подняв руки к небу. По окончанию молитвы мертвец начинал дёргаться, поначалу неловко, потом движения становились все точнее. В конце концов, убитый вставал, принимал из рук капеллана оружие и шел к другим Вторым.

Так это происходило для остальных. Но Лукас видел кое-что ещё.

Когда капелланы подходили к мертвецу, между ними затёсывалась Война. Она опускалась на колени. Когда священники начинали молитву, она наклонялась и целовала убитого в лоб. Только после этого он начинал оживать.

Лукас сглотнул и снова начал молиться.

Пропаганда оказалась ложью. Скорее всего, непреднамеренной. Но это только делало её страшнее. Вторые вставали не по воле Отца Всего. А только потому, что в них вдыхала жизнь Война. Которая сама признала, что действовала вопреки желанию творца. Значит, не было службы Родине после смерти, не было благородной миссии.

Они просто выполняли прихоти полоумной суки.

Заметив Шрайбера, она послал воздушный поцелуй. Вздрогнув, Лукас отвернулся. Он не хотел видеть, как она оживит Вилли.

— Шрайбер! Ложись уже спать! Радуйся, сейчас можно уснуть, зная, что проснешься. Победа же!

Лукас был последним, кто сидел у костра. Бодрствовать остались только часовые, охранявшие пленных фергюсов, по привычке смотревшие в сторону уже опустевших позиций врага.

Шрайбера била мелкая дрожь. Он не спал больше суток. Кто-то из сослуживцев расщедрился в связи с победой и сварил на всех желающих самый настоящий зерновой кофе. Лукас с удовольствием выпил бы три-четыре кружки, но успел налить себе только одну. Солдаты слишком истосковались по вещам, прежде бывшим совершенно обыденными.

Временами Лукас проваливался в дрёму. Встрепенувшись, он всякий раз напряженно оглядывался, выискивая взглядом Войну. Но она не появлялась. Оставалось надеяться, что сейчас у нее нашлись более важные цели, чем один простой, ничем не примечательный солдат.

Один из караульных присел у костра, подкинул несколько поленьев, сверху — пропагандистских листовок, чтобы огонь лучше взял. Чтобы хоть как-то отвлечься, Лукас перехватил одну агитку, впервые рассмотрел внимательней. Прежде он воспринимал их исключительно как доступную, но не всегда годную бумагу. А теперь впервые прочитал написанный текст.

Он замер. Это было отвратительно, мерзко, чудовищно. Лукас не ожидал, что живое, мыслящее создание может быть настолько жестоким.

Глаза солдат принадлежали Войне, и они видели исключительно то, что хотела она.

— Я должна была забрать твои глаза раньше, до того, как ты это увидишь. Но у каждого поступка есть свои причины, не так ли?

Как и прежде, Война появилась внезапно. Она присела рядом с Лукасом, прижавшись к нему теплым плечом. Остальные солдаты никак не отреагировали на её появление, не увидели и не услышали. Война осторожно взяла из рук Шрайбера листовку и бросила ее в огонь.

— Зачем? — только и смог спросить Лукас.

— Я тоже хочу жить. А для этого вы должны убивать друг друга.

— Почему именно мы?

— Ваш участок далеко от штабов. Достаточно легко было убедить как георгов, так и фергюсов, что связь потеряна. А так… Считайте, что вам просто повезло. Именно вы закончите эту войну.

— Мы победили. Фергюсы сдались в плен.

— О, да. Но я же еще здесь. Как ты думаешь, почему?

— Они ещё живы, — выдохнул Лукас. — Ты не уйдешь, пока они живы.

Война улыбнулась и ничего не ответила.

— И чем все закончится? — после долгого молчания осторожно спросил Шрайбер.

— Ты знаешь, твои враги видят все по-другому. Они знают, насколько вы устали и уверены, что у часовых не хватит сил, чтобы исправно нести службу. Также фергюсы понимают, что патронов у вас не осталось. Поэтому они попытаются освободиться из плена.

— Когда?

— Этой же ночью, пока вы ошалели от победы. Но не бойся. Вторые их увидят. И убьют. Это будет достойное завершение. Прощальный подарок для меня. Поверь, это надолго насытит меня.

"Насытит". Лукас удивился, насколько мерзко прозвучало это слово. Но все равно в её словах чувствовалось какое-то противоречие. Особенно с учетом того, что Шрайбер прочел в листовке. Было что-то неправильное, какое-то несоответствие, подвох. И он чувствовал, что это было крайне важно. Но так и не мог понять, в чем же дело.

Шрайбер стоял, сильно ссутулившись и спрятав ладони под мышки. Безумно хотелось спать. Стоило сесть, как глаза закрывались. Оставалось совсем чуть-чуть, последняя ночь, прежде чем всё закончится. Хотя описанное Войной завершение его не устраивало.

Война должна была закончиться по-другому. Не убийством пленных.

Решение было совсем рядом.

Даже будучи предупрежденным, Лукас не заметил, как пленные фергюсы скрутили часовых. Впрочем, в этом не было ничего удивительно — пленные были опытными солдатами, много чему научившимися за годы войны.

Шрайбер понял, что всё началось, когда Вторые молчаливым неумолимым потоком двинулись к фергюсам. Только тогда, в момент, когда в смертельной опасности оказались люди, еще вчера бывшие их врагами, к Лукасу пришло понимание.

"Есть поступки, которые ты хочешь совершить, а есть такие, совершить которые ты должен". Так сказала ему Война. Выходит, она была права.

Он бежал вперед, сквозь строй Вторых. Он не взял Kr-99, оставил у костра шлем, сейчас все это было совершенно не нужно. Шрайбер бежал, отталкивая восставших из мертвых солдат. Главное было успеть.

"Победа!" — заголовок сожжённой листовки был набран огромными красными буквами.

Усталость давала о себе знать, в какой-то момент он споткнулся и растянулся на земле. Прежде чем Лукас успел подняться, по его спине успело пройтись несколько Вторых.

"16 октября была выиграна битва под Рюгенсдорфом. После сокрушительного поражения правительству противника не оставалось ничего другого, как подписать акт о полной и безоговорочной капитуляции! Доблестные вооруженные силы нашей великой Родины восторжествовали!"

Протолкавшись сквозь Вторых, Лукас развернулся к ним, раскинул руки, в нелепой попытке остановить их. Но это было не главное. Шрайбер знал, что где-то неподалеку была она.

"На всех фронтах солдаты противника складывают оружие! Наши воины ценой собственной жизни исправили историческую несправедливость и вернули короне исконные территории! Слава нашим солдатам! Слава нашим офицерам! Слава кайзеру!"

— Война! Я готов! Приди и возьми!

Вторые не остановились. Они медленно обходили Лукаса и продолжали идти к фергюсам.

— Не надо так кричать, я прекрасно тебя слышу. — Она вновь появилась словно из ниоткуда.

— Ты можешь делать со мной всё, что хочешь.

— Я могла и раньше.

— Забирай мои глаза. Я готов принять это изменение.

— Это просто замечательно. — Война говорила, как раньше, но Лукас заметил её настороженность. — Этой же ночью, как только ты уснешь.

— Прямо сейчас!

— Ты сам этого захотел, — мрачно предупредила Война.

Без всякой команды вперед вышли Вторые. Они ухватили Лукаса за руки, рывком опустили на колени. Крепко обхватили голову, не позволяя отвернуться. Война медленно приближалась, на ходу открывая висевшую на поясе сумку. Она достала белый шарик с черно-голубым пятном посередине. Следом еще один.

— Смотри, мой кошель опустел. Это последняя пара глаз, которая у меня есть. Больше не осталось. Ты все понял правильно. Но не смог распорядиться знанием. Ты пытаешься остаться прежним, нежным мягким мальчиком. Со своими глупыми принципами, с убеждением, что убийство — это зло.

— Все равно я победил.

— О, да, ты большой молодец, — рассмеялась Война. — Смог спасти целых сорок семь человек. Которые еще вчера желали тебе смерти. Что это изменит?

— Когда мы закончим, ты уйдешь.

"ПОБЕДА! После долгих четырех лет непрекращающихся сражений ВОЙНА ЗАКОНЧИЛАСЬ!"

— Мирное соглашение было подписано тридцать четыре дня назад. А ты закрыла нас от остального мира, заставила убивать друг друга. Но вчера мы победили. Врагов больше нет! Есть только фергюсы, жители соседней страны. Мы больше не в твоей власти. Почти. Последнее, что тебя держит здесь — это я. Мои глаза.

— И я их заберу.

Она подошла совсем близко. Лукас почувствовал прикосновение нечеловечески горячих рук. Война осторожно обвела кончиками пальцев его веки, потом силой раскрыла зажмуренные в последний момент глаза.

— Кричи. Я знаю, что это безумно больно. Но это был твой выбор. Совершенно глупый. Ты слишком мало был здесь.

Лукас перестал видеть правым глазом. Левым он успел увидеть что-то круглое и осклизлое, зажатое в ладони Войны.

— Я не хотела заканчиваться. Война будет идти всегда. Ты думаешь, все закончилось? Как можно быть таким наивным? Вы все — мои воспитанники. И смотрите на мир новыми глазами. Вы уже не сможете жить в мире. Я вернусь. Не завтра, не через месяц, не через год и даже не через десятилетие. Но знаешь что? Я уже знаю, что нужно делать. Вы навсегда запомните мое возвращение.

Боль была непереносимой. Лукас перестал видеть вторым глазом. Он выл от боли, кричал, вырывался, но Вторые держали крепко.

— Вот и все, пора прощаться. Больше ты меня не увидишь. Но я всегда буду рядом, буду внутри тебя. Не бойся этого. Все изменения идут лишь на пользу, а мой подарок даст тебе многое.

Зрение вернулось. Сначала начал видеть правым глазом, потом левым. Вторые отпустили Лукаса, тот медленно поднялся с колен. Вторые остановились. Они дошли до пленных фергюсов. Многие замерли с уже поднятыми для штыкового удара винтовками. Оберст Аккер стоял с занесенной саблей.

Когда Шрайбер смог понять, что происходит, Вторые один за другим начали падать на землю. Их ноги подгибались, они упускали оружие, застывали в неестественных позах. Война, та ее часть, что досталась именно им, закончилась, и долг Вторых был выплачен. Отныне мертвые могли быть похоронены со всеми почестями, которые они заслужили.

Лукас Шрайбер был первым, кто во все горло заорал:

— Победа! Мы победили! Война окончена!

Война закончилась. Командование обеих сторон предпочло сделать вид, что те столкновения случились раньше. Достаточно было изменить дату в представлениях к наградам. Ну а все остальные письменные документы вряд ли заинтересовали бы хоть кого-нибудь в ближайшие полвека.

Оберст Георг Аккер был посмертно представлен к Кресту Героя, высшей государственной награде. Гауптманн Рудольф Цинглер не смог перебороть пневмонию и скончался в больнице городка Альсё, ближайшем к линии фронта поселении. Фельдфебель Гюнтер Маус был комиссован по ранению и был вынужден доживать свой век на ветеранский пенсион.

Лукас Шрайбер не был удостоен ни наградами, ни признанием. В этом не было ничего удивительного — официально он пробыл на фронте меньше недели. Мирный договор был подписан через пять дней после того, как пополнение прибыло в потерянный полк.

После всего пережитого Лукас начал бояться зеркал. Иногда, переборов себя, он подолгу вглядывался в свое отражение, но не видел никаких изменений. Либо же просто не мог вспомнить, какими были его глаза прежде. Зрачок, радужка редкого голубого цвета, белок — все это принадлежало ей. Это были её глаза.

Многим позже, после второй мобилизации, когда Родина снова призвала его, Лукас вспоминал те события. Он ожидал, что снова увидит Войну. Но за все время, проведенное на фронте, Шрайбер так и не увидел рыжую девушку. Она была права, когда навсегда попрощалась с ним.

Хотя иногда ему казалось, что среди выстрелов и разрывов снарядов, среди рева танковых моторов и завывания пикирующих истребителей слышен пронзительный, истеричный женский смех.

## Проза. Фэнтези. Михалевская Анна. Если ты убьёшь зверя

Перекрестье гарды дрогнуло, качнулся клинок. Юноша едва заметно подался назад, но не сошёл с места.

Чёрный зверь двигался неторопливо, гипнотизируя Андэля пронзительным взглядом. Как и тысячи знатных сынков-героев, юноша наивно считал зверя соперником. А зверь знал — перед ним жертва.

Ярмир вжался в полуразрушенную стену пиршественного зала. Он прятался в нише за уходящей под купол аркой — прямо напротив места сражения. Двое — зверь и юноша — уже сошлись на янтарном кругу мозаики в центре. Пустовали массивные балконы — подбадривать и освистывать бойцов некому. Этот поединок касался только двоих. Да ещё, может, Ярмира.

Юноша должен был одержать верх! Ярмир следил за ним всю луну, изучил характер, повадки юноши, завязал дружбу. Нет, о дружбе с Андэлем Ярмир не жалел. Вот о его смерти — будет жалеть. Ярмир гордился бы таким братом — Андэль из рода Боузов жил для того, чтобы сразиться со зверем, его мастерство оттачивалось годами учения, он был лучшим в городе Костэ.

Ярмир затаил дыхание. Зверь шумно втянул воздух, иглы на холке встали дыбом, он остановился, ощерил клыкастую пасть. Почуял запах Ярмира? Или играет с Андэлем? Ярмир не знал. Каждый раз зверь выглядел по-другому, и каждый раз встреча с ним оборачивалась неожиданностью.

Андэль стушевался, сжался в комок. Смелый вышколенный Андэль был готов отступить и броситься наутёк. Ярмир зажмурился — пусть смерть заберет его вместо Андэля, только бы не стать свидетелем позора! Одного малодушного бегства на его жизнь достаточно.

Протяжный рык разорвал тишину и завис жуткой нотой в пространстве зала. Ярмир видел, каких усилий стоит Андэлю не растерять остатки мужества. Но парень выдержал — он выпрямился, собрался. Юное лицо превратилось в каменную маску.

Выпад был молниеносным. Лучший выпад Андэля на памяти Ярмира. Меч опустился на шею зверя. Но не причинил вреда. На собравшейся складками лоснящейся шкуре не осталось ни то, что раны — царапины. Андэль отступил, выставил вперед меч. Зверь мотнул головой, оскалился, прыгнул. Зубы сомкнулись на плече Андэля. Меч упал на янтарный пол. Юноша удержался на ногах, и не пытаясь защищаться — против выработанных годами инстинктов — крепко сжал чёрную тушу, так исступлённо и страстно, как обнимают только любимых. Двое упали, не ослабляя хватки.

Вспышка боли пронзила плечо, будто Ярмир сам получил смертельную рану. Нет, не так. Он остался без близкого друга. И без надежды. А это было хуже, чем смерть.

В ушах звучал рык зверя, а в сердце росла пустота.

***

Порыв ветра пригнул стебель бессмертника к холмику могилы. Ветер дунул ещё пару раз и стих, оставив цветок в покое.

Это всё, что Ярмир мог сделать для друга — похоронить и почтить его память. Да посадить на могиле бессмертник — может, приживётся.

Ярмир бросил последний взгляд на холмик свежей земли и пошёл прочь от массивных крепостных стен.

В Костэ он не вернётся — лишние расспросы ни к чему. Семья Андэля должна быть готова и к такому исходу.

Стать добычей зверя — не редкость. Мужчина либо выходит из замка с победой, либо его забирает зверь. После схватки нет мёртвых, на поле боя остаётся лишь победитель. С Андэлем вышло по-другому: на янтарной мозаике лежало два мёртвых тела — человеческое и звериное. Из жилистой шеи твари торчала рукоять стилета. Ярмиру пришлось немало потрудиться, прежде чем он смог вытащить изувеченного Андэля из-под смердящей чёрной туши. Что решило исход битвы? Необычное поведение юноши? Пропитанный ядом стилет? Или страстное желание Андэля одолеть зверя любой ценой? Юноша дал Ярмиру надежду. Пусть не своей жизнью, так смертью. Запоздалая благодарность обожгла глаза солью, слёз не было.

Он остановился на перекрестье дорог. Ветер повеселел и пьяно носил клубы пыли по степным просторам. Дело близилось к полдню, осеннее солнце скучало по лету и нещадно припекало.

Ярмир зажмурился, огляделся по сторонам. Он может пойти на север, на юг. Рвануть к морю на восток Или обойти замок и двинуться на запад. Все дороги одинаковы. Он ходит по зигзагам вытоптанной земли одиннадцать лет, и со временем разучился их отличать друг от друга. Что ж, Ярмир сделал шаг на запад — в окрестностях богатого и благополучного города Гота самый большой замок зверя на континенте. И самый опасный. Значит, поражение будет не таким горьким, а победа — втройне почётней.

Замки зверя — такое название дали хаосу, который пришёл после золотого звездопада четыре века назад. За несколько лун бури, дожди и землетрясения смели крупные города, похоронили людей под обломками прошлого мира. А потом континент обнесло язвами пропащих земель. Сколько люда сгинуло без вести, сколько замков и крестьянских домов за ночь превратились в древние развалины, а на пустырях за час выросли новые дворцы — никто уже не сочтёт. Земли на то и были пропащими — всё лучшее, правильное, понятное пропадало там насовсем, оставляя после себя невнятные слухи о мантикорах, гарпиях, василисках и катоблепасах...

Зверь Андэля мало походил на мантикору или каппу — сказочные чудища выглядели скорей нелепо, чем страшно. А в жёлтых глазах зверя светился холодный ум, расчёт, безжалостность. В мышцах переливалась дикая сила. Что такое василиск по сравнению с ним? Ярмир скривился — заныл старый шрам на запястье. Он достаточно навидался схваток. Лез с помощью, пока не сообразил, что эти битвы только для двоих — запросто можно погибнуть в сражении с чужим зверем, но не победить. А ему нужна победа...

Кто знает, во что бы превратился континент, не решись триста лет назад безрассудно смелый кнеж Брутвиг исследовать пропащие земли. Столица континента Рага, основательно подготовившись к пышным похоронам кнежа, спешно сменила траур на чествование — Брутвиг вернулся невредимым. Он заявил, что сразился в пропащих землях с белым львом и одержал победу. С тех пор кнежеская власть взяла хаос под своё покровительство — пропащие земли обнесли толстыми стенами, на воротах вывесили кнежеские флаги, с них свысока взирал на мир белый лев. Что-то в его взгляде неуловимо напоминало самого Брутвига.

Простой люд вздохнул с облегчением и стал обходить границы пропащих земель десятой дорогой. Другое дело — знать. Пример Брутвига разбередил дворянских сынов, и те потянулись к опасным стенам с кнежеским флагом на воротах. Девять из десяти смельчаков погибали.

Авторитет Брутвига падал. Но кнеж вовремя издал указ об обязательной битве со зверем для тех, кто хочет подтвердить дворянский титул. Это считалось почётным, добавляло привилегий при дворе и влияния в светском обществе. Для дворянских детей открыли школу — их учили проходить пропащие земли и готовили к финальной схватке.

Пропащие земли стали называться замками зверя. Сквозь хаос проступило лицо. И что-то в этом лице неуловимо напоминало звериный оскал.

***

— Э, дружище, вот мы и свиделись!

Бродяга ухмыльнулся, задрал крючковатый нос и повернул голову набок. Точь-в-точь петух, разглядевший новую курицу.

Ярмир сделал вид, что не слышит, не спеша взял кружку, глотнул вина. Приготовился было скривиться — в трактирах на окраинах городов постояльцев редко угощают вкусной стряпнёй и добрым вином. Но кривиться не пришлось — в «Слепой кошке» вино было отличным. Не в пример его настроению.

— Не признаешь старого знакомца? — бродяга пригрозил заскорузлым пальцем, — ай, ай, нехорошо! А я всё помню — ты был в замке под Метуйе. И в Такоре. И в Лакете тоже был ты.

— Нет, — Ярмир покачал головой, — не узнаю, — и посмотрел в водянистые глаза бродяги.

«Старый знакомец» шутливо поклонился.

Ярмир поставил кружку на стол. Может, чуть более резко, чем следовало бы.

Значит, кнеж снова послал шпика. Если Ярмир не выполнит договор и надумает сбежать, должен быть рядом человек, который восстановит справедливость. Власть не доверяла простым смертным, власти нужны доказательства — твоя жизнь или честь, не меньше, не больше...

Одиннадцать лет назад он не задумывался о цене сражений со зверем. Был уверен, что победа — его служанка, и платил щедрое жалованье тренировками и дисциплиной. Ярмира, отпрыска влиятельного дворянского рода фон Гранитс, ждал поединок со зверем и блестящая карьера при дворе. Он не любил шумных компаний в трактирах, глупой болтовни на светских раутах. Не хотел тратить силы на пустое и думал, что знает секрет всему — контроль. Но теории пошли прахом, когда в канун сражения со зверем Ярмир столкнулся с площадной комедианткой Маруше. Он забыл про контроль и вышел на поле боя растерянным и безоружным. И выжил только потому, что трусливо бежал. Зверь не гнался за ним, лишь бросил брезгливо-презрительный взгляд вслед — видно, Ярмир оказался слишком мелкой добычей.

Проклятый этим взглядом, Ярмир скитался по континенту, жил как придётся — наёмником, бродягой, подмастерьем. Не вернулся к родным и постарался забыть о Маруше — пусть лучше он будет для них мёртвым, чем трусом.

Два года Ярмир не мог заставить себя подойти к замку, искал лёгкой смерти, но та, как и зверь, презрительно отворачивалась. Не помогали уличные драки, передовая кровопролитных сражений, дуэли с ревнивыми мужьями. На третий год Ярмир решил, что его смерть, должно быть, живёт рядом со зверем, и сделал последнюю попытку напроситься к ним в компанию. Изрядно напившись, он прокрался вслед за очередным героем в открытые ворота замка. Он мечтал встретить клыки зверя, помочь юноше, и так хоть немного оправдать свою непутёвую жизнь. Но схватка закончилась быстрее, чем Ярмир протрезвел. Зверь исчез, и победитель покинул поле боя. На лице у юноши сияло новое выражение плохо скрываемого превосходства.

Ярмир стал свидетелем многих схваток. Зверь притягивал его, завораживал. Но ни разу раньше он не видел зверя или человека мёртвым. Оставался только победитель. А побеждённый исчезал — ни следов крови, ни клочка волос.

Он подбирал кнежеские медали, оброненные в пылу битвы побеждёнными юношами, — надёжный пропуск на случай, если возле замка выставят гвардейский караул. Однако шататься у смерти под носом желающих не было. Кроме него, да бродяги с водянистыми глазами. Тот караулил Ярмира после каждой схватки, шутливо кланялся и спрашивал: «Сколько битв может выиграть трус?». Ярмир отмалчивался, но внутри закипала злость.

Однажды под Рагой кнежеские гвардейцы поймали его на входе в замок, команды им отдавал щуплый человек с водянистыми глазами — давешний бродяга. Он снова задал любимый вопрос. «Столько, сколько проиграет кнежеская шавка» — на сей раз Ярмир нашёлся с ответом. И нажил смертельного врага. Хотя, чего бояться? Ярмиру и так полагалась позорная казнь на центральной площади. Ибо он нарушил ход священного ритуала, границы кнежеской собственности и покой зверя.

Кнеж Варслав, достойный внук своего легендарного деда Брутвига, снизошёл до беседы со злостным преступником и предложил сделку. Раз Ярмир охоч до прогулок по замкам, говорил, иронично улыбаясь, кнеж, он должен знать, как остановить зверя. Навсегда. И во всех замках. Или найти этот способ за три луны. Тогда Ярмир прощён и свободен. Пятна пропащих земель растут и скоро превратятся в одну язву — если кнеж не остановит рост, подданные поднимут бунт. А этого он никак не может допустить. В интересах Ярмира постараться. Иначе будет объявлено, что именно он, странник, потревоживший зверя, виновен в катастрофе. И какой ждет Ярмира конец в этом случае, кнеж боится представить...

Шпик подошёл ближе к столу, нагнулся к уху Ярмира.

— Этот замок последний, дружище. И постарайся! У тебя два дня, — бродяга многозначительно положил руку на пояс, в лохмотьях мелькнула рукоять кинжала.

Шар гнева обжёг грудь. Кнеж думает, что свобода Ярмира принадлежит ему? Нет! Ярмир либо сделает дело, либо погибнет. И плевать он хотел на кнежескую волю.

Ярмир тяжело поднялся, заглянул в мутные глаза. Зрачки бродяги сузились, загорелись презрением и ненавистью. Ярмир отвёл взгляд, проглотил вспышку раздражения — ему тридцать лет, он не юноша, чтобы ввязываться в глупую драку. Он бросил на стол пару монет за вино, и направился было к выходу из трактира.

Бродяга не сдвинулся с места, закрывая узкий проход между столами. Что-то внутри Ярмира порвалось, пелена застлала глаза, он схватил бродягу за шиворот, бросил на стол. Под удивлённые возгласы зевак стол хрустнул и распался пополам.

— Извольте заплатить за беспорядки, пан!

В дверях трактира стояла высокая женщина в простом суконном платье. На вид — ровесница Ярмира. Лицо обветрено, выгоревшие на солнце льняные волосы забраны назад в тугой пучок. Холодные голубые глаза бесстрастно изучали Ярмира, губы сжаты в нитку, брови сдвинуты.

Кажется, Ярмиру посчастливилось встретиться с хозяйкой «Слепой кошки». И приём его ждал отнюдь не тёплый.

— Спросите с того бродяги, что лез на рожон. Беспорядки не моя забота, пани...

— Нейджа, — сухо отозвалась женщина. — А что тогда ваша забота? Неужели со зверем сражаться? — в светлых глазах заплясали огоньки насмешки.

— Хоть бы и так.

— И где же зверь? Никак только что проломил мой стол и теперь потирает ушибленный бок?

В зале трактира тихонько рассмеялись, кто-то одобрительно хлопнул в ладоши.

Ярмир почувствовал, что краснеет. Казалось, он снова трусливо бежит с поля боя. И на сей раз все видят этот позор.

— Что ж, идите, куда шли. Как справитесь со зверем, приходите чинить стол. Я буду ждать.

Ярмир вздрогнул. Он узнал тон. Он узнал слова. Он узнал лицо. Холодные глаза Нейджи засверкали васильковым огнём, светлая прядь выбилась из причёски, упала на лоб. Перед ним стояла беспечная Маруше, которая никогда не носила шляпы, и, сощурившись от яркого солнца, говорила ему: «Как справишься со зверем, приходи на площадь, я буду ждать...»

***

В который раз Ярмир поднял дверной молоток, дерево глухо отозвалось на тяжёлый удар. Нейджа не спешила открывать ночным посетителям. Он опустился на истоптанные ступеньки порога.

Вот ведь насмешка. Последнее, о чем он мечтал в этой жизни, — снова попасть на глаза хозяйке «Слепой кошки». Нейджа вызывала раздражение, хотелось заставить её замолчать, зажать рот, оттолкнуть с пути — как того бродягу. Но в её присутствии Ярмир немел. Видел перед собой Маруше и не мог сдвинуться с места.

Он провёл день, скитаясь по трактирам Гота — спрашивал сам, слушал других. Искал зацепку, подсказку, намёк — у Готского зверя должна быть слабость. Непобедимых соперников нет, некоторые просто очень сильны. Чего ему только не наплели — и про несметные богатства, которые победители вынесли из замка, и про разверзшуюся землю после поражений юных дворян, и про жуткий рык по ночам. Заинтересовала Ярмира лишь одна история — у замка был смотритель. Говорили, что это женщина. Одни утверждали, будто она оберегает зверя. Другие — что хочет отомстить ему. Кто эта особа, Ярмир не смог допроситься. Жители Гота опускали глаза и заводили разговор на другую тему.

И чем настойчивее горожане увиливали от расспросов, тем крепче становилась безумная догадка Ярмира.

Он опёрся спиной о дверь, задрал голову, посмотрел на звёзды. Когда последний раз он так беспечно таращился в небо? Наверное, ещё с Маруше. Потом небо стало неинтересным, ну разве что звезды погоду подскажут.

Дверь скрипнула, опора ушла из-под спины, Ярмир едва удержал равновесие, схватился за косяк.

— Со зверем покончено? Или совесть замучила?

— Расскажите о нём, пани Нейджа, — Ярмир поднялся. — Вы ведь были в замке?

— Хотите одолеть зверя? Это невозможно.

Нейджа отступила вглубь зала, свечка в руке дрогнула, огонёк выхватил опущенные уголки губ, потухшие глаза. От утренней дерзости не осталось следа. Ярмир перешагнул порог, закрыл за собой дверь. Вдруг захотелось подхватить хозяйку на руки и укачать, успокоить как ребёнка.

— Так же невозможно, как сойтись в схватке с самим собой и победить, — ответила Нейджа на повисший в воздухе вопрос.

— Я не хочу бороться с собой, мне нужна голова зверя.

Нейджа печально улыбнулась, передернула плечами, будто пытаясь освободиться от невидимых пут. Она устало опустилась на скамью, жестом приглашая Ярмира последовать её примеру.

Ярмир сел напротив, между ними на столе слабо мерцал огонёк свечи — единственное светлое пятнышко в пустом, словно брошенном, зале трактира.

— Что вам от меня нужно, пан герой? — Нейджа в упор посмотрела на Ярмира.

— Помогите попасть в замок под Гота. Я должен встретиться со зверем один на один!

— Замки охраняются кнежеской властью. Кто я такая, чтобы нарушать его волю? Да и зачем мне вам помогать?

Громкий стук в дверь не дал Ярмиру ответить.

— Именем кнежа, откройте! Нейджа Таулер, вы обвиняетесь в государственной измене!

Ярмир узнал голос. Выходит, кнежеский шпик следил не только за ним.

Нейджа резко поднялась, бросила испытывающий взгляд на Ярмира. Тот опустил глаза.

Он может сдать её гвардейцам и так выслужить свободу. Какая разница кнежу, кто будет страдать за ошибки властей перед безумной толпой? Перевидавший десятки зверей Ярмир, или сторож одного зверя Нейджа? Проклятье! Ярмир проглотил тугой комок. Он не может просто так уйти из жизни, он должен получить свободу и убить зверя, чтобы… Чтобы стать человеком. Отважиться вернуться к семье. Отыскать Маруше… И обречь на смерть другую женщину? Вот она стоит перед ним — живая, красивая, не такая как все. Что-то в нём меняется, когда Нейджа рядом. Ему больно, но он чувствует, что снова живёт. И он готов её предать? Нет, не бывать этому!

Ярмир медленно кивнул, так и не отважившись взглянуть в глаза Нейджи. Ответом ему был едва слышный вздох облегчения. В руку легла тёплая жёсткая ладонь — Нейджа потянула вглубь зала, к выходу на задний двор...

Погоня жгла спины проклятиями от имени кнежа и грохотом выстрелов. Приходилось терпеть и пришпоривать гнедого жеребца Нейджи — тот старался вовсю и рвался вперёд, будто и не нёс на спине двух всадников. Огнестрельное оружие считалось привилегией кнежеской гвардии, и ответить на выстрелы Ярмиру было нечем. Одна надежда — они с Нейджей больше нужны кнежу живыми, чем мёртвыми. Сколько они выдержат эту гонку? Одному небу известно. Но близость Нейджи придавала силы. В кои веки чья-то жизнь его волновала больше, чем смерть зверя.

Стены города остались позади...

Беглецы миновали открытый участок степи, и гнедой принялся карабкаться по крошащимся камням между скал. Но погоня не отставала. Дробь копыт гвардейских скакунов отдавалась в ушах — Ярмир едва справлялся с желанием немедленно дать бой, рассчитавшись за это их с Нейджей жизнями...

Гнедой взобрался на небольшой уступ, Нейджа резко дёрнула поводья, жеребец недовольно качнул мордой, но повиновался — осторожно пошёл вдоль скалы по узкой кромке камней. Копыта гнедого скользили, то и дело срывались, но, вопреки ожиданиям Ярмира, они не упали в пропасть. Гнедой вывез всадников на широкую площадку, скрытую от преследователей резким изломом скалы. В стене над площадкой открывался чёрный зев пещеры. Нейджа выдохнула с облегчением, опустила поводья, и гнедой сам вошёл в прохладную темноту — похоже, не в первый раз.

— Надеюсь, они не пойдут за нами, — от долгого молчания голос Нейджи охрип. — Люди думают, логово зверя начинается здесь. Они просто не знают — он не может покинуть свою тюрьму.

Ярмир хмыкнул, Нейджа говорила о звере так, будто любила и жалела его, а людей ненавидела.

Гнедой уверенно выбирал дорогу в темноте. Из пещеры они попали в туннель — там вовсю хозяйничал сквозняк, ветер шастал по закоулкам, искал тайные ходы. Погоня, наконец, отстала. Ярмир был безмерно благодарен Нейдже за подаренный глоток свободы. Пьянящего напитка свободы, который так любила Маруше...

Ему было девятнадцать, до схватки со зверем оставалась неделя. Утром Ярмиру торжественно вручили кнежескую медаль — пропуск в замок, почётное право доказать свою доблесть и чистоту рода. Он прогуливался в одиночестве по городу, дышал воздухом весны и мечтал о блистательной жизни при кнежеском дворе.

Они столкнулись на площади. Маруше шла навстречу — счастливая, бедно одетая девушка с рассыпанными по плечам пшеничными волосами и непокрытой головой — недопустимая вольность для благородных девиц. Ярмир задержал взгляд на чудной фигурке, а потом из любопытства посмотрел девушке в глаза — да так там и остался. Он пригубил свободу, и в нём проснулась жажда.

Каждый день Ярмир приходил на площадь. Буффонады мелькали пёстрой лентой, а он хотел видеть лишь Маруше, ловить ощущение вольной птицы, исходившее от движений девушки, напитываться им.

«Бежим со мной!» — дыхание Маруше обжигало щеку, нежный поцелуй трепетал бабочкой на губах, уводя Ярмира с широкой аллеи победы и славы, толкая на нехоженые тропинки Марушеных желаний. Маруше тащила его из замкнутого круга крепостных стен города, учила целоваться, бездумно валяться в стогах сена, радоваться солнцу, смотреть в небо. Она пьянила его, звала за собой. Но разве мог Ярмир променять блестящую судьбу дворянского сына на скитания с площадной комедианткой? Не мог. Или не хотел? Он не сказал ей, что любит — не захотел. Или не смог?

«Как справишься со зверем, приходи на площадь, я буду ждать...» — слова Маруше ещё звучали в ушах Ярмира, когда кнежеские гвардейцы окружили помост и взяли комедиантов под стражу. Маруше оглянулась лишь раз, нашла его глазами, печально улыбнулась. Ярмир не выдержал, опустил голову. Скоро сражение, он не пойдёт против кнежеской власти. А Маруше ждала, хоть и знала ответ наперёд...

Туннель закончился округлой пещерой. Её пустая глазница смотрела на широкое плато, поросшее бурой травой. По волглому полу пещеры лениво ползли лучи полуденного солнца. Выходит, они провели в бегах полдня. Срок, отмеренный кнежем, истечёт завтра утром.

Они спешились, вывели жеребца на плато — тот жадно потянулся к скудной траве.

Скала возвышалась широким уступом и огибала пустынное поле подобно драконьему хвосту. Уступ венчала громада замка зверя. Небо над стенами дрожало мелкой рябью, грозясь вот-вот порваться в клочья, да и сам замок казался миражом — как Ярмир ни пытался посмотреть на него в упор, тот будто отпрыгивал в сторону.

Вокруг стояла давящая тишина — ни крика птицы, ни стрекота кузнечиков, ни шелеста ветра. Ярмир только и слышал, как стучала кровь в висках, да ещё — шаги отставшей Нейджи.

***

— Мы ещё можем дать отпор и сбежать.

Они сидели, прижавшись спинами к скале, держались за руки, завороженно смотрели на замок. Безысходность сдавила сердце Ярмира. Впереди зверь, позади — кнеж. И все, что у него есть сейчас, — это теплое дыхание Нейджи рядом.

— Мой брат погиб в этом замке, — Нейджа говорила тихо, но слова громом отзывались в голове Ярмира. — Он был единственной родной душой — мы рано потеряли родителей. После его смерти земли отобрал кнеж. Пришлось держать трактир, чтобы как-то выжить… Я мечтала о мести, ходила в замок каждый день. Мне не мешали. Стража лет сто как сбежала от Готского зверя подальше — слишком жуткое место. Дворянские сынки выбирают замки попроще. А сам зверь так и не показался. Я мечтала выманить его из логова. А теперь думаю, что зверя нет. Есть живое существо, и с ним сражаются. Но это не зверь. Зверь внутри человека. Я не буду бежать — от себя не убежишь. Я должна войти туда и попытаться снова.

Ярмир отпустил руку Нейджи. Он никогда не поймёт эту женщину.

— Нет, Нейджа, зверь есть. Он держит в страхе город, кнежескую стражу, он заставляет искать мести. Он забрал твоего брата… — Ярмир осёкся.

Повисла звенящая, напряжённая до предела тишина.

— А что ты знаешь о звере?! — васильковые глаза сверкнули огнём. — Моего брата забрало безрассудство. Он был предупрежден об опасностях. Но хотел стать лучшим. Единственным победителем… Я простила его. Но не простила себя. Должна была удержать, остановить.

Нейджа отстранилась, распустила невидимые иголки страха. Ярмир, протянувший было руку, чтобы приобнять её, замер.

— Если зверя нет, Нейджа, почему ты привела меня сюда? Кого ты сама так часто навещала в этом брошенном небом месте?

— Не знаю. Никто не знает. Люди сражаются со зверем и погибают, кто бы ни вышел победителем. Поэтому здесь так жутко. Но бояться некого… кроме себя, — Нейджа горько усмехнулась.

Оба, не сговариваясь, посмотрели на замок. Мираж превратился в мрачную крепость. Казалось, замок приблизился. В пропащих землях всё возможно, но такое Ярмир видел впервые.

Нейджа подобралась, резко встала.

— Замок открыт. Идём.

Ярмир перехватил её руку, посмотрел снизу вверх. Нейджа хочет быть сильной. А он не верил ей, потому что знал цену этой силе. Небо, зачем ей притворяться сейчас? Ярмир поднялся рывком, борясь с желанием встряхнуть Нейджу, увидеть на красивом лице боль, страх, отчаяние, и порывом крепко обнять, защитить, успокоить. Исход борьбы решил случай.

— Именем кнежа Варслава, вы оба арестованы!

Бродяга бесшумно вырос из темноты пещеры. Не самый свежий был вид у бродяги — он с трудом дышал, губы кривились в гримасе боли, глаза лихорадочно блестели. Но за его спиной росла свора кнежеских псов — тоже пеших, вымотанных страхом и долгой прогулкой по туннелю. Их было человек двенадцать — слишком много для двоих.

Ярмир вышел вперёд, заслонив собой Нейджу. Он чувствовал затылком её взгляд. Нейджа поймет, если он отойдет в сторону. Он ведь вернётся потом за ней. Возможно, добудет кнежу секрет… Один раз он уже отошёл в сторону. Сколько его женщинам ждать? Вечность? Немного меньше? Ярмир застонал. Будь проклят этот зверь, который не даёт ему стать человеком.

— Нет! — голос Ярмира охрип.

С облегчением, будто сбросил с себя вековую ношу, он обнажил клинок. Свобода, забытый Марушен подарок, вырвалась на волю и плясала на острие меча.

— Взять их! — рявкнул кнежеский шпик.

***

Ярмира подхватил вихрь, и он полностью отдался во власть стихии. Единственное, что врезалось в память — глаза бродяги. Ярмир видел, как насмешливый интерес сменяется удивлением, удивление — растерянностью, а та — ненавистью. А потом бродяги не стало — чей-то окровавленный меч, стиснутый рукой в знакомой перчатке, снёс шпику голову, и Ярмир почему-то не хотел узнавать этот меч. Он почувствовал спиной спину Нейджи, её резкие движения — и вихрь усилился, закрутил пуще прежнего...

Он очнулся от крика Нейджи:

— Остановись! Прекрати!

Ярмир моргнул, с недоумением огляделся. Он стоял на поле мёртвых. Гвардейцы были не просто убиты — изувечены до неузнаваемости. У многих тел не хватало голов, у других — рук, ног. Выбившаяся из сил Нейджа пыталась оттащить его от последнего целого тела с рваной раной на груди. Ярмир бросил меч, схватил Нейджу за плечи, впился в неё взглядом.

Это всё сделал он? Не может быть. Нет!

«Да», — безмолвно ответила Нейджа, — «да».

Ярмир разжал пальцы, женщина рыбой скользнула вниз, упала на колени, разрыдалась.

Вихрь ушёл, оставив пустоту.

Они поднимались к замку — логову зверя. Стены из чёрного камня занимали полнеба и грозили вот-вот обвалиться на голову. Ярмира не страшил и такой исход. Казалось — главная битва только что закончилась, и он проиграл. Выиграл, и поэтому проиграл. «Хотите одолеть зверя? Это невозможно… Как невозможно сойтись в схватке с самим собой и победить». Слова Нейджи холодными каплями били в макушку.

Землю тряхнул мощный толчок. Нейджа беспокойно оглянулась:

— Скорее, нам нужно успеть к воротам, пока не начался обвал.

Скала снова дрогнула, под ногами разверзлась трещина, Ярмир вовремя подхватил неловко покачнувшуюся Нейджу, перепрыгнул зияющий провал. Сверху сыпучей волной покатились камни, а за спиной трескалась скала, открывая глубокую расселину.

Ярмир вцепился в неожиданно ослабевшую руку Нейджи, рывком потянул вверх. Нейджа часто спотыкалась, Ярмиру чудились стоны: «Страшно, оставь...», но он только крепче перехватывал запястье. Пусть Нейджа умоляет, приставит к горлу клинок — он не выпустит руки. Пока они вместе, Ярмир ещё сможет ей помочь.

И словно всех бед показалось судьбе недостаточно, перекрывая треск и грохот сбрасывающей шкуру скалы, воздух разрезал раскатистый вой. Ударил по ушам, ворвался в тело, прошёл волной до пяток и ледяными комками осел в сердце.

Ярмир начал задыхаться, рванул ворот колета, но вдруг понял — надо терпеть. Только через этот лёд и можно чувствовать зверя. Он ждёт их, предвкушает встречу.

Ярмир споткнулся, рука Нейджи тихонько дрогнула в ладони.

Они вскарабкались на небольшую площадку — выпотрошенные, молчаливые, избитые дождём камней, устало повалились на первую ступеньку — подножие лестницы к замку. Ярмир не смотрел вниз — он и так знал, сколько прошёл, не смотрел наверх — не секрет, кого он там встретит.

Он закрыл глаза, ещё больше сжал руку Нейджи. Это единственное, что у него есть сейчас. Горько-сладкий миг настоящей жизни. Которую он всегда откладывал. Потому что был недостаточно хорош для семьи. Недостаточно свободен для комедиантки Маруше. Недостаточно смел для зверя.

Ярмир притянул Нейджу совсем близко, крепко обнял, вжался в солёные влажные губы. И она ответила — торопливо, страстно, не закрывая глаз, из которых текли и текли предательские слезы.

— Пожалуйста, останься, — шепнул он. — Я отомщу за тебя. Здесь безопасно — зверь не станет рушить замок во время боя. Я хочу, чтобы мне было куда возвращаться. Чтобы меня кто-то ждал.

Ярмир с тревогой заглянул в помутневшие от слёз васильковые глаза. Даже если он погибнет, Нейджа сможет уйти, отсидеться, сбежать в другой город.

Но Нейджа упрямо качнула головой.

— А я не хочу оплакивать ещё одного мужчину, которому не сумела помочь, — она шмыгнула носом, — тем более, этот мужчина мне кое-что должен.

И правда, он многим обязан Нейдже — долг ценою в жизнь, если не больше.

— Как вернёмся, пан герой, не забудьте починить стол в моем трактире.

Сбитый с толку Ярмир поднял голову — синие глаза Нейджи сияли, она улыбалась сквозь слёзы.

Ледяные осколки, застрявшие в сердце, начали плавиться, но тут зверь снова издал протяжный вой.

***

Ворота росли от земли высоко вверх, не оставляя и клочка чистого неба над головой. Кованые, почерневшие от времени, они были сплошь усеяны изображением воинов с копьями и мечами. Воины с правой створки шли в атаку на воинов левой створки, не замечая тучей нависшую над сражением хищную морду с раскосыми умными глазами.

Они с Нейджей налегли на тяжёлые створки вдвоём — тщетно. Ярмир было подумал, что всей кнежеской рати не хватит пересилить упрямство ворот, но петли с натугой застонали, и створки по чуть-чуть начали отходить вглубь.

— Скорее! — Ярмир спрыгнул на ступеньку.

Нейджа охнула, приземлилась рядом.

Они стояли на узкой лестнице, спиралью опоясывающей воронку, что занимала всё пространство внутри замковых стен. Замок оказался перевёрнутой башней, она тянулась не вверх, а уходила вершиной в толщу скалы. На самом дне — очень-очень далеко — беспокойно металась чёрная тень. Его заждались.

— В прошлый раз здесь было поле, — Нейджа настороженно огляделась, — в замках всё слишком быстро меняется, герой. Кроме тебя самого...

Ярмир не дослушал. Он ощутил нетерпение зверя, его желание крови, тоску по азарту схватки, рвущийся изнутри порыв уничтожить, сломить. Неумолимая сила потянула Ярмира вниз, и он побежал — перепрыгивая через ступеньки, забыв о близости бездны, не слыша криков Нейджи. Белый плащ Смерти сверкнул над пропастью, Ярмир почувствовал легкое прикосновение — давняя знакомая осмелела и взяла его за руку.

Он бежал и бежал, лестница становилась всё круче, и казалось, она ведёт не вниз, а вверх. Ярмир слышал, как лязгают о каменный пол когти-ножи, как недовольно рычит соперник, чувствовал смрадный звериный дух — наваливалась тяжесть, сбивала с ног, заставляла задыхаться. Ярмир застонал, закричал, охрип от усилий, крик сменился воем, вой — рыком. Перед глазами поплыли картинки.

Светлый завиток, упавший на щеку и тёплый поцелуй.

Презрение в раскосых жёлтых глазах.

Насмешливая улыбка Смерти.

Тело Андэля в объятиях зверя.

Маска удивления, застывшая на мёртвом лице бродяги.

Дрожащая рука Нейджи в его ладони.

Ярмир зарычал ещё громче, мотнул головой. Одним прыжком преодолел последний пролёт. Мягко опустился на каменный пол.

***

Он пойман и загнан в клетку. Имя клетки — замок. Имя тюремщика — Брутвиг.

И он хотел на волю. Он грезил свободой.

Перед ним стоял человек с мечом. Слабый человек. Отчаявшийся. Он поднял голову, шумно втянул воздух. Фыркнул. Необычный запах. Странный. Так пах чужой страх, и так пахла его свобода.

Холка встала дыбом. Он обошёл человека по кругу, не отрываясь от настороженных глаз, внутренне собранный, готовый к молниеносному выпаду. Человек слегка подался вперёд, и он рыкнул, оскалил зубы. Запах страха усилился, и человек сделал шаг.

Он мог бы прекратить игру одним прыжком. Это было проще, чем рычать и скалить пасть. И проще, чем ждать столетия. И чем сдаться Брутвигу. Но он медлил. Сквозь привычный тяжёлый дух страха он чуял свободу. Ноздри с шумом раздувались — любимый забытый запах. Запах дома.

Человек занёс меч, и зверь прыгнул.

***

Ярмир оцепенел. Даже с мечом он чувствовал себя беспомощным и голым.

Зверь начал обходить его, глаза сузились, ноздри подрагивали. Ярмир едва поборол искушение упасть на четвереньки, так же шумно втянуть воздух — понять, почувствовать соперника.

Меч в руках задрожал — он почему-то стал непомерно тяжёл. Ярмир сжал рукоять, побелели костяшки пальцев. Сейчас или никогда!

Он занёс меч, и чёрная тень кинулась вперед. Клинок рассёк пустоту, но Ярмир успел увернуться. Потерял равновесие, упал. Острые когти задели шею — легко, почти ласково. Тёплые струйки потекли вниз по груди. Ярмир вскочил на ноги — только затем, чтобы снова встретить выпад зверя. Меч вошёл во что-то мягкое, воздух разрезал рык боли. Зверь вскинул лапу, лицо обожгли новые раны. Ярмир отскочил назад, оттёр рукавом кровь, моргнул.

Зверь, прихрамывая, ходил кругами, приглушённо рычал, из раненого бока капала кровь.

Он ранил тварь! Ярмир усмехнулся, перехватил меч, и вдруг согнулся пополам от резкой боли в боку — там же, где зияла рана у зверя. Ярмир заревел от злости, сейчас бы он сам не отличил своего рёва от звериного.

Огромная чёрная кошка оскалилась, пригнулась к земле, готовясь к новому прыжку. Ярмир замер. Вот его шанс. Надо только рассчитать удар. Он смог ранить бок зверю, и так же вспорет живот.

Ярмир поморщился — рана под колетом снова дёрнулась болью.

Глаза зверя блеснули лунным светом, лапы спружинили.

— Ярмир! — Нейджа кричала, но её крик был далёким, будто просачивался из другого мира, — если ты убьёшь зверя...

«Ты убьёшь себя», — прошептал Ярмир в унисон с прерывающимся голосом Нейджи и в последний миг отвёл клинок. Жаль, он был так близок к победе...

Чёрная тень метнулась к Ярмиру. Он не защищался — лишь открыл объятия. «Умру как Андэль», — подумал Ярмир и рухнул, придавленный горячим телом. Вспыхнула острая боль в груди. Спину выгнула судорога. И Ярмир вдруг забыл, кто он.

Он чувствовал запёкшуюся на боку рану, промокшую от крови шерсть, чувствовал звериную ярость, удивление, досаду — кто-то слабый ворвался в его жизнь, принёс боль, и Ярмир не мог покончить с этим слабым, остановить его.

Он лежал беспомощный, погребенный под тяжестью звёздного неба, в груди не осталось воздуха. Он хотел быть далеко отсюда, но очередная судорога подбросила, заставила впустить внутрь черноту, пропитаться ею.

И он был заблудившейся мыслью, занесенной в незнакомый мир. Грезил свободой, мечтал открыть дверь тюрьмы, на которую когда-то согласился сам. Принимал тысячи обликов — мог обернуться зверем, человеком, камнем, ветром. Чужие личины. Чужая земля.

***

Осколки его звезды упали на континент, и вместе со звездой он раскололся на сотни частей. Ему нужно было время, нужна была сила. Но не хватало голоса — чтобы сказать, рук — чтобы взять, и ног — подойти поближе. Он начал играть с пространством — проникал в людские мысли, строил из обрывков образов дома, родные земли, разрушал, создавал заново. Это вызвало лишь страх. Раньше его не замечали, теперь — намеренно избегали.

А потом пришёл Брутвиг. Первый, кто сумел разглядеть его. Борьбы не было. Был договор. Брутвиг просил безраздельную власть над людьми. А взамен обещал лучших сынов континента. Он согласился. И взял у Брутвига ещё кое-что — сделал внутреннюю сущность кнежа своим внешним обликом. Остатки родной звезды обнесли высокими стенами. А его стали звать Зверем.

Первого зверя не видел никто. Но второй и третий, а потом двойники по всему континенту, уже обладали сильным смертоносным телом, вылепленным из страха и ярости дворянских сынов. Он пил юные жизни, жадно глотал знания и отдавал взамен то, что каждый заслуживал. Достойные выходили живыми, но оставляли свою силу и уносили частичку его самого. У слабых нечего было брать, кроме страха, — тех юношей он убивал, смакуя предсмертный ужас. Кто бы ни выиграл, Зверь выживал. Как можно убить то, чего нет? Чёрная тень большого хищника растворялась в пространстве замка — двойник исчезал до следующего героя.

Он был доволен и сыт. И начал забывать, как сюда попал. Сражения приносили неведомое раньше наслаждение. У него было непобедимое тело, он мог двигаться, чувствовать, жить. Мог всё, кроме одного — вырваться на волю. Тоска по родине стёрлась, осталась тупая боль запертого в клетку существа. Он гасил в себе эту боль. Ради чужой силы, в которой нуждался теперь больше, чем когда-то Брутвиг в его помощи.

Но однажды чужая сила отравила Зверя. Юноша в замке под Костэ сумел его ранить. Он сделал то, что не делал никто — перестал защищаться. Привыкший жить злобой, Зверь почувствовал себя неуютно и пропустил удар. Юноша оказался слишком хорош, и Зверь вдруг испугался за свою шкуру. Которой на самом деле не было.

Сейчас Зверь умирал. Продавленные ребра не давали дышать. Ему было гораздо хуже, чем под Костэ. Он сжился с хищным телом в одно. Стал слишком ранимым и слишком настоящим.

***

Выдох вырвался из груди вместе с криком. Ярмир напрягся, отчаянным рывком сбросил с себя полуживую тушу. Пошатываясь, поднялся на ноги, подобрал меч.

Голова гудела от чужих мыслей. Чужих ли? Сейчас он сомневался, что знает, кто он. Может, зверь. Может, человек. Или то существо со звёзд, что грезит о свободе.

Зверь лежал на боку, тяжело дышал. Осталась мелочь — занести меч и отрубить твари голову.

Зверь повернул морду, встретил его взгляд, как встречают удар клинка.

Ярмир так долго шел к этой победе. Бросил семью, которая его вырастила. Предал Маруше, которая его любила. Пожертвовал друзьями. Все силы и мысли отдавал зверю. Ради чего? Чтобы выйти из замка с клыкастой головой в руках и тем снискать расположение кнежа, которого презирает? Он был глупцом, он всё потерял, но прошлого не вернешь. Не зверь его сделал таким. Он сам. И он ещё может остаться человеком.

— Иди с миром, — Ярмир отошёл в сторону.

Зверь понял — в жёлтых глазах сверкнула благодарность. Он тяжело поднялся и, прихрамывая, шагнул в тень.

Ярмир долго стоял неподвижно. Не замечая, что дышать уже не больно. Не чувствуя, как перестаёт пульсировать бок. Не видя обнявшей его Нейджи. Не осознавая, что они в замке одни.

Очнулся он на открытой террасе — вершине башни. Далеко внизу пёстрой тканью раскинулся между холмов город Гота. А в небе потерянной звездой блестела яркая точка, поднимаясь всё выше и выше.

Он покрепче обнял Нейджу и улыбнулся — теперь Ярмир чувствовал себя по-настоящему свободным.

***

Он летел домой — к своим звездам. Человек в перевёрнутой башне смог дать ему то, что нужно.

Завтра все замки зверя разрушатся сами собой, и люди найдут там мёртвых существ, созданных злобой и страхом.

Он оставил всё, что взял. Кроме одного подарка — прощения.

## Поэзия. Аривенн

Люди от нас всё ждут, что мы будем, как люди. Будем ходить на работу, смеяться их шуткам… не понимают, что если забыть о Небе — оно о тебе забудет в ту же минуту. Люди не помнят, что прежде Бога здесь были боги. Люди не знают — они до сих пор меж нами: ходят по городу, лицо закрывая ладонями, и говорят с миром своими стихами...

… Осень. Простуда. За стеклами спящий город. Он всё ещё ждет, что ты когда-нибудь выйдешь. Крылья расправишь и прикоснешься к Небу. Небо дождем ответит и скажет: "Держись там!"

Так проходи дорогой из были в небыль. Вестник богов — ты вечный связной в канале. Между землей и небом три строчки текста, два взмаха крыльев, одно касанье губами...

## Проза. Альтернатива. Юханан Магрибский. Лицо перемен

Когда в учебнике истории напишут несколько слов об этом времени, дети, читая, не поймут ничего. Они будут пролистывать истрёпанные страницы и скучать над длинными строчками сухих слов. Ничего не поймут. А надо только-то одно такое лицо поместить на вкладке с фотографиями — и как много станет ясно! Пропитое, оплывшее, безобразное лицо, небритое, тупое и сонное, которое не отличить от десятка таких же, созданных для того одного, чтобы видом своим показать всё дурное, невыносимое, тягостное, что только есть в России. Вот, смотрите внимательно в эти пустые глаза, смотрите и помните, что когда-то, когда расстреляли к чёрту капитана Краевича, вот этими глазами смотрела Россия — глазами своих тюремщиков.

А расстреляют, Краевич не сомневался. Знал, что приговорён — с первых дней, с самого начала. Теперь камера была пуста, а он то метался по ней, то вдруг замирал, прислушивался и опять принимался расхаживать, ожесточённо и тревожно. Шаги гулко отдавались в пустоте. Где-то там, наверху, было окошко, такое маленькое и грязное, что он не знал, ночь за ним или день — а в камере вечно стоял тяжёлый смрад, было зябко и темно.

— А ведь испугался. Струхнул, струсил! — зло и горько прошептал он.

Краевич корил себя за страх перед казнью и этим спасался от страха позора. Страшно было подвести товарищей, загубить дело неверным шагом, молящим взглядом. Слезами. Нелепым, пустым и гибельным раскаянием. Сама мысль об этом приводила честолюбца в ужас, и он ускорял шаг, и без того сбивчивый и неверный.

Но у него был повод для гордости! Он одержал победу даже здесь, даже теперь, проиграв всё! Прямо в этом чёртовом узилище. Было приятно вспоминать вытянутые от удивления рожи тюремщиков. Единственный раз тогда на них появилось осмысленное выражение.

Мысли Краевича, как и шаг, путались и сбивались: так же неожиданно останавливались, бросались вперед столь же внезапно, яростно, отчаянно и зло. Он вспоминал первый день в этом проклятом месте.

Когда толчок в спину чуть не бросил ничком, а за спиной лязгнул замок, Краевич испугался. «Струхнул, струсил!» — опять повторил он сдавленным шёпотом. Испугался он и четверых уголовников, по-волчьи глядящих из полутьмы: как из фильма вышли — расписные, с золотыми зубами. Они смотрели на него в упор, обмениваясь какими-то словечками, ему не понятными и вечно приправленными бранью. Тут Василь Палыч хохотнул… Тот, что постарше, с плешью и седой щетиной — сплюнул и спросил: "Ты, шоль, Храевиш?"

— Я...

— Глянь, потерялся! А шо ж говорили, ты балакать умеешь? Брехали?

И тут его зло взяло: Краевич потерялся? Вот они, люди: говори, они готовы слушать! Он сказал тогда совсем тихо: «Да что говорить-то? Надоело, братцы, — и будто смолк, но продолжил, давая голосу звучать: — Надоело в болоте сидеть, всю жизнь только и видеть, как чахнет и гниёт кругом всё, от чего сердцу радостней. Не могу уже говорить о том, как исчезает наша наука — не о чем! Нет её. Или о заводах вам рассказать? Нет, братцы, вы лучше меня знаете, что не делом мы заняты. Возимся без смысла — где бы что урвать, как бы напиться скорее, забыться скорее. А как душе не взвыть, когда кругом чернота без просвета? Или мы и душу всю пропили и нам чужд тот безумный охотник, что в безотчётной тоске прямо в солнце пускает стрелу[1]? — почти декламировал он. — Где наш новый Гагарин, когда наша ракета снова поднимется в небо, пробивая для человечества новые пути? Кто он, как родится здесь, если нам друг на друга — и то тошно смотреть?»

Он говорил те самые слова, что всякий раз с болью и звоном отзываются в русских сердцах. Он говорил с искренностью, верой, с жаром, и страх гнал его вперёд к небывалым высотам, от которых захватывало дух. Он говорил в последний раз и уже не помнил, что в тюрьме; восторг высвободил его из заключения, вырвал и унёс ввысь. Он с улыбкой наблюдал, как меняются лица тех, кто его слышал, как сползает оскал. Смешно сказать — когда Краевич замолчал, покоряясь тяжёлой, но приятной усталости, он уже считал их своими друзьями — тех, кого так недавно не знал, тех, кого не знал и сейчас, тех, кто заставил его испугаться. Он уже начал забывать пьянящее чувство единения, но теперь принимал его как долгожданного друга.

В камере было темно и почти ничего не видно. Тишину нарушали мечущиеся шаги и редкие вскрики. Да, это было его победой! Вот уж никак не ожидали вохры, что уголовники с таким уважением отнесутся к… кому? Мятежнику? Разжалованному капитану? Начитавшемуся книжек юнцу из хорошей семьи? Чего стоило это нескладное: "Дык, эта… правду говорит," — это мужик сказал, молодой, чуть старше самого Краевича, высокий, долговязый и с по-телячьи честными глазами. Как его звали, Краевич так и не разузнал, но был благодарен ему за эту нелепую похвалу безмерно. Как же удивились вохры, а?..

В коридоре раздались шаги, в узкий глазок запертой двери скользнул луч света; после лязгнула железной цепью откидная крышка, и Краевич получил свою миску с едой. Ел он долго, бесконечно долго, а после уснул, забившись в угол.

Спал тяжело, тревожно, будто погружался в болото — обволакивающую, тянущую жижу, которая раз за разом возвращала его к безмерно растянутой немой и мучительной сцене: он, одетый в белоснежный парадный мундир гвардии капитана, чеканит шаг и видит перед собой одного лишь человека. Обрюзгшего, замотанного в ленты орденов, позорящего мешковато сидящий на нём мундир главнокомандующего. Краевич был от него в нескольких шагах, видел как от старости и разврата обвисли щёки Смирнова; его нижняя губа, вечно выпяченная, обнажала ряд фарфоровых зубов, даже нижние его веки отвисли и вывернулись, предъявляя отвратительную красную изнанку. Краевич знал, что взвод за ним, и шёл вперёд, против устава ускоряя шаг, его рука уже тянулась к кобуре, когда Смирнов наконец заметил капитана. Его глаза по-жабьи выпучились, блаженная улыбка слетела с лица, он зло что-то каркнул стоящему рядом министру и припустил прочь, через всю площадь. И в который раз Краевич замешкался, растерялся, не выстрелил, не нагнал. Тягучее болото сна засасывало его, заставляло опять и опять переживать тот миг, пока, наконец, Краевич не пережил подряд одну и ту же секунду сотни раз и очнулся, не выдержав пытки.

Из груди вырвался стон. Краевич поднялся — он хотел вскочить, как привык, но затёкшее тело не слушалось, в висках стучала кровь, а голова кружилась так, что удержаться на ногах было непросто. Он подышал на негнущиеся пальцы, пытаясь согреть, коснулся ими лица — лицо горело жаром. Краевич обхватил себя руками и осел на пол, прислонившись спиной к стене. Он понимал, что болен. Горячка, которая давно овладела душой, перебралась теперь и на тело. "Что ж, недолго осталось, — подумал он, — лишь бы эта разбрызганная, расплёсканная душа сумела вынести последнюю пытку". Эти слова ему понравились. Они точно передавали его чувства, ярко, красочно и коротко. Как звучали бы они с подмостков! Как отозвались бы в сердцах тех, кто услышит. Подмостки… подмостки строят для театра и эшафота — откуда будешь кричать? — он постарался улыбнуться собственной шутке. И опять повторил красивые и звучные слова, теперь уже без всякого смысла: они просто звучали в голове мерно и веско, не оставляя места прочим мыслям. Краевич снова забылся сном.

Сквозь пелену, спасительно окутавшую сознание, он слышал, как приближаются шаги, как лязгает откинутая крышка, бьёт по едва прикрытым глазам луч электрического света. Краевич безвольно поднялся, забрал с жестяного подноса еду. "Держитесь!" — уловил он громкий шёпот, и тут же дверца захлопнулась, оставляя узника в привычном сумраке. "За что держаться?" — только и подумал он, прежде чем опять погрузиться в тяжёлое, но спасительное забытьё.

Очнулся он разом, с единственной отчётливой мыслью — он слышал слова тюремщика: "Держитесь!" И голос был, кажется, знаком. Краевич, не обращая внимания на онемевшие члены, принялся мерить шагами комнату. Где он мог слышать этот голос? Почему "держитесь"? Что это значит? Кажется, на одном из собраний он мог услышать… да нет же, он сидит тут достаточно, чтобы голоса вохров стали привычны. Вскоре он измотал себя догадками настолько, что вспомнил об оставленной вчера еде. В миске не было привычной похлёбки: вместо неё он нашёл тугой свёрток. Сердце забилось: впервые за всё это время появилась надежда вырваться.

Он спешно разорвал обёртку и обнаружил под нею сладко пахнущий сдобным тестом мягкий домашний пирожок, который, кажется, ещё сохранял остатки тепла, который одуряющее пах малиной, и она немного горчила на языке, душистая, спелая. Пирожок только пробудил голод, но больше еды не было. Краевич понял это, торопливо перебирая содержимое свёртка: вместо съестного в его руках оказался маленький карманный фонарик. Щелчок — и лучик бесцельно забегал по стенам, не находя на чём бы остановиться. Краевич уже было решил, что свёрток пуст, но тут луч упал на остатки обёртки, и он разглядел среди них незамеченный клочок бумаги. Ровным, но спешным почерком написано: "Помощь близка. Будьте готовы ко всему. Держитесь. За жизнь!"

За жизнь… Это был его лозунг. Или… нет, не его, это Алёша Скориков сказал, а он подхватил. Молодые, отлично образованные офицеры, они были готовы умирать за жизнь, лишь бы сбросить с себя липкую паутину полузабытья, вырваться из болота, в которое давно погрузилась страна, где единственным звуком поутру было кваканье лягушек и их жабьего величества Смирнова. Страна, погрузившаяся в пьянство, тоску и невежество. Кто побогаче и поумнее, те сидели за своими заборами и носа не высовывали, а кто посообразительнее, те разбежались ещё когда Смирнов только начинал. Родина была отдана на откуп мелким и озлобленным стайкам с повязками на руках и свистками, всё как раньше, они завладели улицами; отдана охранке и чиновникам: те завладели всем прочим. Как ярко блестел на этом фоне алмаз Училища, из стен которого вышел Краевич! Офицеры его понимали, они дрались за жизнь. А теперь здесь, в тюрьме, он узнал, что его понимали не только офицеры.

Много раз перечитанная записка лежала в руке мягкой, шероховатой, чуть влажной от внезапно проступившего пота бумагой. Что это значило? Гадать не было толка, но ничего другого не оставалось. Друзья хотят помочь? Или враги — уничтожить? Он терзал себя догадками, с замиранием сердца, ужасом и появившейся надеждой встречал приближающиеся шаги тюремщиков, но раз за разом через откидную крышку просовывалась лишь миска с едой. Краевич окончательно потерял счёт дням, его горячка едва ли прошла, но утихла, затаившись где-то в глубине воспалённого рассудка. Теперь он мало спал, но всё больше мерил камеру шагами. И вот однажды вместо того, чтобы просунуть узнику еду, вохр открыл дверь, пропуская тусклый свет из коридора. Кваевича под конвоем двух молодцов повели куда-то. Он пытался угадать, что его ждёт, пытался неведомым образом узнать в одном из охранников того, кто шепнул "держитесь", ждал чего-то, но был разочарован. Всё закончилось не побегом и не расстрелом, лишь прогулкой под серым небом по влажному от дождя асфальту. Хотя и это было в радость — его мир, сжавшийся было до нескольких квадратных метров, погружённых в полумрак и уныние, обрёл заново запахи и краски: неяркие, северные, родные.

Через несколько дней прогулка повторилась, а затем они и вовсе обрели некоторую регулярность. Вчера его должны были вывести на очередную. Он слушал приближающиеся шаги с возрастающей надеждой, но дважды получил лишь еду, после же камера окончательно погрузилась во мрак. И другой день его не выпустили на прогулку. Лишь к исходу следующего дверь открылась, заставляя слепо щуриться на свет. "Встать, — он встал, — лицом к стене, руки за спину". Он повиновался. Краевич вновь почувствовал, как его охватывает страх, смешанный с безумными надеждами: он так и не сумел свыкнуться с мыслью, что однажды его выведут во двор, ровно так же как для прогулки, поставят против взвода. "Пли!" — и всё.

Он почувствовал, как лоб покрылся испариной. Вдруг сзади раздался глухой удар, за ним звук повалившегося тела. Краевич непроизвольно обернулся; свет всё ещё резал глаза, но он отчётливо различил вохра, который с пистолетом в руке склонился над поверженным товарищем. В следующий миг он поднял глаза на Краевича и заговорил быстрым шёпотом: "Раздевайтесь, наденете его одежду, живо. Делайте что говорю, я вас выведу. За жизнь".

Больше он ничего не сказал, вместо этого ловко принялся стягивать одежду с неподвижного тела. Краевича трясло. Он принялся расстёгивать непослушными пальцами обветшалый мундир. Верхняя пуговица никак не давалась.

— Живее, — простонал охранник, но пальцы не хотели сгибаться.

Тогда охранник оторвался от своего занятия, поднялся и что было силы рванул за полы мундира так что ветхие нитки лопнули, и пуговицы отлетели. На Краевича это подействовало странным образом — он стал совершенно равнодушен к происходящему, однако безропотно подчинялся нежданному спасителю, чётко выполняя указания. Он плохо помнил, что происходило дальше. Коридор, тусклый свет, поворот, опять коридор — с глухими дверями по сторонам.

Потом дым, много дыма, едкого и густого, голоса невидимых людей, суета и неразбериха. Это, кажется, его освободитель раскидал дымовые шашки. Ни за что Краевич не мог поручиться: в его памяти остались лишь обрывки, смятые клочки воспоминаний. Никем не задержанные, они прошли через проходную, через распахнутые ворота и тут же бросились к стоящему рядом автомобилю. В голове у Краевича билась одна только мысль: "Вот так просто?". Это было лучшим доказательством его правоты — власти не способны ни на что. Разболтанная, тяжеловесная, жестокая и бестолковая система упустила своего главного противника, как воду сквозь пальцы.

Осень была в той поре, когда ночами лужи схватываются тонким льдом, сыскать на деревьях листья уже нелегко, и всё кругом нетерпеливо ждёт первого снега. В запоздалом прохожем сложно было узнать Краевича: одетый в дорогое пальто и лаковые туфли, он сильно переменился. Давно привыкший к форме, он и гражданскую одежду носил как своего рода мундир. С его щёк сошёл горячечный румянец. Лицо потеряло землистую серость, но оставалось худым, костистым и сухим. Оно не было уже лицом того юноши, каким он был до заключения. Глубоко посаженные тёмные глаза ловили свет редких фонарей, его походка была быстрой и твёрдой, руки порой непроизвольно сжимались в кулаки, заставляя скрипеть кожу перчаток, и весь его вид отдавал чертовщиной. Он был на свободе уже двадцать дней. И нигде ни слова о побеге, коротко в новостных сводках: "Пожар в исправительной колонии такой-то локализован, жертв и пострадавших нет". Он не мог найти объяснения этой тишине, он не понимал её, потому был осторожен как никогда. Честен ли с ним Панкратов? Да, он вытащил его из тюрьмы — но зачем? Краевич боялся, что его хотят использовать — выследить с его помощью соратников, но встретиться с Юлей было необходимо: сколько ещё можно тянуть? Вот он и кружил по городу, ныряя в подворотни и петляя в паутине улиц, дважды он прошёл мимо нужного дома и даже не оглянулся, но теперь решился: дёрнул ручку двери, взбежал по лестнице, позвонил.

Открыли почти сразу, будто ждали.

— Не раздевайся, проходи. Сейчас чай поставлю, — сказала она вместо приветствия и исчезла на тёмной кухне.

Сказала так обыденно и просто, что Краевич разом расслабился. Он всё же скинул туфли и прошёл, как есть, на маленькую кухню, не слишком уютную — Юля была не из тех женщин, что умели создавать уют всюду — но хорошо знакомую. Он пристроился в углу на табурете, пока она хлопотала с чайником. Немало часов он провёл здесь когда-то.

Юля была его старой подругой, его соратницей. Они крепко дружили ещё с Училища и, пожалуй, при других обстоятельствах, могли бы влюбиться друг в друга, но Краевич не мог себе позволить любить. Он твердил это себе постоянно, раз за разом вспоминая обвислое лицо Смирнова — лицо государства, которое нуждается в переменах. И Юля стала вторым человеком в стихийно возникшей партии, на ней были все счета, она умело управлялась со всем, где нужна была деловая хватка. Прочесть речь перед студентами, разбудить их к жизни мог только Краевич, а вот собрать студентов — в этом Юле не было равных.

Маленькая, с короткой стрижкой и вздёрнутым носиком, Юля присела на стол, сложила руки на груди и, неотрывно глядя на Краевича, сказала:

— Так, чай скоро будет готов. Ну рассказывай же, как тебе удалось вырваться?

Он выдохнул… и начал рассказ.

Она молча слушала, не перебивала. "И вот я здесь!" — с улыбкой закончил Краевич.

— Слушай, ну целый роман! — в тон ему ответила Юля. — Заговор, неудавшийся переворот, тюрьма, побег...

— Именно.

— Только вот знаешь… конец не такой нужен, — Юля, словно бы извиняясь, пожала плечами. — Ну, сам посуди — ты мальчик из хорошей, обеспеченной семьи, получил блестящее образование, был любимцем публики, едва не совершил переворот… и? Ну чего, Краевич, дальше полагается? А дальше должен быть расстрел. Чтобы образ был завершён, — Юля подмигнула ему с улыбкой.

Краевич вздрогнул, ему не нравилась шутка, с трудом, через силу он улыбнулся, а она продолжала:

— Зря ты, Илюша, вернулся. Ты теперь только мешать станешь, а мог ведь стать знаменем борьбы, новомучеником… Ла-адно, — протянула она, — ещё не поздно. Удачи, Илюш!

Поставила перед ним чашку с чаем и вышла вон, оставив Краевича неподвижно сидеть на табурете. Открылся с приглушённым лязгом замок, хлопнула дверь. Прошла минута, другая, а он всё никак не мог собраться с мыслями: что это значило? Он боялся думать, он не хотел думать, он слишком устал. Просто сидел и ждал. Наконец встал, вышел было в коридор:

— Будьте добры, сядьте, молодой человек.

Он не удивился, но покорно сел, пропуская в маленькую и неуютную кухню холёного мужчину лет сорока. В правой руке он держал пистолет.

— В коридоре ещё четверо, не делайте глупостей. Вот и отлично, — добавил он, увидев, что Краевич подчинился.

Время шло, мужчина не произнёс больше ни слова, Краевич же был слишком оглушён произошедшим, чтобы что-то спрашивать. Юля предала его… Или, может, её квартиру выследили, за ним шёл хвост? Тогда как объяснить её слова? И где она сама теперь? Он не хотел больше думать, мысли причиняли лишь боль. Он сидел и ждал. Чувствовал, как чашка с чаем, которую он взял безотчётно, остывает в руках. Один раз он только спросил: "И что теперь?"

— Ждите, — последовал короткий ответ. И Краевич ждал.

Наконец в кухню, и без того маленькую и тесную, вошли ещё трое: двое молодых крепких людей в гражданском и старик в белёсом, будто вылинявшем мундире. Краевич с любопытством глядел на старика: как тот шумно и тяжело дышит, как устраивается на неудобном стуле. Происходящее уже давно перестало казаться живой, настоящей действительностью, а скорее сумбурным сном. Он видел перед собой всевластного Смирнова; видел и не верил, что всё это правда.

— Все вон, — выдохнул наконец старик.

Охранники безропотно подчинились.

— Ты молчи, и слушай. Может, поймёшь чего, — сказал Смирнов после недолгого молчанья. Он говорил с передышками, тяжело, но с чувством и нажимом. — Ты убить меня хотел. Ненавидишь меня. Ты, Краевич, такой же мальчишка, каким я был тридцать лет тому, только ты моложе, а я, — тут он подмигнул, так что всё лицо его заколыхалось, — удачливее. Я верил, что знаю, как нужно, верил, что удастся, что получиться изменить Россию к лучшему. И я изменил! Что ты кривишься? Изменил! Ты — сам ты — откуда? Я тебя создал! Училище — моё детище, мой труд, мой крест, моя могила. Лучшая школа в мире, а? С пустого места! Ты — моё порождение, ты — моя смена. Как волчонок глядит на вожака? С завистью и ненавистью — вот так ты на меня глядишь. Только подожди, Илюша, подумай, ты глупый, ты юный. Только в болоте волчата не родятся, не было их, а теперь есть! Я это сделал! Можешь проклинать меня, можешь ненавидеть за то, что на большее не хватило — но это я сделал! — старик грозно махнул рукой, но разом сник:

— Уйду я… что? Не веришь? Правильно. Только я уйду, уже недолго осталось. А ты думай, думай, зачем я тебя, гадёныша, жить оставляю. Я твою суку повешу! Дура. Предательство, Илюша, не прощают.

Всю жизнь помнил — нельзя убивать. Можно, но кровью отольётся. Научился. Научили. Мало крови было? Пусть живёт, — булькающий смех. — Ты тоже помни. Только вот что: пока я жив, чтоб духу вашего тут не было! Выдумал! Чего вы устроили тут песочницу?! Вы порушите всё к чертям собачьим! А я тебе говорю, Илюша, ты слушай, ты умный. Может, поймёшь. Ты не пори горячку, обожди, посмотри, подумай. Так лучше будет. Понял? Не понял… Живи.

Поезд качнулся, дёрнулся и медленно пополз вперёд, мимо длинного перрона с пёстрой толпой провожающих. Краевич зябко поёжился и прижал руки к кружке с чаем. С новыми бумагами, с новым именем, со старой памятью, он ехал прочь от Москвы, в Новосибирск, а там ещё дальше, на полустанок, в глушь. Ему нужно было подумать. Ему было что обдумать.

За окном медленно темнело, колёса отбивали убаюкивающую колыбельную, а Краевич не мог понять, кто он, что должен делать и зачем жить? Перед ним лежало, прижатое кружкой, раскрытое удостоверение на имя Запахина Виктора Александровича, но с его, Краевича, фотографией. Рядом с именем значилось коротко: «Директор высших наук училища им. Смирнова».

Он ехал далеко. Ему нужно было время. Подумать.

## Проза. Альтернатива. Ворон Ольга. Последний проситель

Умирают только за то, ради чего стоит жить.

А. Сент-Экзюпери

День выдался тяжёлым. Беспощадным. Такие дни редки, и это благо, поскольку часто ощущать свою полную беспомощность было бы нестерпимой пыткой для человека. Подчас наваливается тяжёлой ношей понимание того, что не только ты смертен, но и мир, окружающий тебя, висит на ниточке божественного замысла, и становится сложно дышать. Хочется отдать каждый второй вдох небу, каждый второй удар сердца отделить и подарить солнцу, хочется, чтоб мир жил столько же, сколько и ты, чтоб никому не стало больно. Ни ему, потеряв тебя, ни тебе, потеряв его...

Ночью Эру опять приснился кошмар. Он стоял на самом краю обрыва, покрытом, словно щетиной, высокой сухой травой. Ветер безжалостно трепал сухостой, рвал одежду, норовил вытолкнуть в бездну за спиной. Но Эр стоял, подняв плечи и прижав подбородок к груди, словно в ожидании драки. Ему казалось, что он даже умеет это делать — драться, — что не однажды такое случалось, и обычно он побеждал. Но в этот момент его пронзало беспокойство. Не страх, нет. Тревога, что сейчас он слаб, а ставка слишком высока, и проигрыш станет гибелью всего, что он любил, во что верил. Поддерживала Эра только надежда, что стоит врагу проявить себя и тут же на помощь соберутся тысячи воинов и встанут плечо к плечу. Нужно только немного продержаться. Выстоять. Эр коротко обернулся взглянуть на поселение под обрывом. Крыши домов, словно крылья наседки, распластанные над птенцами, дрожали от напряжения момента. От натяжения мироздания… Когда ветер набрался наглости и с силой ударил в грудь, Эр стиснул зубы и не отступил ни на шаг. Спустя миг с горизонта раскручивающимся веретеном понёсся снег. Холодный заряд ударил страшным градом, ранящим плоть. И потом — пошли льды. Ветер, насыщенный белой крошкой, бесновался, стремясь сорвать в пропасть человека, но Эр стоял, раскинув руки, и этого оказывалось достаточно, чтобы беда не могла пройти к посёлку. Принцип ладошки. Так ребёнок закрывается ладонью и, не видя беды, не верит в неё. Но здесь — сон, здесь всё возможно. Даже закрыть ладонью от смерти! А потом… Потом стало так тяжело, что Эр не выдержал. Холод, беда, боль и никого рядом. Те, из долины, — из цветущей прекрасной долины, из домов, бережно их скрывающих под сосновыми крышами, из мира света и тепла, — так и не пришли, не встали рядом, оберегая самое сокровенное… Ветер крепчал, ветер нёс волну за волной, обрушивал снежные веретена, до крови избивал человека. Но не холодные атаки и не собственная слабость, а остывшая надежда сломала его. В какой-то миг Эр ослаб, и ветер заставил его отступить. Раскинутые руки заломило, и он сделал ещё шаг назад. В бездну… И сжался, зная, что ломающим гребнем встретят своего защитника крыши…

Проснулся от крика.

Мать, привычная к таким пробуждениям, вошла в комнату с уже приготовленным стаканом, от которого остро пахло валокордином.

— Валера, солнце, опять?

— Всё нормально, ма, — угрюмо отозвался Эр, подтягиваясь на руках и садясь на постели. Грудь саднило, но воздух крупными глотками уже развеивал боль.

Взял стакан, выпил. Хмуро взглянул на мать. Нестарая ещё женщина, но растрёпанная от тревожного пробуждения, в застиранном халате, со следами несмытой с вечера косметики, она выглядела старше своих лет, и этим вызывала острое чувство вины. Не в первый раз вот так она прибегала к сыну в ночь, спасая от неуютности мироздания. Когда-то давно она просто приходила и ложилась рядом, и он был настолько мал, что, свернувшись калачиком, мог лежать возле её живота, словно щенок возле собаки. Потом, позже, она тоже приходила, но Эр гнал её, он уже считал себя взрослым и должен был сам справляться со страхом и болью. Но однажды действительно повзрослел, и с той поры не осмеливался ни рассказывать о ночных кошмарах, ни гнать.

— Луна сегодня полная, может, потому… — сказала мама и погладила чёрные вихры.

— Может, — коротко ответил Эр, но головы не одёрнул. Материнская ласка была не просто приятна, она была нужна. Им обоим.

— Хочешь, посижу рядом? А ты поспишь?

— Нет, ма, иди, спи, мне уже хорошо. — Эр нашёл в себе силы улыбнуться. Это было то малое, чем он мог оплатить самому дорогому человеку на земле за заботу, за нежность, за рано состаривший труд и тяжёлую долю матери.

— Да мне уж вставать скоро, — улыбнулась она в ответ. — Время-то уже…

Вздохнула по привычке и, ещё раз тронув непослушные вихры, ушла готовить. Загремел на кухне чайник, полилась вода, закудахтал выпуском новостей старый телевизор.

Эр, не поднимаясь, подтянул поближе кресло и только после этого откинул тонкое лоскутное одеяло. Две костлявые, словно лапы аиста, ноги вяло трепыхались от движения. Корявые, белые от недостатка солнца, до сих пор покрытые, как дымными облаками, подростковым волосяным пушком. Эр криво усмехнулся и похлопал себя по бедру. И ничего не почувствовал. Об эти ноги можно окурки тушить. Впрочем, так однажды уже было. Внезапное воспоминание нарисовало яркую картину — трое бритых подростков, в коже и металле, бьющие ногами умело, смачно, с оттягом; перевёрнутое кресло с ещё вращающимся колесом; заблёванный асфальт и порванные книги. Эр встряхнул головой. Спал бы — перевернулся на другой бок, чтоб избавиться от навязчивого воспоминания, а так остаётся одно средство — думать о хорошем.

Он руками скинул вялые ноги с кровати. Дотянулся до брюк, до рубашки. Пока одевался, мысленно наметил себе план на день. Подъём оказался ранним, но при вечной нехватке времени отсутствие сна замещала доминанта общения. Нет, не просто общения, когда можешь говорить, слушать и разговаривать, ему безумно не хватало равенства, не доставало свободы быть как все, быть принятым или отвергнутым, как любой человек на земле. И эта свобода — горькая, как отрава, пьянящая и вызывающая привыкание, — оставалась для него только в сети. Там можно было быть просто никнеймом с вечным статусом «Счастлив и Вам желаю!», таким, как все. В сетевом общении не было ни известной по детству жестокой насмешки сверстников, ни жалости, понимание которой пришло позже, ни священного трепета, вперемешку с восхищением и робостью, ставшими привычными теперь. И потому, наверное, сеть привязала к себе железными цепями, навсегда приковав к вращению масок, равно бездушных и равно чужих.

Не тратя времени, сразу подкатился за компьютер. Знал, что мать принесёт чай и сырный салат с галушками прямо к столу. Тронул клавиатуру — спящая с ночи машина быстро включилась. Зашёл на психологический форум, пробежался по активным темам, над каждой секунду размышлял — а нужно ли встрять? — но ничего интересного не обнаружил. Разочарованный, подключился к сети дистанционного отделения института, вызвал учебник. Но и тут дело не заладилось. Хмуро решив, что мир от него отвернулся, Эр уныло открыл несколько дискуссий и погряз в чужих спорах. Через пару страниц его затянуло, и он сам уже с удовольствием включился в форумные баталии. Его личного, суверенного, с боем отвоёванного у жизни времени оставалось считанные часы. На всё про всё — от умывания до учёбы.

— Валера! К тебе Кирилл!

— Ага, давай! — Эр оторвался от экрана и вместе с креслом развернулся к входу.

Кирилл-Шепотун вошёл пружинным шагом, вежливо пожал протянутую руку и молча сел на уголок дивана. Сложив широкие мозолистые ладони на коленях, стал похож на сухого, но величественного и сильного дога, сгорбленного временем и заботами, но не сломленного. Глаза под очками смотрели тускло, словно неживые, а плечи чуть заметно дрожали, будто внутри Кирилла сидел раскрученный волчок.

— Чего надо? — угрюмо спросил Эр.

Он уже чуял беспокойство Шепотуна. Тревогу за важные для него отношения. Тревогу за невыполненную миссию. Тревогу главы рода за болезную сестру, у которой в животе завёлся человечек, и его нужно доносить до положенного срока и родить здоровым и сильным, и воспитать, и…

— Есть по неё хороший доктор, — бросил Эр и ещё больше нахмурился, став односложным. — Родит. Здорового.

Острый кадык Кирилла дёрнулся. Взгляд за стёклами метнулся, а потом приклеился к напряжённо стиснутым ладоням. Эти ладони были приучены ломать и кромсать. Но хотели — лелеять и беречь.

Как всегда тихо, сипло, через силу, Кирилл заговорил, натруживая недорезанное горло:

— Отрезок говорит — кончай русских принимать.

Валерий задумчиво опустил глаза. Ткань брюк лежала тяжёлыми складками, ничуть не скрывая болезненной худобы. Может быть, если бы эти ноги могли ходить, он стал бы таким же, как Шепотун и его товарищи. Так же, как они, ещё пацаном носился бы по опаленному посёлку и кричал проклятия чужакам на своей земле. Так же клялся бы на крови. Так же помогал взрослым мужчинам, зарабатывая первые шрамы и гордые прозвища. А может, и нет. Может, пожалел бы мать, рано овдовевшую и не готовую понимать мальчишеское желание сыграть в «войну» по-настоящему, от предвкушения чего сердце стучит бешено, распирая грудь и требуя движения. Может быть.

— Я принимаю всех, кто приходит, — тихо сказал Эр. — Не я зову их. Их приводит Небо.

Кирилл хмуро кивнул. Такого ответа ожидал — не в первый раз.

— Отрезок говорит — тогда бери с русских деньги. Установи большую таксу для них.

Эр отвернулся к столу. По экрану монитора, подаренного кем-то из просителей, гуляли радужные волны, набухали, разлетались, сворачивались в спирали, расходились протуберанцами...

— Я не установлю таксы, Кирилл, — устало сказал Эр. — Люди дают столько, сколько могут и хотят дать. Мои слова так дороги и дешевы, что могут быть либо подарены, либо оценены тем, кто их принимает.

— Отрезок знает. Отрезок говорит — бери с русских деньги по таксе, — настойчиво, но просто, словно ребёнку или больному, повторил Кирилл.

В комнате словно похолодало.

— Почему? — тихо, раздельно спросил Эр.

— Отрезок защищает свой народ, — хмуро просипел Шепотун. — И тебя тоже.

Эр покачал головой. Да, он помнил ребят Отрезка, молодых, тихих, скромно одетых в тонкие белые рубашки, словно нарочно, чтобы каждый приходящий к его дому видел, что тут не носят оружия. Эти ребята сидели на лавочках соседских домов и подходили каждый раз, когда возникала перепалка в очереди. И всякий раз делали это так, словно шли мимо, но не смогли удержаться и не объяснить спорщикам правила вежливости. И неспроста в противоположном доме в окне всегда мелькали мальчишеские рожицы. И не просто так стоял напротив старый «уазик». Но всё-таки, всё-таки…

— За последние три года я не помню случая, чтобы кто-то мне угрожал. Раньше — да, бывало. Но это было до того, как…

Кирилл трудно кивнул:

— Верно. Тебя здесь знают. Никто не поднимет руку на чудотворца. Твоя слава — это слава всего народа. Но много пришлых, кто не знает или думает, что знает. Отрезок говорит — снова много чужих. Может быть опасно. Отрезок защитит.

Валерий тоскливо усмехнулся, качая головой:

— Отрезок знает. Отрезок говорит. Отрезок защитит. Он защищает свой народ или хочет обобрать чужой? Он свято ненавидит врагов, но берёт оплату не кровью, а барышом! Можно ли верить его словам?

Кирилл угрюмо отозвался:

— Отрезок делает всё возможное для своего народа. На эти деньги детей накормят…

— Или закупят оружие.

Кирилл смолчал. Он не знал. Но догадывался. А теперь уже — знал. Но для него это ничего не меняло.

Эр прикрыл глаза рукой и покачал головой:

— Скажи Отрезку — я не делаю различий. Таксы не будет.

Шепотун вздохнул. Широкие ладони суетливо побежали по штанинам. Покачал головой и тихо просипел:

— Отрезку не понравится твой ответ, Эр…

Валерий устало махнул рукой, но вдруг напрягся, привычно ощутив телом знакомую боль от врезающейся в тело, в душу, ледяной крошки. Ветер, невидимый окружающим, но сурово обходящийся с его сердцем, опять бил в грудь, опять пытался сорвать в пропасть за спиной. Он крепчал, он стискивал ледяное оружие и орал, зовя за собой льды и пламя. Эр прижал пальцы к пульсирующим вискам и сказал:

— Пусть Отрезок знает, что скоро увидит свой страх.

Кирилл поднялся. Выпрямился, сведя руки, словно в ожидании, что вызванный страх явится прямо сейчас, в эту минуту. Он был готов встретить грудью удар, предназначенный командиру. Помолчал, прежде чем спросить:

— Это угроза?

Эр устало откинулся на спинку. Бледно улыбнулся, глядя на сурового юношу перед собой. Ровесника, но такого далёкого, точно даже не года — века их разделяют.

— Кирилл, разве я когда угрожал? — покачал Эр головой, став серьёзен и собран. — Это дружеская помощь. Я отвечаю на вопросы, но иногда предвосхищаю их. Скажи Отрезку, что его страх уже приехал в наш посёлок. Пусть Отрезок будет готов встретиться с ним.

Шепотун постоял в раздумьях, а потом, скупо поклонившись, ушёл. На лишние слова он никогда не тратился. Надрезанная и неаккуратно заштопанная шея не позволяла не только голове вращаться, но и голосу свободно литься. Кирилл уже почти привык к своей беде и никогда не спрашивал Эра о том враче, который мог бы исправить её. Шепотун вообще старался не просить. Никогда и ни у кого. Но иногда, как сегодня, Эру неудержимо хотелось помочь ему за эту силу, несгибаемость, волю к победе, за похороненное в душе желание быть лётчиком и смотреть на облака сверху вниз. Помочь за уже забытого мальчишку, который вступился за него в далёком отсюда городке, где на короткое время дети нашли приют, спрятавшись от войны. От войны, но не от людей, играющих в войну.

После ухода Кирилла Валерий долго смотрел в разводы заставки на мониторе и думал о том, что неожиданное откровение для Отрезка получилось на удивление просто. Он даже не формулировал вопроса, не знал, не гадал, а просто, словно поднял к небу ладонь, а на неё спустился ответ. Ответы, как ему казалось, походили на мотыльков. Если вопрос горит, светит, зажигает душу, то ответ обязательно прилетит на этот зов. Но часто правильный ответ сгорает в бешеном пламени неготовности человека, его нежелания увидеть истину, остановиться, одуматься и понять, что то, чем жил раньше, что привело к вопиющему в небо — за что? зачем? почему? — и есть та боль, та неправильность, которую нужно искоренять в себе. Тогда и становится нужно чудо, нужен он — Эр. Он, словно стекло на лампадке, не даёт прилетевшему мотыльку сгореть, а человеку позволяет увидеть исток своего вопроса… Впрочем, вопросы бывают разные. И на каждый стекло не набросишь.

— Валера, пойдём кушать! — позвала из-за двери мать.

Эр взглянул на часы. До начала работы оставалось каких-то полчаса.

Привычно крутанул обода колёс, подгоняя коляску к окну. Чуть сдвинул плотную штору и выглянул в щель. На улице уже было столпотворение. В основном, женщины и дети, но и мужчин тоже хватало. Правда, всё больше пожилого возраста. Да это и понятно. Мужчина, если он, конечно, мужчина, для себя искать чуда никогда не будет, только для тех, кто близок и любим. Вот и получается, что приходят всё чаще либо мальчишки за родителей просить, либо старики за детей.

Эр вздохнул глубже. Из раскрытой форточки тянуло запахом цветов. Под окном распускались пионы, сладко пахли цветущие яблони, дальше живой изгородью стоял шиповник. Ароматы наполняли воздух, стирая память о дыме и пыли, которые висели над посёлком пару лет назад. Стирая, но так и не сумев стереть.

Взгляд Эра, бегущий по скорбным лицам, сгорбленным фигурам, пышным цветам и неровному горизонту вдруг задержался, словно напоролся на занозящую щепку.

Этот человек шёл по грунтовой дороге улицы, привычно широко шагая. Рослый, широкоплечий, бородатый. Он был одет в зелёные потёртую рубашку и брюки гражданского образца, но одежда не могла скрыть выправки военного. Нет, не простого военного, умеющего печатать шаг, вытягиваться во фрунт, горласто рапортовать, нет. Такие, как он, ходят тихо и быстро, пренебрежительны к субординации и, если кричат, то так, что пугаются самые матёрые псы. Человек приближался, и Эр разглядел и лямку небрежно наброшенного на плечо рюкзака, и старые запыленные берцы, и широкий кожаный ремень, и коньячную фляжку, оттопырившую нагрудный карман. И только потом, когда человек подошёл почти к самому дому и солнце упало на его голову, Эр понял, что его так встревожило. Мужчина был русым. Это стало последней точкой. Ощущение переросло в уверенность. Русский.

Валера настороженно наблюдал, как пришлый, внутренне уже прозванный им «Смертником», подошёл, огляделся, отыскал в толпе наиболее благопристойного вида старушек и, судя по всему, поздоровался. Сгорбленные заботами и болью старые женщины в чёрных платках сперва прянули от чужака, а потом почему-то разговорились, начали махать руками, показывая, где здесь что, кто последний в очереди и какие тут правила. «Смертник» внимательно выслушивал, кивал, поддакивал, но при этом привычно оглядывался и не терял настороженности тренированного пса. И взгляд его как бы ненароком возвращался к парням в белом, торопливо что-то обсуждающим возле соседнего дома.

«Всё. Не будет сегодня мира», — обречённо понял Эр.

— Валера?

— Иду, ма! — откликнулся он и отпустил штору. Тяжёлая ткань ударила по форточке, и та закрылась. Поправлять Эр не стал. Кожей почувствовал, что «Смертник» заметил. А попадать под взгляд спокойных, но безжизненных глаз не хотел. Ничем для него они не отличались от прицела.

На обед мать приготовила фасолевый суп с мясом. Эр тронул ложкой ряску обильной зелени в бульоне и задумчиво спросил:

— Ма, а ключи от гаража где?

— Да где-то в столе валяются, — пожала она плечами. — А тебе на что?

Эр задумался. Говорить о том, что охватило его странное беспокойство и непрочное ещё ощущение того, что придётся бежать, и он хочет проверить отцовскую машину, нельзя. А ничего не скажешь — так мать попросту ключи перепрячет куда-нибудь повыше, куда он не заберётся. С неё станется сделать всё, чтобы защитить его, уберечь такой хрупкий мир и долгожданную безопасность.

— Хочу колёса на кресле смазать, — отозвался он, заглатывая ложку варева. — А там вроде как маслёнка была…

— Да зачем тебе эта рухлядь? — бледно улыбнулась мать. — Вон, друзей попроси или кого из пришлых — мигом новое масло достанут.

Эр исподлобья посмотрел на мать и тихо отозвался:

— Я не хочу просить.

И снова зачерпнул супа.

Мать досадливо махнула рукой. Он никогда ни о чём не просил. Другое дело, что чаще всего пришлые словно заранее знали, в чём нуждалась их семья. То ли ангелы подсказывали, то ли охранители, мелькающие возле дома. Всех их она хорошо знала. Такие же мальчишки, что её сын — чуть старше, чуть младше, — только с ногами. С ногами, да не с головами. И похожи на тех, что много лет назад со взрослыми вровень гнали их камнями из посёлка, обзывая по-чёрному. Страшно гнали. Её, закрывавшую сына своим телом, тогда поломало до потери сознания. Люди, посчитав их мёртвыми, ушли, но они выжили — сын сумел к утру доползти до церкви и позвать на помощь. Мужа, защитника и опору, к тому времени уже убили. Шальная пуля — говорили. Да, наверное, шальная, ведь только так и убивают своих, не поднявших оружие. Его жена была русской, православной, а маленький сын ещё не дорос до того возраста, который они совместно определили для выбора конфессии. Муж готов был защищать свой дом от двух столкнувшихся миров. Шальная пуля. В упор.

Мать взглянула на часы и вздохнула. Эр тоже бросил взгляд на циферблат, и ему тут же расхотелось есть. Вяло отодвинул тарелку и улыбнулся:

— Спасибо, ма! Просто замечательный суп сегодня получился! Давай я посуду помою?

— Ох уж. — Мать махнула рукой. — Иди, сама помою…

Эр потянулся к матери. Встав из-за стола, она обняла широкие плечи сына и поцеловала его в макушку, туда, где среди чёрных вихров серебрились седые пряди. Отодвинулась, с тоской оглядела, и Эр до щемящей боли в сердце понял, что она знает или догадывается о том, как шатко стоять ему на самой границе бездны, ожидая и борясь…

— Иди, сынка. Люди ждут.

Люди действительно ждали.

Эр выехал на веранду, закрытую от излишних глаз старыми шторами, накинутыми на верёвки. Тонкокостный юноша в приметной белой рубашке в мелкую клеточку резко вскочил со ступенек. Пробубнил вежливое приветствие и вскинул чёрные внимательные глаза в ожидании указаний.

Эр подкатил ближе к открытому проёму и выглянул с крыльца. За лесенкой в три покосившиеся ступеньки, за дорожкой, утопающей в цветущих пионах и жужжании неторопливых пчёл, за калиткой в старой облупившейся краске стояли люди. Мерный гул голосов наполнял пространство, и Эру на миг показалось, что стоит он не на пороге своего дома, чудом отвоёванного у войны, а в воротах храма неведомого бога — сурового, но мудрого бога, сводящего в одной молитве голоса праведников и грешников, воинов и матерей, стариков и детей. В груди заломило, словно выросла снежинка, колко бьющая остриями лучей во все стороны от сердца. Эр закрыл глаза и втянул тёплый воздух, насыщенный ароматом раннего лета, ещё и ещё, пока не закружилась голова. Стало легче. Кожу закололо мелкими ледяными иглами налетающего ветряного веретена. А люди на улице замолчали, увидев, наконец, своего чудотворца.

Эр уже чуял их — болезни, голод духовный и телесный, страх человека и страх бога, ненависти, сжигающие сердца, любови, заполняющие вселенную благостью и болью…

Каждый человек перед ним стоял, словно созданный из вопросов и ответов, вперемешку, без смысла и цели. Они наслаивались друг на друга, тыкались краями, стремясь подойти друг другу, но странная мозаика чёрного и белого никак не складывалась, и вопросы находили неправильные ответы, а ответы порождали новые вопросы. Так в каждом росли индивидуальные сокровенные строения миропонимания, собственного принятия бога.

И был среди этих людей один, в котором вопросы и ответы не искали друг друга. В котором он просто ничего не видел.

Эр открыл глаза.

«Смертник» у забора противоположного дома, стоя дальше всех, молча глядел на него. И Эр точно знал — видит. С расстояния, над головами сгорбленных, сломленных людей, в тени штор он видит его — смотрит прямо в душу и ждёт.

Поймав взгляд Эра, «Смертник» опустил глаза, лениво потянулся к нагрудному карману и вытащил пачку сигарет. Небрежно закурил. Привалившись спиной к высокому столбу забора, стал смотреть в небо над головой.

Отведя взгляд, Эр сглотнул. Табачный дым страшил его до колик, до дрожи пальцев. Не потому что был опасен для жизни, — он и не успевал об этом задуматься, — а потому, что тянул за собой воспоминания, место которым он определял под самым тяжёлым могильным камнем в памяти. Прокуренная комната, равнодушные гладковыбритые мужчины, полный сизого дыма полиэтиленовый мешок на голове, острая боль от верёвки на шее…

Молодые парни в белых рубашках споро подошли к рослому чужаку. Они оказались так тонки и хрупки по сравнению с ним, что почудились щенками рядом с волком. Парни, указывая руками на дом, на дорогу, что-то негромко пытались втолковать «Смертнику». А он стоял, лениво кивал и нарочито не смотрел в сторону «уазика», в окне которого высунулся короткий ствол с приметным пламегасителем. «Смертник» выслушал претензии, затушил окурок и развёл руки в стороны в известном жесте. Открыто посмотрел на кабину машины. Ствол убрали. Охранители отошли.

Эр с трудом вдохнул. Воздух, липкий от обилия сладких ароматов и предчувствия дыма и огня, тягучим мёдом прокатился по носоглотке и на долгую тяжёлую секунду завис — ни туда, ни сюда. Грудь давило изнутри страстным желанием вздоха, мышцы напрягались до ломоты, а воздух не проходил. Как когда-то в мешке. Только воля и желание жить протолкнули комок дальше. Эр опустил голову, собираясь с силами и духом, и кинул в сторону ожидающего распоряжений мальчишки:

— Пусть заходят…

Он знал, что времени у него нет. И замены — нет. И, видимо, уже никогда не будет.

«Смертник» знал его слабые места. Знал и не скрывал этого. Мира не ждать.

Рванул обода колёс, яростно разворачивая коляску и отъезжая к столу. Тут, на тёмной веранде, за стенами старых штор, за защитой огромной овальной столешницы, он творил свои чудеса.

Эр положил на стол дрожащие руки. Нагретая дубовая доска ласковым теплом прогнала холод из кончиков пальцев. Закрыл глаза, вздохнул, открыл. Настроился.

Первой вошла сухенькая старушка, густо закутанная в темную одежду. Она походила на чёрную курицу внимательными недоверчивыми глазами и ртом, морщинами неудовольствия и брезгливости напоминающим клюв. От неё пахло кунжутными лепёшками и очагом. И ещё — кровью и гноем.

Старушка с коротким поклоном положила на стол узелок с даром и, шепелявя, зачастила изложить свою просьбу.

— Погоди! — махнул рукой Эр. — Да, внучёк вернулся, да, раны гангренозные, резать будут, без ног останется… Понимаю. Ещё как…

Она вскинула умоляющий взгляд и замолчала, руки начали суетливо трепать узелок. Осознала.

Эр устало вздохнул:

— Я не делаю чудес! Я только говорю, где и когда ты можешь найти чудо. Спроси меня об этом, и я отвечу. Пойми: никто — ни я, ни кто-то иной, — ничего не сможет сделать за тебя и твоего внука. Я только покажу — где и как это можно сделать.

Старушка накрыла узелок сухими морщинистыми ладонями, словно оплела корнями. В глазах возникла плёнка безнадёжности. Они стали похожи на мёртвые, как у отрезанных куриных голов, лежащих рядом с тазом, в котором ошпаривают тушку. Лежат, смотрят, ждут.

Встряхнув головой, Эр, прогнал наваждение и трудно заговорил:

— Вот смотри… К столяру приходят, чтобы он сделал стул. Доктора зовут, чтобы он сказал, какие лекарства пить, чтоб выздороветь. А к диспетчеру звонят, чтоб он сказал, где находится магазин. Понимаешь? Столяр делает сам, доктор говорит, что тебе делать, а диспетчер может сказать, где и когда ты можешь найти то, что тебе нужно… Я — диспетчер чудес. Ко мне приходят, чтобы я указал не что делать, чтоб беда ушла, а где искать тех, кто сможет помочь. Понимаешь? Спроси меня — где и кто? — и я отвечу.

Старушка часто закивала. Спасение пришло вовремя. Задумавшись, собрала лоб в морщины, передвинула узелок по столу ближе к чудотворцу и, решившись, спросила:

— Где мне искать исцеление внуку?

Дыхание Эра сбилось. Остроконечная снежинка ударила в груди в тот же миг, как на ладонь слетел ответ. Словно сквозь сердце проросло ледяное стекло. Огненная надежда по одну сторону. И восторженный мотылёк — по другую.

— Во Владикавказе живёт доктор. Он хирург. Звоните ему. Он захочет помочь.

Грудь сквозило льдом. Мальчик-охранитель уже стоял в дверях дома с парящей чашкой настоя сердечных трав. Без них — давно уже никак.

— А ноги? — ахнула старушка.

Бледно улыбнувшись, Эр покачал головой:

— Нани, ты не ноги внука спасаешь, ты спасаешь его жизнь.

Потянулся, в старой тетради в косую линейку быстро, пока не ушло откровение, записал адрес, телефон и имя доктора. Он не знал этого человека, не знал и миллиарды других, но верил в силу единства и мудрость бога. Своего, не похожего на тех, что бьются за адептов и земли. Бога не Единого, но Объединяющего.

Распорядитель, — вышколенный подросток в клетчатой рубашке, — подошёл, поставил на стол, под левую руку, чашку. Вежливо принял от старушки узелок и слова ещё неуверенной благодарности. Сам чудотворец подарки в руки не принимал, и об этом осведомляли всех посетителей. Не осведомляли лишь о том, что дары уносили в соседний дом, где специалист проверял их на всевозможные яды или взрывчатку. Отрезок в своё время в долгом споре отстоял право подобной заботы.

Старушка кланялась, бормотала, двигаясь на выход. Эр через силу улыбался. Знал, что сегодня внуку станет хуже, и ей, последней оставшейся в живых родственнице, скажут готовиться…

Попивая чай и ощущая, как рассасывается ледяной комок в груди, Эр привычно отъехал в сторону штор — ему нравилось смотреть за ожидающими, пока позволял перерыв.

На улице царил мир.

Люди сбивались стайками, разговаривали вполголоса, рассказывая друг другу о своих бедах, делясь надеждой на невозможное и утешаясь легендами о явленных чудесах. Пришедшие с ночи, уже утомлённые солнечным днём и долгим стоянием, садились на траву, приваливаясь к заборам. Кое-где уже появились расстеленные газетки и разложенные на них небогатые кушанья. Люди устраивались, зная, что бывало и хуже.

«Смертник» сидел возле забора дома напротив, почти неприметный в тени куста боярышника. Сидел, лениво оглядывал небо, жевал травинку, и, казалось, не обращал внимания на группки молодых людей, перекрывающих обе стороны улицы. Да и что ему было напрягаться? Он — матёрый мужик, под сорок лет, с сединой и шрамами, здоровый, как медведь, а они — пацаны, не так давно перешагнувшие рубеж совершеннолетия, словно на подбор все ещё мальчишеской фигуры — тонкой, с едва расправляющимися плечами да набирающими силу ладонями. И его не пугало то, что их становилось больше, что в воздухе разливалось напряжение, и окружающие жаждали и боялись его неосторожных действий. Казалось, «Смертник» просто ждал своей очереди. Лишь приглядевшись, Эр понял, что происходящие приготовления, неясные большинству просителей, для него оказались открытой книгой. Он видел, чувствовал и тоже готовился.

— Валера. — Мать вышла на веранду, повязывая на голову платок мягкого брусничного цвета. — Я до магазина дойду. Ты справишься?

— Конечно, ма. — Эр одёрнулся от шторы и кивнул. Мысли оставались там, на пыльной дороге, между двумя сторонами одного целого.

Мать подхватила белую самодельную сумку-макраме и, кивнув мальчику-распределителю, сошла с крыльца. Тяжело хромая, двинулась на выход. Сломанная когда-то нога, слишком поздно попавшая под нож полевого хирурга, толком не срослась. Так необходимый «аппарат Елизарова» тогда достать не смогли, а потом уже и поздно стало. Да и мать отказывалась, зная, что на всю округу их всего-то с десяток, а нуждающихся в разы больше. Мать оставалась христианкой, верной идеалам милосердия и самопожертвования, даже сама будучи в большой нужде.

Задумчиво Эр снова выглянул в щель между штор и только теперь дёрнулся. Настигло понимание. На улице, меж валов цветущих кустарников и заборов, на тонкой нейтральной полосе, встречались две противоборствующие силы. И его мать уходила туда. Уходила, тяжело похрамывая и добро улыбаясь встречным. И она была чужой для тех и других.

— Ма!

Эр погнал коляску к входу — задержать! вернуть! — но, словно из ниоткуда выросший на пути охранник перегородил дорогу и покачал головой. Чудотворцу запрещали выходить из дома без специального эскорта.

— Верните её! — крикнул Эр, уже видя, уже понимая, что не догонит.

Мама хлопнула калиткой, так и не услышав крика, и пошла мимо вежливо кланяющихся людей, мимо охранников в белом, мимо проводившего её странным безжизненным взглядом «Смертника».

— Не велено, — лаконично отозвался охранник.

Эр до ломоты в больных суставах вцепился в подлокотники.

— Мама…

Когда она уже вышла из переулка на большую дорогу, «Смертник» сплюнул травинку, легко поднялся с земли, подхватил куртку, на которой сидел, рюкзак, и пружинистым шагом двинулся за ушедшей женщиной. Парни в белом пропустили, неохотно раздавшись в стороны, а потом, переглянувшись, пристроились вослед.

— Мама… — сглотнул Эр и крикнул на распорядителя: — Сотовый! Живо! Звони Отрезку!

Мальчик вскинул удивлённый смоляной взгляд и неуверенно потянул из кармана брюк мобильный телефон. Хмуро спросил:

— Что говорить?

Эр уже взял себя в руки. Ощущение льдистого ветра, бьющего в лицо и жестоко, болезненно сдирающего кожу, усилилось, но рассудок стал холоден.

— Моя мать вышла. Чтобы никто не стрелял, слышишь?..

Лицо Эра исказилось. В грудь впивалась огненная звезда.

Мальчик прянул, вцепившись в телефон. Выскочил за веранду в сад — подальше от посторонних глаз и ушей.

Напряжёнными ладонями Эр накрыл лицо. Чувствовал, что дрожат. Ощущал, что мышцы свело, сморозило в гримасу страха и бешенства. Но ничего поделать с собой не мог. Он всю жизнь твердил, внушая себе и Богу, что не переживёт свою мать. С младенчества врачи говорили ей, что мальчик так слаб, что вряд ли… вряд ли… Но она лелеяла его, привязываясь всей душой, словно только так можно было удержать его на земле. Она творила его. И он знал — отдаст за него жизнь. И оттого каждым ударом сердца боялся. За тот самый момент, когда она прекратит жить. Потому что знал — как бы и когда бы это ни произошло, случится это для него и ради него. И мир отдаст ему её недожитые годы.

На веранду поднялся распределитель, успокаивающе развёл руки:

— Отрезок сказал — принимай людей и ни о чём не заботься. Он позаботится обо всём.

Эр молча кивнул. В горле пересохло. Схватился за чашку — пуста. Поставил обратно на стол и мальчик сообразительно исчез в скрытной комнатушке, где готовил ему чай. Принёс новый стакан.

— Зови, — хмуро кивнул Эр и, отхлебнув глоток, вместе с мятной прохладой проглотил страх. Пусть не весь, но довольно, чтобы суметь творить чудеса, ради которых люди проезжали и проходили сотни километров. Довольно, чтоб принимать на сердце груз чужих забот и страстей.

Седой мужчина взошёл на крыльцо, подслеповатым взглядом отыскал в тени хлипкую фигуру чудотворца и шагнул ближе.

— Я не знаю, к тебе ли это… — он заговорил отрывисто и серьёзно, не тратя времени и слов. — Сын у меня. Уже полтора месяца почти.

Распорядитель показал гостю на стул и тот сел, невероятно прямо, словно олицетворяя силу своего рода и почётного звания. Положил на стол узловатые, сильные ещё руки. И Эр в преддверье вопроса увидел, как ладони, знающие и теплый сок свежей мотыги, и липкую влагу ножевого черена, неловко, трепетно и вдохновленно поднимали закутанное тельце позднего первенца. Такая радость и такая беда…

— Плачет он, — коротко сказал проситель. — Всё время. Не ест, не спит. Орёт. Доктор сказал — колика. Но я не верю. Скажи — к кому обратиться, чтоб ему стало хорошо? К кому идти?

Эр притянул к себе старую тетрадку, но рука замерла над страницей.

Холодные иглы впивались в тело. Ветер снаружи, лёд внутри. И — самое сложное — суметь сказать о том, что почувствовал в краткое мгновение над обрывом.

Поднял глаза, посмотрел на старика и понял — говори, не говори — бесполезно. Но в надежде на чудо, не меньшей, чем та, что питала сердце старика, всё-таки заговорил:

— Иди к попам. Твой сын — заблудшая душа. Он должен был родиться во Христе. Но ты молил о сыне, и боги вняли. Твоей жене дали его. Если хочешь, чтобы жил — отнесите в церковь, пусть его окрестят. Или жди, когда он замолчит навсегда.

Старик поднялся, как был — прямой, сухой и гордый. Сильный в своём праведном гневе. Эр, глядя исподлобья, ждал. Казалось, давно прошло то время, когда его обижали, но память не давала забыть, и, как и раньше, он готов был отвечать за свои слова и знал, что спрос будет страшным. Два белых охранителя, словно из ниоткуда, возникли на веранде тихими призраками. Вежливыми, но непреклонными. Лицо старика скривилось презрением, и, шумно прочистив горло, он сплюнул на стол. Развернулся и ушёл.

Эр развёл руки по столешнице. Точно между ладоней блестела и пузырилась слюна. Неторопливо вышел мальчик-распорядитель, смахнул нечистоту мокрой тряпкой. Спросил, звать ли дальше. Эр кивнул и потянулся к чаю. Потряхивало, внутри никак не рассасывался тугой комок обиды.

С чаем подъехал к шторам. Выглянул в окно. На улице было тихо.

Зашли двое юношей. В их посёлке по неведомой причине умирал скот. Виной тому оказалась недоброжелатель из соседней деревушки. Привычно написав имя и адрес на странице в косую линейку, Эр предупредил задумчивых посетителей, что если урок, который они преподадут, окажется чрезмерно жестоким, то из их краёв никого больше не примет. Мальчишки поблагодарили, передали подарки распорядителю и спешно отправились домой.

Следя за ними сквозь щель в шторах, Эр увидел возвращающуюся из магазина мать.

Она шла без суеты и спешки, часто без повода поправляя выбившиеся волосы и необычно улыбаясь. Растерянно. Светло.

Рядом шагал «Смертник». Он нёс белую сумку-макраме, едва ль заполненную до половины, и внимательно слушал. А мать что-то негромко рассказывала, показывая на окружающие дома и цветы. Тут у каждого первого в саду цвели её саженцы…

За их парой неторопливо следовала пятёрка молодых парней в приметных рубашках. Шли, сунув руки в карманы и небрежно поглядывая по сторонам. То ли охрана, то ли конвой.

Эр сглотнул. От сердца отлегло — мать возвращалась домой.

Столкновения не произошло… Ни пришлый, ни «хранители» не сделали первого выстрела.

У калитки мать поблагодарила провожатого и, забрав сумку, вошла во двор. «Смертник» напрашиваться не стал и, отойдя, снова устроился у облюбованного куста боярышника. Скинул куртку на землю, бросил рядом рюкзак и, сев и закинув руки за голову, устроился полулёжа. В сторону дома он больше не смотрел.

— Ма?

— Очередь большая была, — растерянно улыбнулась мать и, опустив взгляд, прошла на кухню.

Следующих просителей Эр принял на одном дыхании. Даже то, что несколько раз пришлось терпеливо объяснять, что он не творит чудес, а связывает людей, отвечая на вопрос — где и кто? — не повлияло на его состояние. Он чувствовал напряжённость момента, замороженное противостояние и трудный мир, ощущение которого, казалось, просачивалось с улицы сквозь щели в шторах. Чувствовал, думал об этом, но ничего не мог поделать. Всё, на что он был способен — создавать маленькие чудеса, способные связать крепкими нитями взаимопомощи людей, ранее не знающих друг друга. И этим — спасти мир. Возможно, не здесь, не сейчас, не в собственном доме, но тогда — весь, для всех, для будущего. И потому — он слушал пламенные вопросы и на ощупь против ледяного ветра искал ответы. Ради каждого он шёл на мгновение добровольного распятия над пропастью. Без надежды на смену.

— Возьмите. — Эр протянул очередной посетительнице аккуратно вырванную страницу. — Здесь адрес вашего настоящего отца. Не пугайтесь. Да, он теперь калека и бомж, но, поверьте, вашей любви хватит, чтобы и вы, и он поменялись. К лучшему. Просто придите к нему.

Девушка живо схватила лист и, сквозь плач неловко просыпая благодарности, словно бусины с нитки, выбежала с веранды. Эр проводил её взглядом. Редко встретишь настолько светлую душу… Он был бы счастлив однажды найти подобную и ради неё вырасти над собой. Но судьба узника в собственном доме не радовала такой возможностью.

По привычке прихлёбывая чай и чувствуя, как тепло подтачивает ледяной ком в груди, подъехал к шторам, выглянул на улицу.

«Смертник» сидел на своём месте и всё так же равнодушно смотрел на небо, горизонт, дома, сады, людей. Парни в белом, заметно больше нервничая, небольшими группами перекрывали входы-выходы в улочку. Рядом с «уазиком» встала откуда-то приехавшая иномарка. Зная, что Отрезок запретил подъезд к дому чудотворца даже для самых высокопоставленных чинов и богатейших просителей, Эр не сомневался ни секунды — в тонированном джипе сидят по-настоящему подготовленные бойцы. И было понятно — по чью душу.

Он уже раздумывал, стоит ли звонить Отрезку, как услышал мерный рокот. На неровностях грунтовой просёлочной дороги переваливались две красно-синие «Нивы». Не доехав до ворот дома, остановились. Из всех дверей высыпали люди в форме. Направление их взглядов читалось легко — «Смертник». Держа его под прицелом, стражи порядка подошли ближе.

Нахмурившись и в сердцах сплюнув, «Смертник» поднялся, разводя руки в знак того, что не вооружён. Короткие гортанные команды требовали от него развернуться, завести руки за голову и, широко расставив ноги, встать на колени. Мрачно оглядев подошедших и бросив короткий взгляд на «уазик», он подчинился. Только опустился на колени, подняв руки к затылку, как подскочила пара милиционеров. Надели наручники, сковав руки за спиной. «Смертник» что-то негромко пытался объяснить, но, не слушая, его рывком поставили на ноги и, заломив локти, отвели к машине. Впихнули на заднее сиденье «Нивы». Сели. Автомобили тут же рванул с места.

Дождавшись, когда сине-красные машины проехали, с места стронулась и тонированная иномарка. Пристроилась в хвост.

Эр, замерев от потрясения, растерянно смотрел на то, как гомонит улочка. Теперь, когда всё закончилось, и неудобного соседа увезли, люди, пережившие событие, обычное для любого другого места городка, но небывалое здесь, эмоционально обсуждали происшедшее. Парни в белом ходили между группками и успокаивали, снова настраивая людей на добрый лад, на внимание к чуду, на веру…

Сглотнув и почувствовав, что грудь уже не морозит, а попросту болезненно прихватывает, Эр повернулся к мальчику-распорядителю. С минуту молчал, глядя на него в упор, но не видя, занятый одной мыслью — заставить сердце работать. Потом закрыл глаза:

— Звони Отрезку. Я жду объяснений.

Не знающий, куда деваться под его тяжёлым немигающим взглядом, мальчик с облегчением выбежал с веранды.

Эр сжался, съёжился, вжал кулак в рот, чтоб не выпустить злое и бесполезное: «Русский! Проклятый русский! Зачем ты пришёл? За что ты пришёл ко мне?! Что вам всем от меня надо?!»

Смирив дыхание, огляделся. Его мир — мир тёплой веранды за плотными шторами, белого сада, куда можно спускаться по вечерам, синих окон соседских домов, ломаной линии горизонта, аромата цветов и молока, — снова оказывался под ударом. Не было ещё ни огня, ни пороха, но он уже чувствовал их запах — горький, тяжёлый, дурной. Пора непрочной безопасности, шаткого, хрупкого добрососедства кончилась. Началось противостояние.

Мальчик-распорядитель поднялся на веранду через боковой вход и, успокаивающе улыбаясь, поднял руки:

— Отрезок сказал — принимай людей и ни о чём не беспокойся…

Стискивая зубы, Эр хватанул кулаком по подлокотнику:

— Я хочу его видеть! Сейчас!

Мальчик прянул, растерянно закивал:

— Он будет, будет! У него дела! Как только освободится!

Сжав непослушные сизые губы, Эр отвернулся. Бросил через плечо:

— Зови!

До окончания приёма времени ещё было много.

Дородная немолодая женщина спрашивала, где её муж, ушедший три года назад и не вернувшийся. Не глядя на прихваченную фотокарточку, Эр уже вписывал адрес на страницу в косую линейку. Прочитав адрес федеральной тюрьмы, женщина расплакалась. От боли удара судьбы и от радости за то, что жив. Пусть какой угодно, но — жив.

Тихая старушка, опустив глаза, просила узнать, есть ли на земле такой человек, который бы помог её мужу отойти в мир иной спокойно, не мучаясь болями застарелых, запущенных ран. Эр глядел на морщинистый лоб под чёрным платом и искал. Он разрывал ворох ответов и вопросов мира в поисках любого годного — от доктора, готового на незаконную эвтаназию до… Притянул тетрадь и большими печатными буквами написал имя и адрес Шепотуна. Старушка, прочитав, молча поцеловала руку чудотворца.

Мальчик лет восьми хотел знать, где его мать. Взглянув в глаза, отучившиеся плакать, Эр увидел под обломками взорвавшегося дома бледно-розовое тело в лохмотьях платья и, сжав сердце в тиски ледяной глыбы, отвернулся. Искал, искал, искал… Пока не нашёл уставшую, но ещё милую женщину, когда-то потерявшую ребёнка на последних месяцах беременности. Молча подтянул тетрадку и вписал адрес. Вырвал страницу.

— Отдай отцу.

Он сам задал чужой вопрос. Такое отзывалось потом долгой и тяжёлой болью, наказывало кошмарами и страхами. Но, по счастью, кара наваливалась позже. Сейчас он мог ещё работать. Соединять. Мир. Нитями взаимопомощи. Нитями любви.

Эр уже не улыбался и не говорил — сил на это не оставалось. Выслушивал вопросы или выглядывал их в кутерьме желаний и сомнений просителей и молча записывал в тетрадку ответы. Между приёмами глотал горячий чай, обжигаясь и дрожа от холода, и смотрел в щель меж шторами. На улице оставалась всё та же предгрозовая тишина.

Старик, надеющийся найти адвоката, способного отсудить дом у соседа…

Девушка, ищущая доктора, готового вылечить больную мать…

Женщина, разыскивающая пропавшего сына…

Сын, ищущий убийцу отца…

Люди…

Вопросы…

Ответы…

Лица приходящих сливались в одно — уставшее, молящее, надеющееся и даже готовое любить. Вопросы становились похожи, слова звучали неразличимым звукорядом. Вмораживалось в лёд сердце, с трудом прорывался воздух, тяжело двигалась рука… Как всегда.

Эр поднял голову, отрываясь от чая. На улице люди оживлённо разговаривали, суетились, шумели. Эр подкатил коляску ближе к границе штор и выглянул.

Зелёный «заряженный» джип бойко подъехал ко двору и встал недалеко от калитки. Охранители в белом спешно подтянулись к машине — каждому хотелось лично поздороваться с Отрезком. Только люди из «уазика» и противоположного дома не вышли — лишь мелькнули в окнах суровые бородатые лица.

Ещё из машины Отрезок начал громко здороваться с людьми.

Вышел, соскочил с подножки, словно молодой, словно не с сединою борода, и пошёл по дороге, рассылая приветствия окружившим людям. Зелёная форма, перетянутая ремнём в тонкой талии. Никогда не снимаемый берет. Военные ботинки с высокими голенищами. Да чёрная кожаная перчатка на левой руке — изувеченной, неловкой, за которую и получил когда-то ёмкое прозвище. За неё да за то, что каждое слово — сказал, как отрезал. Сильный, с уверенной улыбкой и блеском в глазах мужчина.

Старики и молодые, женщины и мужчины подходили ближе, тянулись. Он был защитой и опорой, послушным сыном народа и заботливым его отцом. И чувствовалось в каждом движении — точность и гордость мужчины, в чертах лица — внимание и уважение лидера, в одежде — опрятность и практичность солдата. Он являл собой силу и праведность.

Встал перед калиткой, сложил руки на груди и попросил пропустить его к чудотворцу без очереди по серьёзной надобности. Люди замахали руками, смутившись, сами показали на дом… Громко поблагодарив, Отрезок вошёл во двор. За его спиной, на улице, остался гомон и тихое облако гордости.

Поднялся на крыльцо, последний раз оглянулся на толпу, махнул рукой и, шагнув на веранду, дёрнул штору, закрывая вход. Повернулся к распорядителю и, посерьёзнев, коротко качнул головой. Мальчик тут же нырнул за ткань и исчез в саду.

Отрезок мрачно оглядел тёмную веранду, старый стол с завалом пустых чашек. Посмотрел на скукожившегося чудотворца, накинутый на ноги плед, мелко дрожащие пальцы на подлокотниках. Пробурчав что-то под нос, пошёл в комнатушку распорядителя, зашумел там чайником. Эр не успел расслабиться, как гость вынырнул из-за занавески, неся два стакана чая в старых подстаканниках с эмблемой железных дорог.

Сел на стул для посетителей и к поставленным на стол стаканам вытащил из кармана плитку чёрного шоколада. Сам он его не ел, но всегда доставлял к чаю — знал, что Эру нравится, и специально вёз в машине под струёй холодного воздуха из кондиционера.

— Ешь, пока не растаяло. — Он придвинул плитку по столу ближе.

Эр медленно потянулся, ощущая, как тело гудит, тянется, дребезжит ненастроенной струной, дотянулся до тетради, отодвинул её и только потом взялся за стакан и развернул обёртку.

— Как мать? Как сад? Как учёба? — спросил Отрезок, потягивая чай.

— Вот только давай без этого, — поморщился Эр.

— Давай, — согласился гость.

— Мы договаривались. И ты знаешь, что я не хочу, чтобы лилась кровь. — Эр поставил стакан и выпрямился в кресле. — Если ты начнёшь убивать, я больше не буду принимать людей!

Поджав губы, Отрезок исподлобья посмотрел на юношу и меланхолично покрутил за ручку подстаканник.

— Будешь принимать, — в конце концов, сказал он. — Или сам, потому что хочешь людям помогать, или заставят.

Эр стиснул подлокотники. Гордо вскинул острый подбородок:

— Ты заставишь?

— Зачем — я? — пожал плечами Отрезок. — Если я не справлюсь со своим долгом, и в этом мире, — он обвёл рукой вокруг, — исчезнет чудо, то меня не будет. Другие будут.

Эр закусил губу, хмуро взялся за стакан. Сказать что-то не успел. Отрезок с душой потянулся, вздохнул и, снова вернувшись к чаю, улыбнулся:

— Впрочем, речь не об этом… С чего ты взял, что русского убьют? Я специально подогнал милицию, чтоб без крови. Увезут его подальше, потом на границу доставят и пожелают доброго пути. Никто пальцем не тронет.

Эр, сглотнув, вцепился в стакан. Верил и не верил.

— Ага, поэтому за ними твои боевики на машине отправились!

Отрезок беззлобно усмехнулся:

— Заметил? Молодец! — И тут же посерьёзнел: — Только ирония неуместна. Именно для этого и отправились, чтоб уж точно ничего не случилось. Когда на одной стороне большая сила — другая не хочет войны.

— Или бросается, как загнанный зверь!

Эр оставил стакан и забрался с руками под плед. Ему страстно хотелось спрятаться, уйти, чтобы собраться с мыслями, с силами, и найти ту единственную золотую середину, на которой и можно строить мир.

Отрезок вздохнул, отводя глаза:

— Эри, ты ж знаешь, что я делаю всё для защиты мира. На совесть делаю. Я тут, рядом с тобой, потому что сам так хотел. Мог бы быть сейчас… — он замялся, потом просто махнул рукой, зная, что юноша поймёт, — в других местах. С другой миссией. Но я тут. Здесь мой дом, мой город, земля, где похоронены мои деды. И здесь те, кто мне дорог. И я делаю всё, что возможно, чтобы сохранить тут мир и сберечь данную нам благодать твоих чудес.

— От твоей охраны только хуже! — огрызнулся Эр. — Твои люди сами по себе провокация для войны! Ходят, высматривают, крови ищут! А мне опека не нужна. И защита тоже!

Эр сам понимал, что срывается. Что спокойный уверенный голос Отрезка, его почти светская манера говорить, выдающая столичное высшее образование, заводят его, заставляя чувствовать себя мальчишкой, капризным и критичным. Но ничего поделать не мог. Его накрывало волной тревоги и подавленности рядом с этим человеком. И только внутреннее убеждение, вера в то, что для мира нужны другие пути, заставляла спорить с тем, кого в другой ситуации он бы мог видеть своим учителем.

Исподлобья оглядев нахохлившегося юношу, Отрезок отхлебнул чая и покачал головой:

— Чудо — это огонёк надежды. Он пляшет на фитиле, дарит свет и тепло. Но если подует ветер или упадёт вода — чуда не станет. У него должен быть колпак. Стекло. Защита. Правильная защита. — Отрезок наклонился ближе и воздел палец, акцентируя мысль. — Если стекло не пропускает воздуха — огонь гаснет. Но если пропускает воду — тоже.

Отрезок помолчал, внезапно тусклым болезненным взглядом обведя тёмную веранду. А потом продолжил:

— Люди постарше и помудрее меня давно говорили — вывози его за город, есть хорошие места — никакая собака не проскочит. Но я отвечал — это его земля, это его дом, в этом саду копал землю его отец, здесь всё родное ему, пусть и бывшее когда-то враждебным. Я говорил — это чудо дано нам, потому что мальчик мог не вернуться сюда, мог уйти на север, к предкам матери, но он захотел прийти, он поверил, что мир и процветание здесь возможны, и за эту веру я буду хранить его способность говорить людям истину. — Он помолчал и глянул прямо в глаза: — Я делаю всё возможное.

— Возможное, — горько повторил Эр. — Только забываешь, что я пришёл, чтобы был мир на всей этой земле, а не для того, чтобы наступило благосостояние одного народа! Я не выделяю лучших и худших, для меня нет правых и неправых. Все — неправы! И все — правы. Понимаешь? Люди не могут в себе-то разобраться, на один свой вопрос ответить, а тут — миллионы вопросов! И все они, благодаря политиканам, журналистам, имамам и попам, находят неверные ответы! И гора множится! Появляются следующие вопросы, которые растут из неверных ответов и уже ничего общего не имеют с настоящими живыми людьми, с их болью! Я здесь, чтобы общаться с живыми. Понимаешь?

Отрезок хмуро покачал остатки чая в стакане. На миг подняв взгляд, кивнул.

— Ты не хочешь, чтобы я говорил с русскими, — закутываясь плотнее, продолжил Эр. — Но я хочу, понимаешь? Это для тебя они — враги, а для меня нет. Потому что тогда мне нужно признавать врагами всех. Нас с матерью отсюда камнями гнали, а потом на другой стороне, в лагере, избивали… Я хочу, чтобы был Мир. Настоящий. В котором не будет проигравших и победителей. Я для него вернулся. Сюда, где война даже тогда, когда кажется, что не воюют. А там, у родственников моей матери, войны нет. Я — такой вот, ни на что более не способный — там не нужен! Понимаешь?

Отрезок потёр шею, смахнул со столешницы невидимый сор и, глядя в ладонь, ответил:

— Верно, ты там не нужен. А здесь нужен. И потому Он направил сюда. В этом я вижу не твою волю — Его.

Эр вцепился в подлокотники:

— Я буду говорить для всех! Русских или нет, верящих в Бога, Аллаха или Дьявола! Как ты считаешь, что Он привёл меня в эту землю, так я считаю, что Он приводит ко мне страждущих! И против Его воли не пойдём ни я, ни ты!

Отрезок пожал плечами:

— Ты ж неверующий!

— Ты — тоже!

Чёрные глаза вскинулись с угрозой, наливаясь животной свирепостью. Мгновение Отрезок в упор разглядывал напряжённого юношу, а потом отвёл глаза. Эр знал, на какие вопросы его душа уже нашла себе ответ.

Резкий телефонный звонок прервал острую тишину.

Отрезок вытянул из кармана тонкий мобильный телефон и прижал к уху. С минуту слушал неизвестного. Лицо ничего не выражало. Только в конце губы дрогнули, выдавая напряжение. Кратко поблагодарил и сунул трубку обратно. Не в силах сдерживать движение, поднялся, прошёлся по веранде.

Эр, вытянувшись в струну, вглядывался в лицо гостя. Ждал взрыва. С первой же секунды почувствовал, что звонок принёс не лучшие вести и вести эти о «Смертнике». Но — что случилось там, на дороге, при передаче пленника? — оставалось загадкой. Убили его? Он убил? Мысли путались. Как всегда, когда нужно было задать «свой» вопрос, сердце отказывалось пылать, дрожа и прерываясь в ритме. На тенистой веранде родного дома, в саду цветущих яблонь и пионов, среди благополучия и безопасности он чувствовал запах крови.

Резко остановившись у щели меж штор, Отрезок чуть потянул полотнище в сторону и выглянул на улицу. Обернувшись к чудотворцу, сощурился:

— Ты говорил, что я встречу свой страх?

Эр подкатил коляску к другому разрыву меж штор и выглянул в щель. И тут же замер, едва вдохнув — мать оказывалась там, у боковой калитки. На самом рубеже.

«Смертник» — в запылённой одежде, с кровоподтёками на лице и руках, но живой и целый, — благодарил её, сохранившую его рюкзак и куртку. Мать испуганно жалась к калитке, стремясь сбежать от мрачных взглядов парней в белых рубашках. А те, словно за советом оглянувшись в сторону затемнённой веранды, стронулись со своих мест и неторопливо двинулись к пришлому.

Калитка хлопнула — мать, наконец, одёрнулась за забор. На мгновение замерла, смотря на «Смертника» — то ли прося прощения, то ли прощаясь. Он улыбался. Стоял, прижав к себе рюкзак и куртку, улыбался и не оборачивался на неуверенно подходящих парней. Мать, зажав ладонями лицо, убежала в дом.

И Эр почувствовал, как рассасывается остро подступивший к сердцу страх за самого дорогого и любимого человека на земле. Мать в доме, под его защитой. Теперь стало возможно подумать о другом.

— Он убил их? — сглотнув, спросил Эр.

Отрезок с упрёком покачал головой:

— Ты же знаешь.

И он действительно уже знал. Чувствовал. Леденящую душу тишину и спокойствие оседающей после взрыва взвеси… Но на руках «Смертника» не липла кровь.

Отрезок усмехнулся, как оскалился.

— Положил всех. Кого поломал — перевязал. Вызвал «скорую». Но никого не убил.

Эр представил себе на миг бешеное торнадо схватки, летящего таранной мощью «Смертника», страшную силу ударов, хруст костей, заглушаемый криками, и спасительное беспамятство для упавших. Содрогнулся. Он не мог понять возбуждения, охватившего Отрезка. Возбуждения, замешанного на странном восхищении в преддверье поединка.

«Смертник» проследил за ушедшей женщиной и, посерьёзнев, бросил вещи под куст у забора. Обернулся. Восемь молодых парней разом остановились, неуверенно перетаптываясь.

Очередь брызнула в разные стороны.

Отрезок задумчиво покачал головой, странно улыбаясь, и чуть повернулся к Эру:

— Он был сильным врагом… В год, когда тебя вывезли с беженцами, я убил его семью. Мать, жену и сына. Твоего тогдашнего ровесника. Так не должно было случиться. Но вместо него вышли они… А мины не выбирают.

Эр почувствовал, как немеет левая рука, деревенеет язык, а страх и тоска бешеным холодом опаляют живот и поднимаются выше, запуская ледяные пальцы в грудную клетку.

Юноши в белых рубашках, переглядываясь, снова двинулись к «Смертнику», а тот не глядя вытащил из-за спины широкий тяжёлый тесак. Встряхнул кистью, разминаясь. Исподлобья оглядел противников и начал, смещаясь, отступать на открытое место.

— Не надо… — попросил Эр, едва справляясь с комом в горле.

Отрезок задумчиво сказал, словно не услышал:

— Война не выбирает мишеней. Не понимает кодекса чести. Она даже не знает правил мести. Это другой мир. Другие законы. И когда идёт война, и ты действуешь по её правилам — ты знаешь, что ты — прав. И ты — жив. Но когда война заканчивается — в мире или в тебе, — оглядываешься и понимаешь, что настали другие правила. И в них ты неправ. А неправый человек — ненужный человек… Это и есть мой вопрос, Эри. И мой страх…

Отрезок оглядел Эра, скукожившегося на кресле, и вдруг озорно хлопнул его по плечу:

— Мир, мой мальчик, не соединение вопросов и ответов, а их вечное противостояние на границе человека. И потому так дорого твоё чудо…

Сжал напоследок плечо и, откинув штору, шагнул на крыльцо. Поднял руку, крикнул, призывая к вниманию и порядку. Охранители, ещё оглядываясь на русского, разошлись. А «Смертник» опустил руки и выпрямился, смотря на Отрезка. Оба встали, не таясь. Оба смотрели прямо. Оба имели оружие и не собирались пускать его в ход.

Отрезок двинулся первым. Размашистым быстрым шагом спустился с крыльца и прошёл до калитки. Там они и встретились, по разные стороны забора. Кровники. Встали. Замерли, разглядывая друг друга.

Посторонние люди, учёные долгим противостоянием, жались к заборам, парни в белом перетаптывались по сторонам, а из машин и окружающих домов глядели холодные оптические взгляды. И тишина настала такая, что, казалось, можно услышать, как выпрямляется потревоженная трава.

Губы «Смертника» тронула хищная усмешка:

— Я не по нраву твоим людям?

— Зачем ты пришёл?

— Как и все. За чудом.

Отрезок вгляделся в серые равнодушные глаза. В них не оставалось жизни.

— Он не делает чудес. Он отвечает на вопросы.

«Смертник» склонил голову, продолжив смотреть исподлобья:

— У меня есть для него вопрос.

Отрезок положил руки на калитку, словно готовясь рвануть её:

— Ты дашь мне клятву, что ничем не навредишь ему — ни словом, ни делом.

— Клятву? — медленно переспросил «Смертник» и отрешённым взглядом обвёл кроны цветущих яблонь за спиной врага. — И ты поверишь?

— А ты сделай, чтобы я поверил, — сощурился Отрезок.

Не отрывая взгляда от противника, «Смертник» потянулся к вороту рубашки и вытащил за старую пропотевшую верёвочку нательную серебряную иконку. Сжал в кулаке и, на миг опустив глаза, поцеловал.

— Клянусь.

Разжал пальцы, показывая почерневший от времени лик.

Отрезок долго молча вглядывался в фигурки матери и младенца. Потом склонил голову:

— Ты войдёшь и задашь свой вопрос, когда наступит твой черед.

«Смертник» отшагнул, давая противнику возможность выйти.

Открывшаяся калитка разделила их.

Отрезок прошёл мимо, почти прикоснувшись, но так и не взглянув.

Да и глаза «Смертника» прочно зацепились за яблоневый цвет…

Эр смотрел, как они расходятся — с напускным равнодушием на лице и скрытым напряжением в плечах — и понимал, что ничего не кончилось. Только началось. «Смертник» пришёл неспроста, и Отрезок приехал лично и узнал давнего врага тоже не случайно. И столько крови между ними, что ни один не отступит. Сейчас лишь передышка, лишь слабый вдох мира, здесь, на территории чуда. Но как только время вопросов пройдёт и наступит ночь, или когда «Смертник» уйдёт, перестав быть гостем — начнётся страшное. Смертника убьют, но его побратимы не простят этой крови. И вновь наступит время пороха и крови. И Эр может сделать только одно — постараться принять пришлого до заката, подарить ему ответ на сокровенный вопрос и пожелать доброго пути. И пусть ответ станет прощальным даром. Пусть он получит шанс уйти. Пусть беда минует хотя бы этот уголок земли… Пусть всё случится подальше.

Эр подкатил к столу и мрачно оглядел батарею пустых чашек. Кликнул распорядителя и указал на беспорядок. Пока вышколенный подросток занимался приборкой, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед тем, что он решил, требовался отдых. Сегодняшние чудеса могли сжечь все силы души и тела. С трудом настроился, прогоняя видения снежных смерчей. Перед взором поплыли далёкие горы, тяжёлые руки облаков и маревное солнце.

Когда стол заблестел, а в руку ткнулась новая чашка с горячим чаем, Эр выпрямился и открыл глаза.

— Зови! — сказал он.

Мир снова расслоился на вопросы и ответы, пламя и лёд.

Люди шли, неся в огне боль одиночества и страх понимания себя.

Снежный ветер вгрызался в тело холодом и болью.

Время глоток за глотком выпивало надежду.

К тому времени, как солнце тронуло горизонт, перед взглядом Эра уже дрожали красные пятна усталости.

— Сколько ещё осталось? — спросил он у мальчика, провожающего старушку за порог.

Сам Эр не давал себе поблажек и передыхов и уже давно не выглядывал во двор.

— Семь, — коротко ответил распорядитель.

Эр закрыл глаза. Сглотнул тяжёлую слюну с привкусом ментола. И понял, что не выдержит. Обрыв с сухостоем, снежные вихри с гор, острые хребты домов за спиной. И накатывающее страстное желание отступить, рухнуть, покончить с этим!

— Нет, — тихо сказал он. — Всё.

Распорядитель кивнул. Он и сам вымотался за прошедший день. Эр вяло улыбнулся мальчишке — всё, что тот заработал, как всегда, легко уместится в одном кулаке и будет потрачено большой семьёй за пару суток, но за этими несколькими бумажками он пойдёт к самому Отрезку и, может быть, его отметят…

Въезжая в кухню, Эр по запаху угадал ужин. Пахло ядрёными зёрнами гречки, ставшими от варки упругими, но не разварившимися и рассыпчатой горкой уложенными на блюде, а рядом — горошек, зелень, кусочек рыбы. И стакан ягодного морса, не охлаждённого, но со льдом.

Мать сидела, облокотившись на подоконник и уперев подбородок на кулак. Устало сгорбленная, но так и не переодевшаяся в домашнее. Всё то же длинное платье мягкого сиреневого цвета, те же неброские украшения и даже платок, спущенный с волос, но оставшийся лёгким шёлковым шарфиком лежать на плечах.

— Ма?

Она вздрогнула, обернувшись. Поднялась устало, разогнулась.

— Как ты, сынка?

— Нормально.

Эр подкатил к умывальнику и до упора открыл холодную воду. Сунул руки под струю, но тёплая, нагретая за жаркий день вода не принесла облегчения. Умылся, и показалось, что нырнул в стоячее озеро с уже позеленевшей поверхностью. Даже ощущение налипшей на лицо тины осталось. Ожесточённо вытерся грубым полотенцем, тщательно стирая влагу.

Подкатил к столу, посмотрел на горку зёрен и молча отложил вилку. Тошнило. Поднял глаза — мать сидела, зажмурившись, чтоб не расплакаться.

— Ма, — потянулся он. — Я поем, честно! Просто попозже, ладно? Ну, чуть-чуть… Ма?

Она открыла глаза и тут же спряталась в платок. Плечи затряслись.

— Мама… — Эр растерялся.

Мать сидела, сгорбившись, уперев локти в колени, а лицо в ладони. Густые волосы рассыпались, закрывая плечи. Бывшие когда-то золотисто-каштановыми, а теперь соломенно-седые, они на миг показались Эру языками уставшего огня, опавшими на землю, вывернутым от старости и боли цветком, страшным в своём нелепом желании не расставаться с лепестками…

— Мама. — Он подъехал ближе и взял её за плечи. Страх и трепет охватывал его, но более всего — понимание собственной беспомощности. Он, чудотворец, умеющий находить ответы на самые сокровенные вопросы, никогда не мог почувствовать, что гложет близких людей. Догадывался, но не чувствовал. И от того терялся и корил себя за эту слабость.

Мать плакала, а он прижимал её к груди, гладил выгоревшие поседевшие волосы и, стиснув зубы, смотрел на начищенный до блеска царапин бок старого чайника. Этот чайник он помнил с детства. Деревянную рукоять, взамен расколовшейся пластмассовой, когда-то сделал отец — вырезал из самшита, случайно оказавшегося под рукой. Отец умел работать с деревом. Из досок да веток получались чудесные вещи, наполненные солнцем и ветром, и Эру каждый раз казалось, что отец не режет — ласкает волокна, и те упруго прогибаются под лезвием и волей человека. И была в этом такая гармония, такая любовь ко всему миру, что хотелось с благоговением, как к святыням, прикасаться к узорчатым шкатулкам, шкафчикам и панно. Теперь ручка чайника рассохлась, обгорела, покрылась жирными тёмными пятнами и такая, — забытая, засаленная, — доживала последние дни. Надо бы поменять, но руки Эра так и не приучились к мужским домашним ремёслам.

Он гладил плачущую мать по волосам и думал о том, что, по сути, так и не стал взрослым, не стал мужчиной — защитой и опорой. И виной тому оказывались не ноги, отказывающиеся служить, не то, что рядом не было сильного, на которого мог бы равняться. Проблема скрывалась глубже и била больнее. Он был чудотворцем. Тем, кто создаёт чудо. Тем, кто не умеет разрушать. Но и не умеет постоять за себя и тех, кто дорог. Таких защищают другие. И первой — мать…

Мать… Ради него она стала одинокой старой женщиной, отдавшей всю нежность и немногие крохи сил на то, чтоб взрастить, чтоб дать возможность встать на самом краю, против гиблого ветра, ладонью, призывающей мотыльки ответов, распятьем, закрывающим шаткий мир, человеком, который не опускает рук… И теперь ему нечего оказалось отдать ей взамен.

Стукнула дверь и, вздрогнув от неожиданности постороннего звука, Эр обернулся.

— Можно?

Кирилл-Шепотун стоял в проёме, хмуро оглядывая происходящее.

Мать вскинулась. Испуганно дёрнулась, выскользнула из объятий сына и, спрятав лицо в платок, всхлипывая, выбежала из кухни. Кирилл едва успел отступить, пропуская её. Поглядел вслед:

— Помощь нужна?

— Нет, — хмуро отозвался Эр, отъезжая к окну.

Шепотун кивнул, подошёл, присел на гостевой стул.

— В ночь будет много нашего народу — не тревожься, — сказал он, — Постараемся не мешать. А я переночую у вас на веранде, если позволишь.

Эр молчаливо взглянул в окно.

Отсюда хорошо просматривалась улочка. Там уже парни в белом зазывали оставшихся в очереди просителей в соседний дом. Пару месяцев назад, когда людей стало приходить больше, чем Эр мог принять за день, Отрезок приказал поставить на дворике соседа домик для гостей. Там стали ночевать те, что приезжали из дальних мест, и не могли найти себе жильё на ночь. Но с некоторых пор и те, что жили неподалёку, предпочитали оставаться и дождаться рассвета здесь. Многие ночевали тут, чтоб не пропустить очерёдности. А кто-то просто хотел быть рядом с чудом. Подчас это помогало самому найти свои ответы…

— Я могу отказать?

— Нет, — ответил Шепотун.

Эр с трудом усмехнулся — хотелось выть.

Парни в белом подходили к людям и показывали на домик, где женщины уже зажгли лампы, разложили спальные одеяла и теперь выносили нехитрое угощение. Люди с благодарностями шли на ночлег. Звали всех, кроме… «Смертник» сидел в стороне, под кустом облюбованного боярышника. Он не ждал приглашения и привычно располагался на ночь. В небольшом рюкзаке не хватило места для спальника, но хранилась краюха чёрного хлеба, банка тушёнки да бутылка с водой. Разложив нехитрый ужин, «Смертник» устроился, достал перочинный нож и взялся по-походному наскоро выстругивать ложку.

— Раз это от меня не зависит — меня и не спрашивай, — ответил Эр.

— Хорошо. — Кирилл поднялся. — Спасибо. Спокойной ночи.

И вышел.

Эр смотрел, как свет заходящего солнца золотит свежую стружку, выходящую под длинными движениями ножа. Как поблёскивает пот на лбу, как горят цветы на ветках, как сереет небо…

Он видел ответ, которого не просил…

Страх Отрезка — пришедший враг, не забывший своей потери, не изживший боли. Кровник. «Смертник» пожелает узнать имя убийцы его семьи, а Эр ответит, не сможет не ответить, не захочет…

Но боялся матёрый волк не за то, что спросят с него за смерть невинных. Он не страшился ни тяжёлых ран, ни жестокой смерти. Боялся за него, мальчишку-полукровку, принесшего его земле чудо… Больше всего на земле страшился, что кровник пожелает не смерти врага, а гибели того, кто дорог для убийцы его семьи. Око за око. И этот страх — животный, дикий, пронзающий не только существо, но и пространство вокруг, — принуждал его к страданию, требовал действий, не позволяя терзаться ожиданием. А это значит…

Эр стиснул зубы.

За спиной раздался тихий шорох длинного платья. Ласковые усталые руки упали на плечи.

— Они убьют его, — тихо вздохнула мать. — Отрезок не даст ему прийти к тебе.

Эр, не оборачиваясь, накрыл руки матери ладонями. Её тонкие холодные пальцы дрожали. Он вдруг вспомнил, как днём она каким-то чудом сохранила вещи пришлого и, страшась за себя и его, всё-таки вышла из дома через боковой вход, чтобы отдать их. Или, может быть, чтоб просто ещё раз увидеться…

— Нет, — мягко ответил он. — Я говорю тебе — никто его не убьёт.

Она всхлипнула. Напряжённые губы тронули макушку Эра. Мать поцеловала туда, где больше всего серебрилось седины — в старый шрам. След единственного камня, который вошёл не в её тело, единственного, который она пропустила. И до сих пор не могла себе простить темноты перед глазами, слабости рук и потери сознания… За одно благодарила небо, что уже не видела, как проламывается от тяжёлого удара голова её сына.

— Позови его, — сказал Эр, отпуская холодные от долгого плача ладони. — Я приму его сейчас.

Она не стала спорить. Накинула влажный ещё платок на голову и ушла.

Эр глядел в окно, следя, как мать проходит, привычно хромая, по саду, как, оглядываясь на настороженных парней в белом, открывает калитку. Она не осмелилась выйти на улицу. Только окликнула по имени. Чужак поднял голову и, стряхнув с коленей опилки, встал. Подошёл. Они обменялись парой слов. И «Смертник» взглянул на окно. Эр знал, что со света его не видно, но всё равно напряжённо вжался в кресло и вцепился в подлокотники. Серые глаза пришлого оставались безучастными глазами убийцы, нашедшего цель. Долгое мгновение Эр боролся с собой, под странным взглядом заставляя себя выпрямиться, а потом, преодолев трусость, резко крутанул колёса. Коляска рывком подкатила к окну и врезалась в стену. Эр наклонился, потянулся вперёд. Теперь тот, на улице, мог видеть его лицо. И знать, что он не боится.

«Смертник» едва заметно усмехнулся и, кивнув ждущей женщине, отошёл за вещами. Быстро побросав в рюкзак разложенные харчи, подхватил с травы куртку. Он был готов — хоть на приём, хоть в дорогу. Мать повела его тропинкой через сад, в обход веранды.

Эр развернул кресло к двери и стал ждать. Скользящий по пространству взгляд зацепился за неубранную тарелку с гречкой, к которой так и не притронулся, за резные дверцы шкафчиков, провисающие на старых петлях, за поломанную столешницу возле рукомойника, за неперестеленные скрипучие полы… Накатил стыд за оставленный без присмотра дом, забывший о том, что такое руки хозяина. Обидно стало, что не успел ни научиться быть хозяином, ни привести в божеский вид дом для матери. А теперь уже и вряд ли успеет. Сегодня — как бы оно ни вышло — ему уже не успеть ничего. Смертник ли нанесёт удар мести, сам ли себя сгубит, переутомившись от чудес…

«Смертник» остановился в проёме.

— Можно? — спокойно спросил он. Серые безучастные глаза смотрели исподлобья.

— Проходи! — Эр почувствовал, что губы пересохли. Страстно захотелось их облизать, но показывать слабину перед чужаком не стал.

Пришлый прошёл, сел на стул, опустил возле ноги рюкзак. Молча огляделся. Цепкий взгляд, казалось, подмечал все мелочи домашнего быта семейства — от узорчатой вышивки полотенца до спрятанной за занавеской иконы.

— Ну? — поторопил Эр.

Взгляд «Смертника» скользнул со стены и упёрся в горло юноши. Словно пулю приготовил. Голос стал равнодушным:

— Ты отвечаешь на вопросы…

— Отвечаю.

«Смертник» удовлетворённо кивнул.

— Если они правильны! — добавил Эр. — Я отвечаю на самые главные вопросы человека. Те, которые идут от сердца. Которые его сжигают.

Ненадолго задумавшись, «Смертник» спросил:

— Ты видишь вопросы?

Эр напряжённо усмехнулся:

— Обычно — да.

— И мой?

Наткнувшись на острый серый взгляд, Эр всё-таки облизал губы. Покачал головой:

— Нет. Не вижу.

«Смертник» отвёл глаза.

Словно бросаясь на остриё, Эр продолжил:

— Я мог бы сослаться на усталость тяжёлого дня… Но всё не так. Обычно я чувствую вопросы людей сразу, как только вижу их. Но твой — не чувствую. Совсем. Тебе придётся самому задавать его.

Говорить о том, что усилие, требующееся, чтобы отыскать вопрос просителя, отзывается в его теле болезнью, не стал — не нужно это пришлому.

— Хорошо, — спокойно отозвался «Смертник». — Существуют правила?

— Да. — Эр снова облизал губы и выпрямился. Страх ушёл. Он снова был чудотворцем. Сердце, гулко бьющееся во внутренней пустоте, ныло, готовясь принять удар ледяных копий. — Я отвечаю, где ты можешь найти то, что ищёшь. Я называю человека и место. Тех, кто нужен для решения твоей проблемы.

— Или тех, кто является проблемой?

Внутри ёкнуло. Он угадал верно.

Эр сдержанно кивнул:

— Или. Но эти вопросы я не люблю. Они не решают настоящей проблемы человека. Потому, отвечая, я всегда закладываюсь на то, что человек передумает.

— И случается? — поинтересовался «Смертник».

— Бывает, — коротко отозвался Эр.

Насмешливый взгляд «Смертника» разозлил его. Эр выпрямился, жёстко вцепившись в подлокотники, подался вперёд и быстро заговорил, глядя в упор:

— Ты думаешь, моё чудо в том, что я знаю всё? Я ничего не знаю! И ничего не умею! В том-то и дело, что ничего я здесь, в этом мире, не умею! Но земля, люди, человечество — это один мир! И я это вижу. Единственное моё чудо — я вижу то, на что вы закрываете глаза. Но у меня мало времени и сил! И всё, что я могу, как зрячий рядом со слепыми — подводить вас друг к другу! Подводить, давать вам руки друг друга, связывать в единую цепь, в один хоровод! Всё, что могу — дать понять, что вы не одни, что рядом тоже слепые, одинокие и израненные такими же слепыми! Дать вам почувствовать других и этим научить тому, что всё вокруг — живое! Живое, слышишь?!

Эр выдохнул, откидываясь. Стало тоскливо — перед кем душу открывал?

«Смертник» задумчиво отвёл взгляд. Долго молчал, обдумывая или давая чудотворцу успокоиться. А потом посмотрел в упор и улыбнулся. Открыто. Как улыбаются своим.

И в груди Эра грохнул ледяной взрыв. Сотнями лучей пронзил нутро, выжег холодом, пропалил болью, сбил дыхание. Но — мир обрёл многослойность. Человек, сидящий перед ним, стал, наконец, грудой вопросов и ответов, грудой хаотичной и страшной, словно развалившийся дом, ещё дымящийся от долгого пожара, но уже весь покрытый толстым слоем пепла. Белого на чёрном.

Сизые губы Эра скривились, внутри забилось, запульсировало в венах понимание. Слой за слоем он видел вопросы без ответов. И, понукая время, задыхаясь от ледяного ветра в лицо и холодного камня внутри, заторопил:

— Спрашивай! О докторе, который сумеет вытащить осколок! О брате отца, который уехал двадцать лет назад и не вернулся! О том, кто сможет расследовать дело о твоём увольнении! О побратиме, который пропал без вести! О человеке, который убил твою семью!..

Задыхаясь, рванул ворот и так свободной рубашки. Опустил голову, стремясь продышаться. Сжал пальцы в единый ком. Когда сердце выровняло ритм, яростно, словно заваленный живьём рудокоп, стуча в ледяную корку, он вновь посмотрел на гостя.

Глаза «Смертника» снова были пустыми. Мёртвыми.

— Давай, — очень тихо попросил Эр. Словно добивающего…

«Смертник» кивнул и потянулся вперёд, упёршись локтями в колени.

— Я хочу спросить… — неторопливо начал он. — У меня была семья. Дом. Женщина. Сын. Служба. И был смысл жизни… Я потерял всё.

Глаза. Серые, словно чёрная груда, покрытая пеплом.

Эр замер, предчувствуя в страшной груде тот самый, последний слой вопросов, до которого ему так и не хватило сил дотянуться душой.

— Так вот, чудотворец… Ты находишь людям тех, кто может решить их проблемы. Может поддержать, помочь… — «Смертник» усмехнулся, но глаза остались больными и страшными. — Найди мне тех, кому я нужен. Понимаешь? Не тех, кто нужен мне — тех, кому нужен я.

Холодный ветер ударил в лицо. Заскрежетала по наклонной неба ледяная лавина… И выжег вопрос:

— Скажи мне — где их искать? Куда мне идти?

Эр снова стоял на обрыве. Ангел, танцующий на игле. На самом краю.

Снежные веретена ветра мчались на него, ускоряясь. Мерзлые осколки врезались в тело сотнями стрел, кололи, резали, кромсали… Снег и ветер залепляли рот, ноздри, не давая воздуха для вдоха и не позволяя крику вырваться. Вихри сбивали с ног, шатая на самом краешке обрыва. И он устал… Не холодные атаки и не собственная слабость, а рухнувшая надежда сломали его. Сердце сбилось раз, два… Нога соскользнула с заснеженного края и он полетел. Спиной вниз, на острые гребни крыш…

Мгновение — перевёрнутое чёрное небо над головой. И — руки.

Горячие руки, потные от долгого бега в гору, сильные, тренированные и уверенные. Крепкие ладони вцепились в истерзанные предплечья, ухватили, почти сминая. И потащили наверх. Навстречу ветру и снегу. Навстречу жизни.

— Давай, пацан, давай!

Сердце стукнуло раз… два…

Эр открыл глаза. Воздух пропах снегом и нашатырным спиртом. На языке знакомая горечь и холод… Где-то далеко, на грани с бесконечностью, плачущее лицо матери. Дальше, много дальше — тёмные размытые фигуры — Шепотун и Отрезок. Оба с опущенным оружием. От обоих веет смятенностью и вниманием.

Ещё вдох, ещё удар сердца и мир обрёл чёткость.

«Смертник» держал его за плечи, тревожно заглядывая в глаза:

— Ну, ты как?

Серые глаза светились, словно подтаявшие ледяные крошки…

Эр пошевелил губами, с трудом выдыхая на ощупь найденный ответ:

— Ты пришёл.

## Поэзия. Берман Евгений

Берман Евгений

Солдат

> I don't need no arms around me

> And I dont need no drugs to calm me.

> I have seen the writing on the wall.

> Don't think I need anything at all.

> (Pink Floyd, “The Wall”)

Возвратился солдат с войны —

Жив-здоров, чего же еще,

Раз вернулся, так надо жить —

Как-нибудь и зачем-нибудь.

Он лежит и глядит в экран,

Сигарета дрожит в руке,

А с экрана — все та же кровь,

И все тот же у крови цвет,

И опять параноик-вождь

Разевает поганый рот,

И толпа все так же страшна,

И все так же един порыв,

И на весь одичалый мир

Размахнувшись серым крылом,

Неприступно стоит стена,

Отделившая всех от всех.

И разбит на куски экран,

И подруга воплем зашлась,

И летят осколки окна

На полуночный тротуар.

Санитары. Носилки. Бред.

Наклонился над койкой врач.

Озабоченность на лице

И нацелился в вену шприц.

Зря стараешься, эскулап,

Этот парень убит давно —

В развороченном блиндаже,

С телефонной трубкой в руках.

А над ним синева и свет,

А вокруг уже тишина

И в застывшей той тишине

Слышно, как облака плывут.

Ты спасай не его, а нас,

Это мы смертельно больны.

Только врач не может понять,

Он такой же, как ты и я,

И стена все так же стоит,

Даже трещинки нет на ней…

…Возвратился солдат с войны…

## На десерт. Разов Олег. Женская тема

Я никогда не писал ничего подобного, и когда редактор предложила мне сочинить эту статью, я не на шутку напрягся. Если не сказать, струхнул!

Значит ли это, что во мне не хватает мужественности — принять вызов и выйти из него победителем? Или, по крайней мере, не побежденным… Или хотя бы не опозориться.

А может, ничто человеческое мужчине не чуждо, страхи и слабости одолевают каждого, и подгонять всех под эти трафареты и лекала — «вот этот кремень! Он мужик! А вот этот мягкий какой-то… Он тряпка» — не правильно?

А что ж тогда правильно? Как определить критерии настоящего мужчины?

Давайте не будем говорить сейчас об ответственности и обязательности — выполнять обещанное и не опаздывать к назначенному часу не являются характеристиками «настоящего» мужчины, это характеристика просто нормального человека любого пола. Давайте не будем говорить также о том, что настоящий мужчина всегда пропустит женщину вперед, передвинет шкаф и поднесет тяжелые сумки. Это всего лишь вопросы воспитания и физвоспитания — множество мужчин таят в себе достойные восхищения огромные силы, но без малейшей возможности помочь кому-то физически, будучи прикованными к инвалидным коляскам; а отъявленный негодяй может быть бесподобно учтив, подавая руку женщине, или переводя через дорогу старушку.

Но что же нам остается? Какие еще критерии… Волосы на груди и способность держать темп в сексе? Большой размер… ноги и любовь к убийству зверя на охоте? Смешно.

Женщины воскликнут: а как же самое главное?! Отношение к детям, жене, матери!

Ха! Да при чем тут! Это скорее обусловлено поведенческим стереотипом, вынесенным мужчиной из детства, из своей семьи, подсмотренным у мамы и папы. Ведь как судить двух мужчин, один из которых жесток в семье и строг с домашними, а другой сюсюкает с детками и подчиняется жене? Тот, первый, — настоящий, а второй — искусственный? Тоже смешно.

И только если собрать их всех вместе, строгих и ласковых, мускулистых и не очень, волосатых-чернявых, голубоглазых-улыбчивых, брутальных-уверенных, субтильных-нерешительных… собрать, повернуть их лицами в одну сторону и показать, допустим, как по пригорку идет на них танк с крестами, а «позади Москва», и вот тут, думаю, все станет ясно. Только здесь, в общем окопе, они станут собой. И возможно, кто-то плачущий перед телевизором в финале мелодрамы, первым рванет чеку и прикроет того, брутального с квадратным подбородком, рассекающего по городу на байке, а сейчас спрятавшемся на дне траншеи. А может, наоборот. И брутальный байкер плечом к плечу будет до смерти стоять вместе со щуплым очкариком.

Отношение к врагу — вот главный критерий.

Стоит добавить только, что «враг» в нашем случае — довольно широкое понятие, это не только фашист на танке, но и, допустим, хулиган в подъезде, и нужда, и болезнь… Да мало ли врагов у человека.

Я написал это, закрыл комп и поехал в баню.

И там, в самом мужском месте на свете, я задал вопрос о «настоящем мужике» своим старым друзьям, с которыми хожу в походы, праздную праздники и каждую пятницу парюсь в бане уже почти двадцать лет.

— Настоящий мужик — это честь, — сказал первый и добавил подробную сопроводиловку.

— Настоящий мужик — это порядочность, — сказал второй и тоже добавил сопроводиловку.

— Настоящий мужик — это я, — сказал третий, — потому что я добытчик, защитник и семьянин.

А четвертый сказал так: «А по моему, парни, это какая-то гендерная ху…я, которую придумали бабы для манипуляций!» И все мы рассмеялись. Смеялись громко, потому что никто не смог вспомнить, говорил ли он хоть когда-нибудь с другими мужчинами на тему «настоящий мужчина».

Мы посмеялись и больше к этой теме не возвращались.

Это не наша, это женская тема…

## Анонс следующего номера

# Примечания